Шелест лепестков Надежды

      Подготовка к торжеству не составила много времени. За день семья с помощью соседей и друзей приготовила ближайшую полянку к пиршеству. С утра в день праздника невысокая калитка была настежь открыта — так ограда превратилась в проходной двор. Каждый так и стремился поздравить молодых, и каждый, войдя в дом, спрашивал: «Где жених прячется?» А прятался Слава в своей комнате, то и дело вздрагивая от голосов. В особенности ему стало не по себе, когда в доме появился сельский староста — понял это юноша по его речивости.       «Голос лидера», — думал Слава, слыша каждое слово. Он поморщился, когда до слуха его дошёл вопрос: «Что это он у вас спрятался? Как девка!»       — Сам ты девка, — обиженно проворчал он.       Что правда — то правда, Слава и впрямь не то чтобы заперся в комнате, но просто не хотел из неё выходить. В особенности когда он представлял толпу людей за праздничным столом, во главе которого сидел он и Варя. Сразу сердце начинало биться, больно ударяясь о рёбра.       «Они все считают меня позором, считают: я далёк от здравомыслия. Зачем пришли? Все пришли…» — Слава шумно выдохнул. За окном виднелась крайняя к селу полянка, всё же их дом стоял на окраине, а ещё хорошо виднелись накрытые столы и сброд сельчан.       — Чтоб мне провалиться… — сглотнув последние слова, Слава отошёл от окна. Он присел на кровать, уставился в одну точку и замер.       Вот что значит «Раз гуляем, то всей деревней».       Слава не раз бывал на таких гуляниях. В основном всё село собиралось отпраздновать союз или провадины местных девок. Но одно дело — быть гостем: сидишь себе спокойненько, медовуху попиваешь, а другое дело — быть виновником торжества.       «Нужно не терять вида», — Слава пощупал голову, проверяя, не торчит ли где петух.       «Нужно со всеми быть приветливым», — Слава улыбнулся.       «Нужно со всеми разговаривать», — он сглотнул слюну.       «Нужно целовать Варвару», — юноша провёл пальцами по губам.       Последняя мысль поднимала температуру. Это смущало и пугало одновременно. Как вообще можно целоваться перед… людьми… множеством людей, да и как он мог прикоснуться к чужим губам…       От каждой дурной мысли сердце колотилось, будто хотело сбежать к той, особенной, к той, чьё сердце распалось на осколки, — и всё из-за него. Сегодня празднество. Сегодня ломаются три жизни…       «Какой же я отвратительный», — выдохнув, юноша потёр шею.       — Вот бы вернуться в детство, когда не знал, что такое долг и ответственность… — договорить не вышло. Тяжёлый стук, будто на пол бросили камень, едва не породил на голове юноши седые пряди.       — Отец? — осторожно спросил Слава, рассматривая дверь.       Тишина.       Но что же это было? Гости буянят?       Ответ не заставил себя долго ждать. По полу покатилась жемчужина. Влетев в сапог, она остановилась.       — Подарок водяного. Как он… — Слава ловко подобрал жемчужину, покрутил, затем взгляд его метнулся к двери.       Никого.       И лишь обведя комнатку взглядом, Слава наткнулся на буяника. Он сидел на верху шкафа, качая своими маленькими ножками, да глядел пустыми глазами на младшего хозяина. Его шляпка за начало лета изрядно потрепалась, местами даже торчала солома, а то и вовсе виднелись дыры. Облачённый в детскую одежду, которую, нахал, скорее всего взял с чердака, он прокручивал рукава, словно показывал: «Смотри, какая у меня красивая рубашка».       — Тебе идёт. Это ты взял мою жемчужину?       Домовой качнул головкой.       — Снова буянишь? — спросил юноша. — Что в этот раз тебе не нравится?       На этот вопрос Кузя пожал своими маленькими плечами и исчез.       — Что ж, это было изрядно странно…       Засунув жемчужину в карман, Слава выдохнул. Он неуверенно поднялся с кровати и маленькими шагами подошёл к двери. Ещё чуть-чуть, и случится то, чего он боялся. Бежать некуда. Он в западне.       К горлу подступил ком, когда ладонь коснулась дверной ручки. Скрип. Комната позади. Впереди веселье. Застолье. «Счастье для двоих».       Не спеша спускаясь, Слава считал каждую ступеньку.       Один.       Два.       Три…       Десять….       Он натянул улыбку, показывая её всем незваным гостям. Он говорил, когда к нему обращались, молчал в тени. Он исполнит свой долг. Он не подведёт родных. Но сначала…       Разыскать отца не составило труда — куда сложнее было отвязаться от речистых гостей. Ефим сидел на кухоньке, попивая с очередным гостем, а именно с кузнецом, медовуху. Хорошо хоть, его не видит матушка, а то бы такой скандал устроила: кто же пьёт в торжественный день до торжества?       «Надо подойти», — выдохнув, Слава зашёл в кухоньку. Ефим встретил сына настороженным взглядом, когда кузнец радостно затараторил поздравления. Его амбиции прервались, стоило Славе серьёзно и даже с ноткой угрозы попросить оставить их с отцом наедине.       Проводив кузнеца взглядом, Слава подошёл к Ефиму.       — Поговорим? — спросил он, хоть и понимал, насколько глуп вопрос, да и маленькая кухонька совсем не подходила для личных бесед. Любой, кому не лень, мог запросто подслушать, а слухи в их селе разносятся быстро.       «Плевать», — подумал Слава. Он, не дожидаясь, когда отец ответит, сказал:       — Ты знаешь, кем заняты мои мысли?       Ефим нахмурился. По его взгляду так и не поймёшь, о чём его думы.       Слава почти ему поверил. Почти.       — Ты знаешь, — сказал он. — Последние дни ты избегал меня и Варвару. Совестно?       — Я хотел как лучше.       «Как лучше…»       — А я-то… Я всё это время думал: жену мне выбрала матушка… а это был ты…       — Варвара хорошая девочка. Тебе рано или поздно всё равно пришлось жениться.       — Но я полюбил другую. А знаешь, не важно, мне пора: гости заждались… — он надеялся: отец остановит его, признает свою ошибку и… обнимет, извинится, но как бы не так… Слава не держал на Ефима злобы, он сам согласился на союз, но извинения были для него важны — нет, он нуждался в них, ведь только так он мог разделить тяжесть глупого решения.       До полянки Слава в компании гостей и родных добрался в мрачной тишине. Он смотрел, как раскрываются рты сопровождавших, но не разбирал слов. Слава смог прийти в себя только, когда в ушах застыла игра на гуслях. Нежная, тихая, она эхом уходила в густоту леса, звала за собой. По лицам сельчан было ясно: эта мелодия их веселит. Слава же в ней слышал тоску духа, одиночество реки и неизбежную долгую жизнь. Эта мелодия волновала его. В летний тёплый день она совсем не подходила танцу бабочек над полевыми цветами. Не подходила запаху травы и тихо покачивающимся ветвям кустарников.       Слава оглянулся на играющие тени. Их создавали деревья, что росли у полянки, тени тянулись по ковру трав, они не пугали несчастного юношу — успокаивали и словно приглашали присоединиться к ним. Слава не сделал и шагу, но и тени не тянулись к нему. Они предпочитали завораживать издалека.       Когда музыкант окончил игру на гуслях, вся красота вмиг померкла в юных глазах. Солнце скрыли облака, голоса стали громче.       Упасть на колени перед музыкантом и взмолиться о продолжении — так заманчиво, так прескорбно.       «Музыка», — Слава долго смотрел на ладони, пытаясь понять, чего же ему не хватает. Может, диковинного инструмента? Он вспомнил те далёкие времена, когда единственной его радостью была скрипка. Когда Слава играл на ней, он становился одним целым с мелодией, словно за игру предки поднимали его по залотой лестнице развития и опускали, когда игра прекращалась. Тот трепет в груди и страсть Слава помнил, как помнил рассказ Людмилы о гибели дедушки. Осмелится ли он снова сыграть?       — Ты слышал?       — Слышал что?       Глубокую задумчивость прервали едва уловимые слова. Вернувшись в явный мир, Слава удивился: он смог расслышать то, что остальные гости не замечали.       — Наше гиблое место ожило.       Ожило?       Слава усмехнулся, отходя как можно дальше от сплетников. Его удивляло то, что спустя столько лет кто-то наконец заметил цветущий сад вместо пепелища.       Таинственный камень хранил в себе бесчисленное количество людских обещаний, клятв и секретов. Его силы давно угасли, но существование обратилось в вечность.       Ещё одна клятва, ещё одна ложь.       Славя взглянул на Варю, на её белое летнее платье, на две русые косы, на уголки губ. Нет улыбки, нет печали, и из-за этого Слава не мог понять, рада ли дева свадьбе.       Венок, что держала Варвара, был больше, чем тот, который сжимал её жених. Шаг. Два, и Варвара уже стояла напротив юноши. Она глядела себе под ноги и, казалось, совсем перестала дышать. Зато Слава смотрел на неё со страхом.       Толпа стихла. Все замерли.       Дева подняла венок первой. Ей пришлось привстать на носочки, чтобы положить венок на голову жениха. Вот уж скоро бремя ляжет на молодую жизнь, и никак от него не избавиться, слишком поздно и странно…       Мгновения хватило юноше, чтобы обойти взглядом всех гостей. Они улыбались и совсем не подозревали: это не праздник. В толпе Слава нашёл отца. Он стоял ссутулившись, бросая взгляд то на сына, то на весту. В его глазах Слава видел сомнение, видел сожаление и теперь никому уже не нужное прощение.       «Это моя судьба?» — от немого вопроса пропали все слова. И вмиг юношу осенило. Слава взглянул на Варю. Дева медлила, и он это понимал.       Когда по верхним прядям волос коснулись лепестки ромашек, Слава перехватил запястье Вари, заставил её отойти.       — Что ты творишь? — шепча спросила Варвара.       — Я боялся… — сказал Слава, да так, чтобы все перепуганные гости слышали его. Он бросил венок. — Долго боялся отказать.       Варвара замерла, руки её опустились вместе с венком.       — Сейчас мне не страшно сказать: я отказываюсь от тебя, как от весты, и отдаю своё сердце и верность другой. Прости меня, Варвара…       — Как ты смеешь? Позорить мою дочь! — во весь голос закричала Василиса. Но Славе было всё равно на неё, куда больше его заботила Варвара. Она сможет простить его. Нет… — подсказывал внутренний голос.       — Я поняла…       Никогда Слава не слышал столь холодного голоса: в нём не было ни крупицы надежды, ни капли жизни.       — Варвара… — Слава шагнул к деве. Она отошла, покачала головой и, не поднимая взгляда, убежала. Он не последовал за ней, не смог объясниться перед гостями, перед родителями, перед её отцом… Он сбежал, и никто не решился остановить его. Да и кто будет останавливать труса? Местный позор, себя не оправдал, как теперь будут называть его соседи? Предатель? Изменщик? Трус? Какая разница — он знал, что последует за поздним решением. Слава впервые поступил так, как во истину желало его сердце, и жалеть об этом он не стал.       Стоило ему остановиться — к плечу примкнула пара лап. Коготки вцепились в кожу, но юноша и бровью не повёл.       — Отведи меня к своей хозяйке, — сказал Слава. Боковым зрением он видел, как склонилась набок головка птицы. Она притихла так, словно о чём-то размышляла.       — Давно пор-ра, — сорока взмыла с плеча. Высоко она не взлетала, а летала так, чтобы юноша мог её видеть. Слава следовал за ней, пробираясь через чащу леса. Вскоре он вышел к домику, к тому самому, в котором таилась Надежда в холодном гробу.       Устеленную камнями дорожку теперь покрывал мох. По наружным камням домика стелился вьюн, лепестки его были тёмными, стебли — шипастыми, а цветки — жёлтыми. Домик больше не отпугивал — он завлекал, так и предлагал подойти поближе да узнать, кто его хозяин.       — П-постучи! — под ухом бормотала сорока. Облетев дом, наглая птица пристроилась на плече. — Костл-лявый!       — Помолчи! — Слава подступил к порогу.       Три стука были громкими, но дверь так и не отворилась.       «Что за чертовщина? — подумал юноша. — В прошлый раз она сама открылась».       Конечно, Слава мог воспользоваться окном, залезть в него или попробовать потянуть за ручку двери — того гляди, окажется незапертой, однако разве так принято поступать гостям? Особенно если эти гости когда-то уже успели обидеть хозяйку.       Постучав достаточно, Слава почти сдался. В его мыслях бушевал хаос. Быть может, колдуньи и вовсе нет дома? Сделав последнюю попытку, Слава уже было собрался отойти, как дверь распахнулась.       На пороге стояла Полынь. Облачённая в простое платье, колдунья высоко задрала голову.       — Чего ты стучишь? По голове себе постучи! А ты! — взгляд её упал на птицу. — Ах ты предательница! Так вот где ты всё это время пропадала!       — Послушайте меня, прошу…       — Чего тебе надобно?       — Мне нужно увидеться с Надеждой.       — Поглядите на него! Явился, как ни в чём не бывало! Бесстыдник! Забудь сюда дорогу, и ученицу мою забудь!       Полынь потянула дверь на себя. От её силы Слава прикусил кончик языка, лишь бы сдержать крик или, того хуже, слёзы. Его ноги будто кипятком окатили, а боль отдавалась во всём теле.       — Пожалуйста, выслушайте меня.       Приоткрыв дверь, Полынь обошла юношу таким взглядом, от которого хотелось провалиться под землю. Даже сорока не выдержала, улетела Бог знает куда.       — Дай-ка угадаю: я соглашусь, а ты начнёшь ныть: «Пожалуйста, скажите, где Надежда, я так сильно хочу её увидеть».       — Молю вас.       — Мальчик, иди к своей жене! — голос Полыни заметно изменился, стал грубее и опаснее. Она смотрела на Славу сверху вниз, задрав нос то ли от гордости, то ли от омерзения.       — У меня нет жены! — возразил Слава. — Я люблю только Надежду!       — Страшные слова ты говоришь. Любовь ещё доказать надо…       — Что мне нужно сделать?       Полынь усмехнулась. Вся эта решимость юного гостя так же сильно утомляла, как и раздражала. Где? Где она была раньше?       — Мне просто нужно с ней увидеться, прошу. Я должен извиниться перед ней, должен сказать…       — А если она не захочет тебя слушать?       — Если не захочет, — Слава опустил очи, — так тому и быть. Но я должен попытаться.       — Должен он, — фыркнула Полынь. — Ты даже не понимаешь, какую кашу заварил. Пробудил её от многолетнего плена. Она не ступала на высшую ступень залотой лестницы, вся её сила — остаток прошлого, и когда она закончится, то молодость её погаснет. Ты готов любить сморщенную старуху, идущую к концу жизни?       — Я…       Неужели это правда? Неужели та прекрасная дева, что готова сиять ярче солнца, может померкнуть?       — Готов…       — Готов он. Я направлю тебя к моей ученице, а идти к ней или нет — решать тебе. Теперь ты знаешь правду. Я уверена: нерешимости в тебе больше. Что ж, ступай туда, где всё начиналось. И да… — Полынь ненадолго отошла, а когда вернулась, протянула юноше вытянутый инструмент.       — Откуда она у вас? — кончики пальцев онемели, когда он прикоснулся к скрипке. Она была холодной, немного грязной, но это поправимо.       Переведя взор с наследия на Полынь, Слава едва не упал. Он бы никогда не поверил, что эта суровая колдунья способна улыбаться, если бы сам не увидел, так только матери способы улыбаться своим чадам.       Отступая назад, Слава сглотнул.       — Мне пора, — сказал он.       — Ступай, — подтвердила Полынь, прикрывая дверь. — Больше не теряй семейную реликвию, — напоследок тихонько сказала она.       Слава кивнул. Пару часов назад он был рад снова взять в руки скрипку, а сейчас дрожь проходила по пальцам, он не мог отпустить инструмент, но и держать его было в тягость. Его дед умер из-за мелодии, а матушка страдала каждый раз, когда Слава играл на скрипке. Людмила боялась за сына, боялась, что он повторит судьбу её отца. Теперь Слава и сам испытывал не то страх, не то горе.       «Лучше бы я не знал».       Выдохнув, юноша тронулся с места. Он знал, куда идти, как и знал: время не на его стороне.       

***

      Сладкий запах голубых цветов пропитывал лёгкие насквозь. Нет, это были не ночные фиалки, вскружившие юную голову во время Двойницы. Это были незабудки. Именно они играли с воображением. Куда ни глянь — всюду голубые цветочки, и только они стелились по земле, превращая её в лазурное море.       — Как прекрасно, — щебетали молодые губы, пока очи жадно рассматривали старое место.       Лилия росла среди голубых цветов, головка её была опущена, а листья пожелтели.       — Так ты выбрала умереть? — упав на колени, юноша провёл ладонью по стелющимся по земле цветам, а после и вовсе потянулся к лилии. Он дотронулся до неё всего кончиками пальцев, но этого хватило, чтобы убедиться: она настоящая.       — Я пришёл, я здесь, прошу, поговори со мной!       Разве лилия могла ответить? В молчании она совсем не отличалась от остальных цветов. Лилия не сияла, не манила, как в первую встречу, сейчас она отталкивала и погибала.       Вытерев рукавом лицо, Слава задержал взгляд на скрипке. Долгий и вдумчивый взгляд, от появления которого разум терялся во времени.       Нерешительно и осторожно юноша поднял скрипку к плечу, взял смычок, скользя по струнам. Звук вышел скрипучим, неуклюжим и пугающим. Что такое, струны подослабли? Нет, дело вовсе не в струнах — дело в нём, в тоске и жалости за матушку, за её утрату и боль, за напоминания о роковом дне. Дело в страхе перед судьбой, любящей играть с людскими жизнями. Она могла поступить с ним так же, как с дедом или с дядей. Он и без того местный позор, так что́ будет потом, когда он совершит непоправимую ошибку? Но что будет, если ошибку он совершит сейчас?       Лилия покачивалась на ветру, листья её опадали на глазах.       — Подожди, — молвил Слава мысли вслух, сам того не осознавая. — Я попробую ещё. У меня получится, и ты снова… станешь человеком.       В этот раз смычок прошёл по струнам легко, почти невесомо, создавая тихую, но мягкую мелодию. Лучше, чем в первый раз, но недостаточно безупречно. Он не мог с головой уйти в мелодию, часто совершая ошибки, начиная заново. Снова и снова, снова и снова. Руки немели, а очи то и дело скользили по уходящей лилии. Ничего. Ничего не происходит. Ничего не случилось даже когда Слава смог сыграть от начала до конца. Ничего. Он опоздал. Он её погубил…       — Прости меня… прости… — слова сами сошли с уст, тяжело и хрипло, немощно и безобразно.       Это всё, что он мог сказать?       Всё.       Слава не мог говорить, ему хотелось кричать, рвать на себе космы, но не меньше ему хотелось лечь рядом с лилией, прикрыв очи… Давясь слезами, он опустил голову на покрывало цветов. Поджав под себя ноги, Слава тяжело дышал, он слышал, как скрипят его лёгкие и как успокаивается ритм сердца. В эту минуту он стоял одной ногой в явном, людском мире, второй — в царстве снов, грёз, иллюзий, и только пронзающий до костей ветер помогал ему не потеряться. От холода Славе почудилось: снег, снег кругом, и нет жизни лесной, всё замело, всё ушло.       Неловко повернувшись на бок, Слава почувствовал, как привычный груз пропадает из кармана. Краем глаза юноша проследил за белым шаром, что спрятался под листьями цветов. Луч уходящего за горизонт солнца отражался в чистоте жемчуга, отскакивая прямиком в мокрые глаза несчастного юноши.       Он поднялся, щурясь, вытирая щёки, и взглянул на жемчужину.        От ветра юноша покрылся гусиной кожей, а мурашки гуляли по всему телу. Закашлявшись, Слава поднял жемчужину, сжал её в грязной от земли ладони. Она была тёплой, даже горячей. Излучая слабый свет, жемчужина, будто наделённая чарами, не позволяла юноше разжать пальцы. Слава же, вложив всю свою боль, сжал ладонь.       Треск.       Жемчужина раскололась, излучая ещё больше белоснежного света. Она пела, как мавка по весне, как море, далёкое бескрайнее море, которое Слава никогда не видел и вряд ли увидит, но это было оно! Дух, подсказывала ему принадлежность нового звука, который, как колыбель, успокаивал душу и тело.       Подняв жемчужину, Слава рассматривал её как увлечённый новой игрушкой ребёнок. А жемчужина не прекращала петь. В её тихом женском голосе Слава слышал шёпот, от которого он громко выдохнул.       — Я… — молвил юноша, не узнавая родного голоса. — Вернись ко мне, — как только слова сорвались с губ, жемчужина пронзила всё живущее. Её свет ослеплял очи вспышкой, проходя по земле, заканчивая где-то за горизонтом.       В ладони больше не было белого шара, вместо него крупица не то песка, не то соли. Слава это даже не заметил, его ладонь припала к земле вместе с прахом жемчуга. Глаза побаливали, щипали, и стоило их раскрыть, как повсюду запрыгали белые пятна, а когда они стихли, его душа упала в пятки.       Он попытался закричать, но голос не слушался — вместо слов из уст вылетал хрип. Ноги тоже плохо подчинялись, и, быть может, такова цена за смерть жемчуга, но Слава сейчас просто не мог сидеть на месте. Собрав все последние силы, он поднялся на ноги. Пошатнувшись, он сделал первый шаг. Не такой уверенный, как ожидалось, но следующий помог позабыть о слабости.       Бросившись к деве, он обнял её, опустил голову ей на плечо, плача, и сказал хрипло, тихо, но слышно:       — Я наконец-то нашёл тебя, — слёзы стекали по плечу девы. — Пожалуйста, останься со мной.       Слава уловил прикосновение на своей спине. Это дева обняла его в ответ, и, кажется, она тихо всхлипывала.       — Я люблю тебя, — всё тем же хриплым голосом сказал он.

***

      Она была той, кто готов стерпеть всё, той, кто больше всего заслуживает счастья, той, кто был против союза, но во благо она молчала. И что получила? Оскорбление. Унижение. Позор… Кому теперь она нужна… такая…       — Ты только не плачь, я уверена: он подумает, вернётся.       — Не вернётся, — не узнавая свой голос, дева вздрогнула, а после продолжила смотреть на камни под ногами.       — Всё хорошо.       — Нет, — Варвара стряхнула ладонь Риты с плеча. Она выдохнула, посмотрела на девушку. — Я не буду плакать, — отвернулась и добавила: — Уйди.       — Но…       — Уйди, — повторила Варя.       Шорох и звук шагов говорили об одном: Рита действительно ушла, оставив подругу в полном одиночестве, но от этого легче не стало.       Убедившись: никого нет рядом, Варвара выждала пару минут, а после закрыла лицо ладонями. Она не плакала. Она думала, долго.       — Я сказала: уйди! — Варя выпрямилась, резко обернулась. Дева ожидала увидеть рядом с собой Риту, но это была не она. — Ты…       — Себя жалеешь? — чуть опустив голову, спросил Коля. Он не выказывал абсолютно никаких эмоций. Тихонько присел около девы да тяжко вздохнул, так, словно это его бросили.       — А что ещё делать? — с ноткой упрёка спросила Варя.       — Жить дальше…       Молчание натянуло тетиву между обоими. Долго Коля не поднимал взгляд на деву. Варвара же не могла отвести от него очей. Впервые она задумалась о родстве странного юноши и подруги с воробьями. Коля с Ритой были похожи чертами лица, тёмными, почти мрачными глазами и нездорово бледной кожей. Подумать только, от знания прошлого и от представления, что их предок мог сотворить, Варвара должна была испытывать к ним ярость или отвращение, но ей было плевать на их родословную. Для неё они ничем не отличались от обычных людей.       Выдохнув во второй раз, Коля заговорил:       — Слава поступил с тобой низко… — он взглянул на Варвару и тут же отвернулся, узрев, как перекосилось её лицо. — Я знаю о твоём семейном положении… Слава мне рассказал… Неподалёку от нашего селения раньше жил старик, он давно помер, детей, как я знаю, у него не было, и домик тот пустует много лет. Если кто-то там поселится, не думаю, что староста будет возражать, — помолчав немного, Коля добавил: — Раз жить в тягость, пора стать взрослым и самому принимать решения.       — Самому… — протянула дева. Она понимала, к чему ведёт Коля, но сказать-то легко — куда сложнее сделать первый шаг.