Шелест лепестков Надежды

      Малиновые облака прятали закат. Где-то вдали гремел гром, сверкала молния, но ураган не смел прерывать последний закат этого лета. Он ещё далеко, он ещё не с ними. Слава был этому рад, не то чтобы он не любил дождь, да и грома он давно перестал бояться. Дело не в этом. Дело в Надежде, в её счастливых глазах, в тепле её уст, согнутых в полумесяце. Из дома, глядя в распахнутое окно, она смотрела вслед уходящему летнему дню. Взирая на розовый поток облаков, дева восхищённо ахала, будто дитя, впервые увидевшее море или водопад. Надежда совсем не обращала внимания на бурю, что шла с другой стороны света. «Может, это и хорошо», — подумал Слава, не отрывая очей — нет, не с заката — с Надежды, и едва сдержал вздох. И пусть дева крепко вцепилась в подоконный выступ, Слава стоял сзади, чтобы её поддержать. Если упадёт. Снова.       К концу лета многие цветы потеряли свою красоту. Лепестки их опали, зелёные листья ослабли, набухли семена для возрождения следующим летом. И как земли родные лишились красоты, так и Надежда потеряла свою красу. Её лицо изменилось до неузнаваемости. Волосы поседели, голос… голос стал тихим и хриплым. Только её зелёные глаза пели о минувшей молодости, не признавая старости. За них-то Людмила прозвала Надежду колдуньей подколодной. Ну, а где это видано, чтобы красивая дева так быстро постарела, сохранив, однако, зелёные огоньки в очах. «Она и была старой! Грязная колдунья! Обратилась красавицей, чтобы сыну моему голову вскружить! Да если б не она, Варвара внука моего под сердцем бы носила!» Может быть, Людмила права, и к этому времени они с Варварой ужились, смирились с участью, примирились… Но что было у них, кроме слабой воли и преданного подчинения традициям, родным? Ничего… А что есть у них сейчас? Слава получил короткие, но самые счастливые дни в его жизни: он прожил их с Надеждой без притворств, а с теплотой в груди и чувством: он действительно кому-то нужен, и этот кто-то им дорожит. Он не отступит. Он будет с ней до конца. Конечно, за последние пару дней мать убедительно пыталась вразумить сына, а ещё она явно дала знать Надежде, что в доме ей больше не рады. Но как бы Людмила ни была настойчива, Слава оставался несгибаемым, хоть порой увядание любимой пугало его. Но то был не страх некрасоты, не брезгливость, не отвращение. Это другое, совсем другое. Безусловно, они могли бы и дальше жить так, изображая пропасть между юностью и старостью. Жили бы в родительском доме, а когда Людмила сдержала бы свои слова и выгнала Надежду, Слава последовал за ней, держа под руку, чтобы она не упала. Они поселились в лесу или у Полыни. Тогда их любовь вошла бы в летописи и переходила из уст в уста. Они превратились в вечность, и в этой вечности жили б обыденно, пока однажды Надежда навсегда не сомкнула веки, лёжа в постели. Смог бы пережить такой конец Слава? Да и разве этого желала для него дева? Нет. Выход очевиден.       На третий день осени Надежда была разговорчивее обычного. Она даже смогла приготовить вишнёвый пирог из старого урожая и собрать всех за столом. Она попросила прощения у Ефима, у Людмилы, у Василисы и даже у Славы. За что? Дева так и не ответила. В этот день Надежда сияла, одаривая всех своим теплом и заботой.       Вечером того же дня она протянула ладонь возлюбленного к своей груди.       — Отведи меня завтра к полю с незабудками, — сказала она.       К полю с незабудками? Что это могло значить? И главное — зачем? За миг в юной голове поселился рой мыслей. И как бы Слава ни старался приглушить догадки глупыми вопросами, он уже знал ответ. И разве мог отказать ей? Не мог, и от этого становилось только горестней.       Слава заглянул в очи любимой. Его скромная печальная улыбка пробудила в Надежде старые воспоминания. Она вспомнила юношу — другого, того, кого любила много столетий назад. Он так же улыбался ей, когда провожал на обряд.       Утром они не стали долго ждать. Как проснулись, отправились в путь. Дорога заняла гораздо больше времени. Надежда шла медленно, но не останавливаясь даже на перерыв, чтобы узреть как можно скорее своё творение. У неё это получилось.       Незабудки пахли сладко-сладко. Они всё-то цвели, когда большая часть растений увяла, когда трава и листья берёзы пожелтели после прихода первых, ранних заморозков.                   Необъятные просторы голубых цветов издали сливались воедино, тянулись вдаль, то возвышаясь, то опускаясь, как тревожные воды моря в тихий день.       — Словно это было вчера, — глядя на воображаемое море, Слава вспомнил, как повстречался с Надеждой, как сгоряча загадал желание, а она его исполнила. Если бы он знал… знал, что это повлечёт за собой самое большое несчастье, он никогда и не заикнулся бы о гиблом месте.       — Я не жалею об этом, — почувствовав переживания возлюбленного, сказала Надежда. Невольно она потянулась к ладоням, ища в них тепло и поддержку. Не успели пальцы сомкнуться, как ладонь была отдёрнута. Она забылась всего на мгновение и чуть было не совершила ошибку. Ей не хотелось порочить юное тело своими старыми одеяниями.       Надежда ахнула. Её морщинистую ладонь крепко сковала его, молодая и тёплая. И прежде чем она успела выдернуть её или тихо попросить отпустить, Слава произнёс:       — Помнится, во время Двойницы твои незабудки превратились в ночные фиалки, — он тихо фыркнул. — Я испугался. Думал, больше не увижу этих голубых цветков.       Надежда поняла, для чего были сказаны эти слова. Она улыбнулась, смотря теперь не на голубые просторы, а на юношу, что стоял подле неё. Дева смотрела и восхищалась его красотой, которую не замечала даже Людмила.       — Глупенький. Это Двойница с тобой играла! — по-детски радостно сказала она.       — Ясно, — не зная, о чём ещё говорить, выдал Слава.       Они долгое время стояли вот так без усталости, без скуки, без ожидания. Для них это было наслаждением, ибо каждая их минута вместе стоила дороже слитка золота.       — Благодарю.       — За что?       — Ты был со мной. Всё время. Рядом, — опустив ресницы, Надежда отпрянула от юного тела. Она вышла вперёд, обернулась, покачала головой. Это был знак, который Слава понял, но не желал выполнять. Ему хотелось, он пытался за ней пойти, но она его остановила.       — Стой там! Прошу… — последнее слово звучало как мольба. Надежда отвернулась, заговорила в тиши: — Я знаю, быстрая старость мне в наказание. Расплата за желание долгой жизни в молодости, в здравии, но прошу… — она обернулась, глядя на встревоженное лицо любимого. Надежда заговорила ещё тише: — Молю, позволь попрощаться с ним достойно. Не отворачивайся от меня, внемли моей просьбе… — ничего. Ничего. Ничего не произошло. Неужели тот, кого она почитала, не услышал её или просто прошёл мимо? Ялмез отказал ей?       «Я… это заслужила, — прикусив язык, думала дева. — Может, будет лучше?» Лучше для кого? Для неё? Нет. Для Славы? Но они только растянут несчастье, и оттого уход будет болезненней.       Выдохнув, Надежда почти смирилась с участью. Почти. Она отчётливо чувствовала тот крошечный, но горячий огонёк в своей груди, в честь которого получила новое имя. Но чем он может помочь? Он лишь разгорался сильнее, полыхая мучительным пламенем. Рос, распространялся по всему телу. Последнее, что заметила Надежда, был взволнованный взгляд и распахнутые уста. Кажется, Слава кричал, но она совсем его не слышала.       Погрузившись в теплоту, Надежда, ослеплённая ярким светом, узрела минувшие лета. Её жизнь, прошлую и нынешнюю. Воспоминания пролетели стремительно быстро. Радость, печаль, боль… сменяли друг друга, иногда влеча за собой другие чувства.       Всё кончилось. Она мертва?       Нет, она жива.       Слава застыл. Ему не верилось, он даже ущипнул себя. Нет, это не иллюзия, это правда. Надежда… Её снова обняла молодость. Она стояла средь ароматного океана в том же сиреневом платье, украшенном листьями и незабудками, с жемчужными бусами. В её волосах кутались лепестки, её глаза слезились, а припухлые губы дрогнули в улыбке и тут же опустились.       Он её услышал. Он ей ответил.       — Чего же ты ждёшь, любимый? — Надежда вытянула руки.       Слава преодолел небольшое расстояние за миг, но это мимолётное бегство показалось ему растянутой временной петлёй. Он бросился в объятия, прижав к себе деву, и мог чувствовать биение её сердца — тихое, затихающее вместе с дыханием.       Надежда спрятала лицо в его плечо, успокаивающе и с любовью поглаживая спину юноши.       — Я не хочу тебя отпускать.       — Я не хочу уходить. Смерть неизбежна. Слава, пожалуйста, поклянись мне!       — В чём? — он прижал деву крепче.       — Сначала поклянись!       Не размышляя, Слава ответил:       — Клянусь.       — Ты должен жить дальше, любить… должен найти в себе силы и… найти другого человека… Должен продолжить свой род. И запомни: ни в коем случае не поворачивайся к смерти лицом, пока не придёт твоё время.       Что? Как она смеет просить о таком…       — Невозможно…       — Возможно, — сдерживая слёзы, Надежда чуть отстранилась, но лишь для того, чтобы заглянуть в очи любимого, найти в них нежность, горечь и принять это как должное. — Я так рада: в этой жизни ты выбрал меня, — она поцеловала Славу в лоб. — Но пора отпустить. Я живу на этой земле слишком долго.       Слава не отпускал, держась за любимую как за самую последнюю, отчаянную надежду в разгар битвы.       — Не бойся, мы ещё встретимся…       — Ты обещаешь?       Надежда медлила с ответом. Как, как она может обещать то, что, возможно, не случится даже за сотню жизней? Только судьба решает, одарить ли ей две души встречей или погрузить их в забытье.       Но, может, если сильно верить, встреча случится…       Пока Надежда медлила с ответом, Слава крепче сжал её в объятиях, пытаясь найти плоть. Под платьем чувствовалась мягкая подушка, точнее, её набивка из свежих лепестков.       Когда Слава перестал ощущать её ладони на своей спине, сердце пропустило удар. Он выпрямился, посмотрел сверху вниз, понимая: пора прощаться.       — Обещаю!       Прежде чем Слава успел попрощаться, тело Надежды ослабло, упав сотнями незабудок. Но она успела коснуться его губ.       Тело девы обратилось цветками. Незабудками. Цветы примкнули к белой рубашке, их не сдул даже ветер.       — Такой конец ты для себя выбрала, — Слава упал на колени. Словно безжизненная кукла, он смотрел, не моргая, почти не дыша, обнимая сиреневое платье, наполненное цветками. По его щекам скатились слёзы, а слабая улыбка позволяла ему почувствовать радость за покой той, кого он не хотел отпускать.       — Я никогда не забуду тебя. Ты останешься со мной всегда…

Конец.