Шелест лепестков Надежды

      Дни для юной девы тянулись ужасно долго. Вечером она ложилась спать в чужую кровать одна, наутро просыпалась от скрипа двери. Вставать приходилось рано, ложиться спать — поздно. Она не могла позволить никому увидеть свою усталость, не могла дать слабину. Ей оставалось натянуто улыбаться будущей родне. А как иначе? Она должна понравиться тем, с кем ей предстоит прожить долгие лета. Но как бы дева ни старалась всем угодить, её не покидало ощущение: насильно мил не будешь и, сколько ни старайся, любви ты так и не заслужишь.       На третий день Людмиле надоели вопросы: «Что мне сделать?», «Помощь требуется?» — это Варвара поняла от одного взгляда, коим Людмила окатывала её каждый раз, стоило только раскрыть рот; она и не раз огрызалась, вздыхала от вида весты. Ефим же напрочь старался избегать Варвару. И даже когда та пыталась с ним заговорить, он пропускал любые слова мимо ушей.       «За что?» — в душе кричала Варя.       Это было даже хуже, чем издевательства Василисы. В отличие от будущей родни, она хоть напрямую говорила, что ей было не по нраву, а не воротила нос и не делала вид, словно её просто нет.       «Всем плевать на меня, — её мысли подтверждала холодность того, кто был с ней одной крови: её отца. — Хоть бы спросил, что у меня на душе, — разве он спросит?»       Варвара усвоила урок: в мыслях отца нет ей места, как и в явной жизни. За последние дни она в конец потеряла надежду на лучшее будущее. Варвара навсегда останется чужой, никому не нужной — ни мужу, ни родным.       «Это наказание?» — лезли вопросы в молодую голову всякий раз, как только она прикасалась к подушке. Вспоминая короткую жизнь, Варвара не могла найти ответа: дело в ней? Или окружающие настолько слепы, раз не видят её доброты за непримечательной внешностью? Всё пошло ко дну после смерти матери. Отец девушки не дождался и сорока дней, как взял в жёны Василису. Новая жена родила Владу сыновей. Наследников… Его гордость, его сыновья, а она? Кто она? Всего лишь дева. Её выдадут замуж, и никто не вспомнит о ней.       Никто…       Даже братья. Они не питали к старшей сестре тёплых чувств. Сколько же в их словах было презрения к ней и чувства превосходства к себе. Они ужасно самолюбивы и избалованы. Такие дети отцов своих погубят желаниями своими, а матерей загубят капризами.       Братья были горды тем, что явились на свет белый наследниками. Варваре казалось: они не умеют уважать старших, не умеют благодарить. Единственное, что у них хорошо получается, так это бояться родную мать и издеваться над слабыми. Над Варей они подшучивали, не раз наговаривали на сестру, за что та получала от мачехи.       — Избалованные дети! — вырвалось из уст Вари однажды. Хотя называть братьев детьми было сложно. Старший всего-то на три года младше сестрицы. Младший — на шесть.       От слов девы младший брат взглянул на неё. В тот миг Варя могла заметить, как вены на лице брата выступают. Горячий, прожигающий взгляд вцепился в сестру.       Варвара смотрела на него в ответ, боясь отвести очи или вздохнуть. Вот-вот юноша вцепится ей в шею. Повалит на пол. Убьёт. За грубость. За замечание.       Какое благословение: отец разрушил страхи дочери. Он искал детей своих, чтобы позвать за стол.       «Все мужчины одинаково высокомерны, глупы и жестоки», — считала Варвара до того дня, когда впервые не встретила Славу. Юноша казался ей вежливым, добрым, несчастным, как она сама. Ох, если бы она знала, что сердце его не растопить: оно занято другой. Особой. Тогда бы осмелилась она дать своё согласие? Нет. Проще было бежать из дому.       Проще, когда нет страха.       «Опять я её раздражаю».       После ранней уборки Варя спросила Людмилу: «Помочь вам в готовке?», на что в ответ ей было сказано: «Не стоит». Тогда Варвара взялась за вышивание, устроившись в садике. Она нашла себе укромное местечко. Уселась прям на зелёную траву, поджала под себя ноги.       От приторного запаха цветов ей хотелось прикрыть нос. От зелёного мирка, в котором росло множество как трав, так и цветов, Варваре хотелось отложить вышивание да смотреть на малые красоты. Ей почти это удалось. Удалось позабыть обо всём и насладиться блаженством давно желанной тишины. Печально, но желаемое шло столь быстро, что от забвения остались лишь крупицы.       — Хоть притворись, что рад мне.       Варя замерла, услышав голос. Она сжала в руках ткань, рассматривая всё кругом, пыталась понять, кто же это произнёс и, самое главное, где он.       — Я притворством не увлекаюсь, — Варвара знала хозяина слов. Слава.       «Кто это с ним?»       Варя поняла: в роще малины притаились болтуны.       — Какая милость, друг мой.       — Может, ты прекратишь языком чесать и поможешь мне? — тон юноши выдавал недовольство.       — И как я должен тебе помочь? Украсть у тебя жену?       «Жену? Они обо мне?» — Варвара с детства усвоила правило: не хочешь услышать лишнего — не подслушивай, но чем откровеннее становились беседы, тем сильнее любопытство овладевало ею.       Возможность, которую не стоит упускать. Возможность узнать, что о ней думает Слава.       — При чём тут это?       — А что ещё? Ты не хочешь жениться, но девку тебе жаль больше самого себя.       — Жаль… — подтвердил Слава.       От грузости слов Варя ахнула. Она представила, как светлое лицо её жениха мрачнеет.       «Жаль… »       Так вот что. Жалость — это единственное, что испытывал к ней Слава. Ни крупицы симпатии, ни крошки дружбы.       — Было бы лучше, если бы ты прислушивался не только к голосу долга. Чем тебе твоя жена не нравится? Красивая.       «Красивая?» — Варвара ахнула. Впервые после смерти матери её назвали красивой. «Красивая…» — про себя повторяла дева. Кончиками пальцев она коснулась щёк. Горячие.       — Ага.       — Ага?       — Красивая? — в голосе жениха слышалось возмущение.       — Тебя мой комплимент разозлил?       — Нет, — теперь в голосе Славы Варвара услышала детскую обиду.       Повисла тишина.       — Чего? — не выдержал юноша.       — Можно я тебя укушу?       — По-твоему, это приемлемо?       — Знаешь такую поговорку: зубы чешутся?       — Так почеши их о кору! — звонко ответил Слава.       «Так вот ты какой», — подумала девушка. Она сложила ладони на колени, тихонько вздохнула да глянула на кусты малины.       Тишина.       Ещё пару минут Варвара просидела, как мышка, боясь пошевелиться. Было бы неловко, если её застали за подслушиванием.       Когда девушка окончательно убедилась, что они ушли, подхватила кусочек ткани с иглой и поспешила в дом.       

***

      Она могла остаться, могла спросить, мила ли ему эта девка, что представилась его будущей женой. Могла, но не стала.       Как? Как он посмел её обмануть? Снова…       Глупая дева.       Глупый юноша.       — Себя жалеешь? — властный голос принадлежал старой знакомой, теперь в нём не было ни упрёка, ни насмешки. Нотка печали засела в нём, неприятно ударяя по слуху.       Дева скользнула ладонью по тёмной коре. Когда-то в этом лесу был пожар. Ей повезло. Она не застала огненное пекло, но слышала рассказы о спрятанных за дымом небесах и громких криках лешего. Теперь всё позади, бедствия ушли, остался мир, но даже с рыхлой почвой фермер думает о будущих посевах, как думает Полынь о покое.       — Жалею, — Надежда почесала измазанную ладонь. Сажевые метки — так в народе называют следы от пожара. Древо мечено. Рука замарена.       — Ты могла бы исцелить его.       По хрусту лесной почвы Надежда поняла: наставница приближалась к ней. Медленно. Ещё шаг, и она снова окутает её руки прутьями обязательств и заточит в гробу.       — У меня не так много сил, как ты думаешь, — Надежда долго не решалась повернуться к наставнице, чтобы заглянуть ей в глаза после стольких лет.       — Не так много? — с насмешкой сказала та. — А кто из нас от обиды решил испепелить своего наставника и возлюбленного?       — Я ошибалась. Ты это хотела услышать? — Надежда развернулась. Она выдохнула и посмотрела прямиком на Полынь. — Я совершила ошибку. Снова…       Полынь смотрела на ученицу внимательно. Не было в этом взгляде ни ненависти, ни злобы, ни презрения. Надежде могла бы прочесть её мысли, но разве ей хватит на это сил? Разве Полынь позволит ей это сделать?       — И почему ты так глупа?       «Глупа? Глупа?!»       — Какой родилась.       — Какой стала, — Полынь направилась к старому дереву. Когда она коснулась сажевой метки, её губы дрогнули: — Никто, награждённый силой, равной мне, не смеет исцелять меченые деревья и гиблые места. В первую очередь они служат напоминанием людям о том, что было раньше, и предупреждением о том, что может случиться. Ты же с детства хотела вылечить всех людей и исцелить мёртвое. После твоей интрижки с тем жалким людом, что звал себя величайшим колдуном, твоё мировоззрение изменилось. Ты больше не хотела созидать — ты хотела разрушать, но, когда у тебя появилась возможность отомстить, не смогла.       — Я осознала: этим мир не исправить и легче мне от мести не станет.       Полынь улыбнулась.       — Я рада. Ты всё же пошла по пути света, — наставница опустила очи на нежный наряд ученицы. — Тебе идёт, но могла бы не добавлять столько чудес в людское творение. Подарок же.       Спустя пару дней после расставания с юношей Надежда смогла вновь почувствовать на лице улыбку.       — У хозяйки леса больше нет дел, кроме как следить за мной?       — Не преувеличивай, — задрав нос, сказала Полынь. — Я следила, но не за тобой, а за юношей. Столько бед с ним: то к русалкам угодит, а те его в чужое царство отправят, то в Двойницу ему не сидится, пришлось к нему птицу мою отправить. Ещё и Кикимору просить сопроводить его в безопасное место.       — Зачем ты за ним следила? Я думала, ты мечтаешь нас разлучить, — спросила Надежда, отпрянув от древа.       — Ты слишком плохого обо мне мнения, моя дорогая. Глупый юноша — потомок того, из-за кого моё, пусть и не родное, дитё было проклято, — он должен был только снять с тебя проклятье, сыграв тебе, но я и не думала, что он растопит твоё сердце.       — Наставнице больше не о чем переживать. Эта ученица наконец исполнит свой долг и станет новым хранителем леса.       — Ты могла бы пойти к нему.       Надежда замерла, не в силах сделать и глотка воздуха. Пойти к нему? Разве бы та Полынь, которую издревна знала Надежда, сказала бы такое?       Надежда сделала неуверенный шаг назад. Она качнулась, едва не упав.       — Зачем? — глядя в чужие очи, молвила она. — Он ведь не пошёл за мной ни в этой жизни, ни в той, — голос стал слабее и почти превратился в шёпот, напоминающий шелест лепестков на ветру. Речи — листья, мысли — ветер. Именно он бушевал в голове, что казалось: нет ему конца.       — Тебя так заботит то, что не сделали ради тебя, — Полынь выждала, когда грудь девушки дрогнула. К счастью, ей не пришлось долго ждать, ведь пылающий в ней ураган съедал её изнутри. — А ты? — продолжила она более мягко, отчего её властный голос вдруг стал напоминать материнский. — Что ты сделала ради него?       Ничего.       Надежда оступилась. Она бы упала, если бы не древо за её спиной, чьи ветви будто ожили и потянулись к ней, чтобы поймать.       — Он… он бы не выбрал меня… — голос дрожал, выдавая тихие всхлипы.       — Люди борются за своё счастье, а не ждут его, — в словах Полыни Надежда уловила сожаление, такое чуждое её наставнице, что деве начало казаться: а не вселилось ли нечто в неё?       — Это время тебя изменило?       Полынь покачала головой.       Ветви деревьев закрыли собой яркие лучи солнца, позволяя прохладе поселиться гуще. Но как бы лес ни старался укрыть своё дитя, оно по-прежнему чувствовало жар и усталость. Ноги мгновенно потяжелели и ослабли. Спина напряглась, а голову сдавил мучительный обруч.       Она снова нуждалась в сне, как когда-то в юности, до овладения данной ей силой.       «Я слабею», — вмиг поняла дева.       Сквозь мутную пелену перед глазами Надежда видела складку между бровей Полыни и мечущийся по ней взгляд.       Полынь не подошла.       Уходя, она сказала:       — Ты вольна поступать так, как желаешь. Станешь новым хранителем, будешь сильна и красива. Ты можешь быть слабой, но любимой, можешь стать сильной и одинокой. Только помни: все беды можно решить словами.       «Ох, если бы слова решали беды, — подумала Надежда, — я бы не была одинока», — прикрыв очи, она коснулась двумя пальцами брови, пытаясь унять боль. Не вышло.       Она и впрямь слабеет.