Fortis fortuna adiuvat

Солнце, клонящееся к закату, окрасило мраморные колонны Элизии в багрянец, подобный кровавым разводам на хитоне Фаенона. Тяжелый, пропитанный потом и пылью наряд, местами темневший от запекшейся крови поверженных гладиаторов, лип к его телу, словно вторая кожа, но казалось, что Император не испытывал никакого дискомфорта. Лицо повелителя Эйдеса, обычно сияющее властью и высокомерием, было усталым, но удовлетворенным — жестокая бойня утолила его жажду зрелищ. Рядом с ним, словно тень, не спеша брел Мидей, совсем не понимая, куда они держали путь. Задумчивый, но по-прежнему острый взгляд блуждал по сторонам, пытаясь обрисовать общую картину, когда мужчины ловко лавировали, пробираясь сквозь толпу. Кремносец старался не смотреть на своего спутника, который, казалось, вовсе не смущался своего внешнего вида и гордо шел вперед, выпятив грудь. Фаенон, словно лилия среди недостойных сорняков, держался особняком, но постоянно оборачивался, чтобы увидеть, не отстал ли от него Мидеймос. Они шли по улицам, воздух гудел от суетливого многоголосья: крики торговцев, лязг колес телег, смех детей, играющих среди развалин старого храма. Однако сегодня этот обычный шум казался Фаенону почти убаюкивающим после грохота арены. Каждая каменная плита под его сандалиями, каждый шорох ткани его хитона звучали громче обычного, словно он пробудился от долгого сна, в котором и вовсе не было звуков. Миновав мраморные фонтаны, струи которых напоминали о горячей воде в императорской терме, в которой бы мужчина не отказался сейчас оказаться, резко контрастирующей с его нынешним видом, они подошли к рынку, что разрастался на несколько шумных улиц. Воздух здесь словно волшебным образом преобразился. Ароматы восточных стран — пряные, волнующие, опьяняющие — ударили в нос Фаенона, вынуждая его смешно сморщиться. Запахи корицы и гвоздики смешивались с терпким ароматом шафрана и душистым дымом благовоний. Экзотические фрукты, сияющие, словно драгоценные камни, лежали на прилавках рядом с грудами перца и горчичных зерен. Он не удержался от сиюминутного желания и взял теплую ладонь принца Кремноса, пальцы которой были покрыты загрубевшими мозолями и, слегка сжав ее, поравнялся с мужчиной. — Прогуляемся по самому большому рынку Элизии? — с легкой ухмылкой спросил Император, рассматривая слегка ошеломленного спутника. Ему нравился такой Мидей: спокойный, слегка заторможенный и не бранящий все вокруг. Слово — серебро, молчание — золото. Эту фразу явно придумали, когда впервые увидели принца Кремноса. Наглый, бесцеремонный и варварски привлекательный наследник трона, которого хотелось то взбесить, то тут же успокоить неожиданной лаской, чтобы понаблюдать за увлекательной картиной потрясения на идеальном лице, но стоило Мидеймосу оправиться, и эти ядовитые губы опять открывались, и из них лилась новая порция малоприятного сарказма на грани с оскорблениями и ленными улыбками в перерывах. Кремносец внимательно осмотрел спутника с ног до головы и, не вынося этого зрелища, закатил глаза, позволяя себе вновь проявить нескрываемое пренебрежение. Его голос, холодный как зимний ветер в столь жаркий вечер, прорезал шум рынка: — Ты не хочешь сперва сменить наряд, больше напоминающий окровавленную тряпку? — Широкие плечи дернулись, и руки важно сложились на груди, как бы показывая превосходство, но сами слова были сказаны без злобы, скорее, с усталым раздражением. Мидей чувствовал себя заложником этого театра абсурда — император в окровавленных одеждах, спокойно расхаживающий по рынку, как по саду — подобная картина в его представлении выглядела смешно и глупо. Не то чтобы Мидей заботился о его внешнем виде, просто неряшливость бесила. — Сейчас я мало чем похож на правителя, — Фаенон, отпустив ладонь Мидеймоса, развел руками, обводя взглядом улицу, полную народа, который не обращал на них никакого внимания. — Люди скорее подумают, что я твой раб, чем-то напоминающий Императора, чем догадаются, что я повелитель Эйдеса, разгуливающий по улицам в столь неподобающем виде, — он загадочно улыбнулся и вновь скрепил их руки в замок, удовлетворенно кивая самому себе. — Ну, раз ты раб, так почто хватаешь своего хозяина? — Довольный собственным уколом кремносец приподнял брови и посмотрел на мужчину исподлобья. — Я очень несмиренный раб, мой Господин, — Фаенон не мог не залюбоваться насмешливым лицом принца Кремноса, когда тот вновь дрогнул бровями, словно старался не залиться громким и звонким хохотом, привлекая лишнее внимание к их и без того странной парочке. — Пойдем, мятежная душа, я принимаю твое приглашение прогуляться, — принц Кремноса с видимым удовольствием наблюдал за реакцией повелителя Элизии на принятое приглашение, хоть тот и старался не подавать виду, что ему и правда было приятно побыть просто низменным человеком, нежели наделенным великой властью правителем. Император Эйдеса, заходя за Мидеймосом в новую толпу на рынке, вдруг понял, что ему нравилась красота — идеальная, не допускающая и малейшего изъяна. Мидей со всеми своими неожиданными перепадами настроения был неким исключением из этого правила. Непредсказуемость — вот что притягивало Фаенона. Возможно, даже сильнее, чем красота. Он уже давно знал, как принц Кремноса умел скрывать свою заинтересованность, маскируя ее под маской раздражения. Эта игра в передачу невидимой власти была источником неиссякаемого удовольствия для Императора, который впервые за долгое время нашел равного себе соперника. Фаенон, почувствовав легкое прикосновение к своему рукаву, остановился, позволяя мужчине задать вопрос, который, казалось, уже долго витал в воздухе между ними. — Ваше Императорское Величество, — начал издевательски громко Мидей, ожидая внимания толпы, но люди на рынке предпочитали торговаться у лавок, нежели обращать внимание на выкрики прохожих, — я все ещё не могу понять… почему ты сам вышел на арену? Неужели всех остальных гладиаторов ты уже убил своим милосердием? Фаенон мягко усмехнулся, оценив очередной укол кремносца, взгляд его, обычно строгий и властный, вновь смягчился, обращаясь к собеседнику. Он указал на груду спелых персиков, их золотистая кожица блестела на розовом закатном солнце. — Что тебе больше пришлось по вкусу? Смотреть на бои или участвовать самому? — Спросил Император, проигнорировав вопрос, и, выбрав ароматный персик, разломил его. Сладкий сок, словно рубин, стек по его пальцам, когда он протянул Мидею половину персика. Принц Кремноса, несколько ошеломленный ловким переводом темы, взял его, чувствуя, как тепло императорской руки ласкало его ладонь. Шум рынка словно притих, оставив место лишь шепоту ветра и глубокой задумчивости над вопросом Фаенона. — Участвовать… — приходя в себя, пробормотал Мидеймос. — На арене у тебя нет времени на оценку противников и их стратегии. Ты дерешься что есть мочи. Нет времени на посторонние мысли и переживания. Есть только жажда выжить. Но когда смотришь — голова гудит, и ты понимаешь, насколько это напряженно. Возможно, тебя настигнет смерть, и ради чего? Все на радость толпы. Смерть ради смерти — это не то, чему меня учили в каструме. — Только так можно отвести недовольство народа на жизнь и усмирить сенат, — Фаенон положил сладкий фрукт в рот, прикрывая глаза от наслаждения сладким вкусом. — Эйдес уже много лет стоит поперек горла другим странам, но излишняя праздность вселяет в умы жителей мысль о том, что бояться нечего. Император устраивает бои — народ радуется. — Но ты с удовольствием выступаешь сам, словно не боясь умереть. Сенат должен быть рад такой глупой храбрости, — кривая ухмылка расцвела на губах Мидеймоса. Он присел на корточки и вложил половинку спелого персика в маленькую ладошку пробегающего мимо ребенка-попрошайки. Тот, довольный добычей, взвизгнул и быстро побежал по мощеной дорожке рынка, будто боясь, что добрый господин передумает и погонится за ним. — Что насчет Сената… — Фаенон внимательно следил за принцем Кремноса, который, ничего не имея в чужой стране, без зазрения совести делился последней крохой с бедняками. — Эти ублюдки уже давно вынашивают планы по возвращению прежней власти. Они хотят возродить республику и править народом сами, избавившись от меня. Мидей, привыкший к суровым пейзажам своей родины, Кремноса, начал с любопытством рассматривать чудо-товары, гуляя и попутно останавливаясь перед столами, заваленными экзотическими фруктами: финиками, гранатами, инжиром. Он старался внимать каждому слову Фаенона, делая пометки в голове. Любая информация могла помочь кремносцу в столь запутанной ситуации. Он был старательным человеком, но его личные качества не могли перечеркнуть то, что Мидеймос не имел особого образования в области права и политики, поэтому даже подобные разговоры учили его быть лучше предшественника, восседающего на троне Кремноса. — Сенат считает мои выходки позором Империи, — причитал повелитель Эйдеса с насмешкой в голосе. — Император подле грязных рабов. Выступает с ними на равных. А если меня ранят, то это ляжет на плечи Элизии пятном позора, которое так просто не отмыть. Да, и за казну они переживают куда больше, чем за народ. Если я умру, то тысячи гладиаторов получат свободу и деньги, которые надежно стережет Сенат. — Почему ты вообще решил спуститься со своего пьедестала и встать на арене на равных с осужденными убийцами, ворами и рабами? — Мидей рассматривал прилавок с детскими игрушками. Волчки, деревянные мечи и цветастые воздушные змеи — этого всего не было у принца Кремноса в детстве. Он играл на сухом песке маленькими деревянными куколками — приданным матери, которое обычно передавалось дочери, готовя ее к материнству, но фигурки достались Мидеймосу, лишенному нормального детства. Принц был рад и подобным игрушкам. Мальчишка с улыбкой играл подобием игрушек, стараясь не расстраивать мать, которая догадывалась, что юному воину нужны совершенно другие детские развлечения. — Ни для кого в Элизии, как и во всем Эйдесе, не секрет, кто мой отец… — Бывший император? — Хохотнул Мидей над собственным умозаключением. — Нет, принц Кремноса, я сын гладиатора Максимуса, — Фаенон обернулся к бывшему гладиатору, чтобы удовлетворить взор реакцией мужчины. — Моя мать — принцесса по роду, а ее муж — император лишь из-за брака. История моего появления на свет глупа и не очень-то увлекательна, но если ты хорошо попросишь, то я поведаю её тебе… — Сын гладиатора? — протянул Мидеймос, щуря глаза, будто пытаясь разглядеть в рассмеявшемся повелителе Эйдеса нечто скрытое, что противоречило бы его императорскому величию. — Забавная история, особенно учитывая, что ты — Император. Но как это объясняет твое решение сражаться на арене? Разве тебе недостаточно было умилостивить народ грандиозным праздником? Фаенон вздохнул, давая себе передышку, и вновь хохотнул, прикрывая глаза и глубоко втягивая ароматы рынка. В роскоши ароматов и неутихающем гуле толпы его смех казался эхом, угасающим в разнообразии голосов. — Праздник — это всего лишь временное забвение, Мидей. Народ быстро забывает щедроты, особенно если не видит за ними силы. Они нуждаются не в хлебе и зрелищах, а в доказательстве моей власти, в доказательстве того, что я не просто марионетка в руках сената, а их истинный правитель, крепко держащий бразды правления. Я — их Император не только по крови, хоть и грязной, но и по духу. И этот дух я могу продемонстрировать не в роскоши дворца, а в пылу битвы. Он поднял руку, запуская ее в спутавшиеся от песка и пота волосы. — Гладиаторское искусство научило меня большему, чем все придворные учителя вместе взятые, — Мидеймос вряд ли понимал силу власти кровавых побоищ. В его стране ценили воинов, но они не выступали на потеху толпы, а погибали на ратном поле, сыскивая славу на долгие годы. — Колизей научил меня уважению к противнику и… страху перед смертью. Но страх — не повод отступать. Страх — это стимул, который заставляет действовать. Я не хотел умилостивить сенат игрой в политические интриги. Они этого не поймут. Они ценят только силу. Вот почему я вышел на арену. — Но риск… — хотел было возразить кремносец, но смолк, понимая, что его голос полон странного беспокойства, которое он не хотел являть перед Фаеноном. — Сенат готов воспользоваться любой слабостью. Твое поражение станет сигналом к восстанию. Правитель Эйдеса усмехнулся, его глаза сверкнули. — Именно поэтому я и выбрал арену. Если я проиграю, то погибну достойно. Гибель императора в бою с осужденными — это не позор. Это трагедия, но такого никогда не случится, — самоуверенно заявил мужчина, продолжая прогулку. Его глаза, привыкшие к блеску золота и сверканию драгоценностей, заметили тонкости оттенков специй, каждую извилину причудливо изогнутого перца. Мидей с профессиональным спокойствием наблюдал за тем, как Император переключился от обсуждения кровавой политики, строившейся на смертях гладиаторов в Колизее, на наслаждение простыми земными радостями. Неосознанно он сделал для себя пометку о том, что правитель Элизии — куда более жестокий человек, чем кажется. Еще какие-то минуты назад он размахивал мечом и рубил насмерть гладиаторов, которым не свезло выйти против Императора, после со смехом обсудил весь этот абсурд, а сейчас с налетом улыбки бродил между рыночных рядов и вовсе думать не думал об арене Колизея. Принц Кремноса молчал, оставляя недосказанность висеть в воздухе, словно не хотел озвучивать свое осуждение. — Если я одерживаю победу, то моя власть непоколебима. Мои схватки на арене — это не глупость, принц Кремноса. Это расчет. Это политический ход, самый рискованный, но и самый эффективный. Он или сломит сенат, или… похоронит его вместе со мной. А Элизия, будь она проклята, похоронит с ним и все его грязные интриги. — Мне не понять политических интриг твоей империи, — с непоколебимым спокойствием сделал вывод Мидеймос и ринулся сквозь толпу одной из лавок. Он предпочел с увлечением внимательно разглядывать насыщенные краски и причудливые формы, словно изучая неизведанное доселе никем, нежели продолжать втягивать себя в распри чужой страны. Фаенон, между тем, вежливо поприветствовал знатных особ, отвешивая им поклоны и улыбки скорее по привычке, чем пытаясь выставить себя шутом. Но его взгляд часто возвращался к Мидею, увлеченному собственными умозаключениями, что стоял среди ярких рыночных улиц, отлично вписываясь туда в своем наряде знати. Руки торговцев с осторожностью касались драгоценных шелков и изысканных пряностей, показывая покупателям качество своего товара. Они с гордостью рассказывали об их происхождении, о долгом пути вещей из далеких земель, заманивая развесивших уши покупателей. Воздух сгущался, запах специй смешался с запахом жареного мяса и морской соли. Мидей отломил кусочек фрукта, который ему услужливо предложила очередная торговка, и неспешно попробовал его. Сладкий вкус раскрывался на его языке, напоминая о далеком доме, о Кремносе, о том, ради чего он терпел весь этот элизийский блеск. — Вкусно? — промурлыкал Фаенон, легким движением руки прикоснувшись к подбородку Мидея, стирая оставшуюся каплю сладкого сока. Его голос был мягким, почти шелковистым, будто несколькими минутами ранее не он рассказывал о собственной жестокости ради правления империей. — Пойдет, — насупившись, ответил кремносец и отодвинулся от наглой руки Императора. — Говорят, что этот фрукт дарует мужскую силу, — беззаботно рассмеялся Фаенон, уже отдаляясь, оставляя мужчину в легком недоумении. Мидей с чувством брезгливости судорожно выплюнул остатки фрукта на мостовую. Грубое, пропитанное скрытой злостью «черт возьми» сорвалось с его губ, вызвав возмущенный взгляд торговки, чей внимательный взгляд зацепился за стремительно исчезнувшего Императора в лохмотьях. — Поспешим во дворец, — бросил Фаенон, обернувшись. — Скоро начнется пир. Не пристало Императору опаздывать на собственное празднование! — он сделал очередной беззаботный жест рукой и как будто из ниоткуда перед ним появился человек в черных одеяниях. «Преторианская гвардия», — понял Мидеймос и поспешил нагнать спутника. — Подать коляску! Мы возвращаемся… — воин, услышав приказ, скрылся из виду также быстро, как и явил себя. — Ты так открыто рассказал о себе. Почему вдруг? — с недоумением спросил кремносец, голос его звучал с оттенком недоверия, будто мужчина пытался разглядеть за словами собеседника скрытые намерения. — А зачем мне что-то скрывать? Мы союзники, — лениво ответил Фаенон. Стальной блеск его глаз открыто являл неугасаемую уверенность в собственных словах, вновь заставляя Мидея сомневаться в своих выводах. На арене Колизея бывший гладиатор четко чувствовал опасность и скрытые мотивы, но с Императором Эйдеса его чуйка ломалась и вынуждала внимательно наблюдать за любым, даже ничего не значащим, жестом Элизийского правителя. — Раньше ты не был так честен, — заметил Мидеймос, его голос стал более настойчивым. Его напористость казалась Фаенону очаровательной и вынуждала подавлять улыбку, ползущую по плотно сжатым губам. — Раньше ты не спрашивал обо мне, принц Кремноса. Вот теперь меня интересует вопрос: с чего вдруг ты решил узнать обо мне? — с вызовом произнес Фаенон, его тон стал резким, словно он на мгновение забыл о дипломатических приличиях, которыми и так редко пользовался. — Не знаю. Ходить молча было бы странно, — его взгляд метнулся в сторону, и он почувствовал, как в груди заколебалось что-то неопределенное. Мидей ненамеренно стушевался от вопроса и задумался, пытаясь разобраться в себе. И правда, а с чего вдруг ему стало интересно разобраться в правлении чужой империей? Кремносец скоро покинет чуждую ему землю и вернется домой. — Ты разбиваешь мне сердце, — с ироничной меланхолией вздохнул Император. — Я надеялся на пылкое признание в любви. — Тебе стало мало претора, что готов собачонкой виться у твоих ног? — резкий ответ сам сорвался с губ и в его словах прозвучала игривая насмешка, которая, однако, даже не пыталась скрыть внутреннее напряжение. Грубый тон вновь развеселил Императора, и он усмехнулся, как будто в этом обмене репликами находил нечто большее, чем пустую болтовню. — Анаксагор куда расчетливее, чем тебе кажется, — вздохнул Фаенон. — Вся его любовь тут же проходит, стоит мне пойти наперекор Сенату. — Ты не думал, что он просто переживает за тебя? — Мидей не понимал, почему он продолжает этот ни к чему не ведущий диалог. — А ты? — резко ответил Император, посмотрев в горящие яркими всполохами, словно искры в костре, глаза кремносца. — Что я? — ответил на вопрос мужчина, не понимая, куда клонился их разговор. — Переживаешь за меня? — с некой игривостью уточнил Фаенон, даже не пытаясь скрыть, что старался вывести из себя Мидеймоса. — Нет, я переживаю, что ты продолжишь бездействовать, и я зря потеряю здесь время, — принц Кремноса старался поставить точку в словесной перепалке, но понимал, что ему не переиграть Императора в лукавстве, который только и ждал, когда их никчемный разговор подойдет к точке кипения Мидея. — Грубо, зато честно. Тебе не о чем переживать. Вечером, на пиру, я представлю тебя верхушке Охемы. Они заинтересованы в смене власти Кремноса, поэтому с радостью окажут тебе поддержку. — Мне? Почему не нам? — его недоумение росло, как черные сумерки от заходящего за горизонт солнца. — Я действую из тени, Мидеймос. Моя страна на грани гражданской войны. Мне нельзя открыто выступать против других империй, чтобы не усугубить проблему внутри своей, — уступчиво объяснил Фаенон. Лицо Императора стало серьезным, и в нем читалась усталость, которую он не хотел являть ни миру, ни собеседнику в особенности. — Чтобы ты не дулся на меня, — вдруг перевел тему Фаенон, вновь призвав преторианца, — я хотел бы вернуть тебе твою вещь. Как по волшебству перед Императором возник воин. Кремносец попытался рассмотреть его, но в тени было неясно тот же это гвардеец или уже другой. — Разве у меня здесь есть свои вещи? — Спасибо, что согласился составить мне компанию, — Фаенон пропустил мимо ушей очередной укол Мидеймоса и забрал из рук личного охранника белый сверток, после чего передал его принцу. — Это платок твоей матери. Прости, мои слуги постирали его по незнанию, — уточнение пришлось кстати. Мидеймос с силой выхватил белую ткань из рук Императора и развернул её, его сердце забилось быстрее, когда он искал небольшую вышивку на одном из углов платка. Грудь обожгло обидой, которая тут же смешалась с незваной благодарностью. Воспоминания о детстве, о теплых руках матери, о ее нежном взгляде нахлынули на него, и он хотел прижать платок к груди, закричать на всю улицу: «Мама!», но, сдержав неистовый порыв души, он лишь крепче сжал кусок ткани. Слезы жгли веки, ком в горле давил на кадык. Ему тяжело было сказать хоть что-то. Хоть одно чертово «спасибо». Мидей молча кивнул, глотая вяжущую слюну, и тут же спрятал от лишних глаз родную ткань, словно боялся, что кто-то увидит его слабость. — Почему он тебе так дорог? — Не твое дело, Император, — ответил Мидеймос, его глаза метнули искры, полные горечи и уязвимости. Внутри него бушевала буря, и он не хотел, чтобы кто-то, даже Император, стал свидетелем его сокровенных чувств. Платок, как символ его утраты единственного любимого человека, был слишком ценен, чтобы делиться им с тем, кто мог бы не понять. В этот момент, когда между ними возникла желанная тишина, подали позолоченную коляску, и Мидей впервые был рад тому, что Фаенон обладал властью и его приказы выполнялись быстрее, чем он успел бы сорваться и показать свои сакральные, тщательно оберегаемые язвительным поведением чувства. Коляска, украшенная изысканной резьбой и золотыми вставками, была запряжена парой великолепных белых коней, чьи гривы развевались на ветру, как знамена, символизирующие богатство и власть владельца. Мидей, устроившись на мягких подушках, с напускными интересом наблюдал за окружающим миром, стараясь не утонуть в пучине собственного разума. Улицы Элизии были полны жизни: торговцы громко выкрикивали свои товары, дети играли на узких улочках, а женщины с корзинами на плечах спешили домой, унося с собой ароматы свежих фруктов и хлеба. Смешение звуков и запахов создавало особую атмосферу, в которой было легко потеряться, но сейчас принцу Кремноса было не до восхищения мирным существованием людей в чужой Империи. Он скорбел, понимая, что практически забыл лик матери. Прикосновение ее нежных, но работящих рук, которые с непомерной любовью плели ему косичку на растрепанных от веселых игрищ волосах, казалось, ускользало, как утренний туман, растворяющийся под первыми лучами солнца. Как Горго старалась наставлять непослушного олуха, который еще не знал жестокости жизни в стране, где почитают Бога раздора. Она с нежностью, но с твердостью в голосе объясняла ему, что мир полон не только радостей, но и испытаний, которые по-матерински обещала преодолеть вместе с ним. Мидей по юношеской глупости думал, что он будет всегда рядом с мамой, всегда будет тонуть в ее родных объятиях, всегда будет смешить ее своей чумазой мордочкой, которую строил после безумных игр с воинами каструма. Он помнил, как она смеялась, когда он, с трудом удерживая равновесие, пытался повторить движения старших, как искренне радовалась его успехам и с любовью утешала, когда он падал. Эти воспоминания, как нежные цветы, распускавшиеся в его сердце, теперь теряли свои яркие краски, тускнея под тяжестью утраты, которая безумно болезненными щипцами сдавливала грудь, выбивая воздух из легких. В каждом звуке, в каждом запахе, который его окружал, он искал ее присутствие: в аромате свежевыпеченного хлеба, в шорохе листвы, в разговоре прохожих, но все это лишь подчеркивало пустоту, которую оставила она после своего ухода в Элизий. В его сознании всплывали образы: как они вместе собирали цветы на лугу, как она показывала ему, как правильно делать первые шаги в смертоносном танце Ранаха, который Горго никогда не заканчивала, напоминая маленькому Мидеймосу, что он был создан для дарения неминуемой смерти наблюдавшего, а не для праздной пляски, как ее голос, мягкий и мелодичный, звучал в его ушах, как колыбельная, убаюкивающая его тревоги. Но сейчас, когда он смотрел на людей, которые смеялись и радовались жизни, его сердце наполнялось тоской, а рука так и тянулась к белому свертку — единственной памяти, которую Мидей чуть было не потерял. Принц Кремноса почти забыл какая корявая на платке вышивка, потому что его мать была совершенно не научена женским занятиям, но старалась для сына, как могла. И его это трогало куда сильнее, нежели любые другие дары. На мгновение он закрыл глаза, и в его воображении возникла картина: он снова в ее объятиях, слышит ласковый шепот, чувствует тепло ее любви. Но реальность быстро возвращала его обратно, и он вновь сидел подле Фаенона, который старался не обращать внимания на кремносца, давая ему возможность скорбеть в полной мере. Он время от времени бросал обеспокоенные взгляды на Мидея, будто подыскивал наиболее подходящий момент, чтобы вытянуть мужчину из пучины личной боли. Император знал, что их союз был хрупким, как стекло, и любое неверное движение могло привести к катастрофе, но верил, что недоверие принца можно свести на нет, хоть до конца и не понимал, как. — Ты не представляешь, как я ненавижу эти рынки, — произнес Фаенон, толкая в плечо мужчину, лицо которого совсем потеряло краски. — Люди, как муравьи, ползут друг на друга, а я лишь хочу немного спокойствия. — Ты же сам меня туда привел, — хрипло ответил Мидеймос, стараясь очнуться от зовущего безумным воем уныния. — Думал отвлечься от насущных дел, — только и ответил Император. Его голос смолк в шуме колес, скребущих по неровной дороге, оставляя кремносца в безликом покое. Золотой дворец, в который они направлялись, казался куда более далеким и ненастоящим, чем самый экзотический фрукт с шумного рынка, который продолжал многоголосую жизнь, пока двое в Императорской коляске спешно отдалялись от него, утопая в собственных размышлениях. *** Зал сиял великолепием. Сотни свечей, расставленных на массивных столах из темного дерева, превращали его в волшебное пространство, сотканное из золота и света. Воздух дрожал от тепла и аромата дорогих вин, насыщенных запахов разнообразных блюд. Пир в честь начала новых гладиаторских игр был в полном разгаре, когда слуга отворил перед принцем Кремноса двери. Мелодия лиры и флейты тут же переплелась со смехом и шумными разговорами гостей, утягивая в пучину какофонии звуков. Мидей без особого любопытства осмотрел зал и двинулся между широких столов, ломящихся от разнообразных яств, к своему нескромному месту. Фаенон, будто намеренно издеваясь, придержал кремносцу место подле себя, показывая статусность бывшего раба и гладиатора, который, помимо этих низменных титулов, оставался еще и принцем не такой уж и дружелюбной империи. Мидей в очередной одолженной, но элегантной тоге выглядел немного не в своей стихии среди этого сияния и роскоши. Его взгляд, острый и проницательный, постоянно отрывался от изобилия еды и напитков, скользя по лицам присутствующих, словно он искал что-то важное, скрытое за напускным блеском. Фаенон, поприветствовавший его, восседал за главным столом в своей императорской мантии и выглядел, как всегда, спокойно и величественно. Но за маской безразличия он угадывал тонкую игру мыслей, которая явно гложила Императора. Народ пировал, но разговоры шли вовсе не о гладиаторских играх. Обмен фразами был скупым, но каждое слово было наполнено двойным смыслом, каждое молчание — длинной паузой, заполненной скрытыми мыслями. Принц Кремноса поморщился, явно осознавая, что оказался, по меньшей мере, в змеином логове, которое тихо шипело, но не переставало быть угрозой. За столом переливались светом драгоценные камни, показывающие статус сидящих за ним лиц, но их блеск не отвлекал Мидея от собственных мыслей. Он прислушивался к каждому звуку, каждому шепоту, словно пытался разобрать зашифрованное послание, заключенное в шуме пира. Сам он старался молчать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Взгляд Фаенона изредка натыкался на лицо кремносца, но в нем не было ни сердца, ни души, только безразличие холодного Императора. Он явно отыгрывал роль правителя, которого не трогали низменные и тихие речи Сената, который восседал по правую руку от правителя. — Ну, и ради чего все это? — почти одними губами прошептал принц Кремноса, оглядывая стол советников Императора. Около трех десятков людей в белоснежных, колющих взгляд тогах, будто почувствовав пренебрежительный взгляд, тут же оторвались от своих разговоров и замерли, ожидая, когда на них перестанут обращать внимание. — Гладиаторы борются на арене, — праздно начал Император, поднимая бокал рубинового вина. – но их схватка — еще ничто по сравнению с борьбой, которая бушует в душах народа Эйдеса. Так выпьем же за них и восславим великий народ Эйдеса! Мидей недовольно поморщился и поднял чарку, ударяясь ею о бокал Фаенона с глухим звуком, словно знаменуя начало новой, более опасной игры. Пить за чужой народ, когда твои люди терпят тиранию, было глупо, поэтому кремносец тут же отставил вино подальше. Музыка снова залила зал, но он уже не слышал ее, погруженный в свой собственный, темный мир, и на карте этого мира каждая фигура — загадка, каждая догадка — опасность. С легкой улыбкой на губах Фаенон налил вина в свой бокал и предложил его Мидеймосу, привычно наплевав на все правила приличия, произнеся: — Выпей вина и расслабься, принц Кремноса. Оно способно поднять настроение и развеять все тени, что омрачают твое настроение. Мидей, взглянув на ярко-красную жидкость, покачал головой, его лицо стало серьезным. Он и без алкоголя чувствовал себя захмелевшим от окружавшей его атмосферы. В воздухе витал аромат жареного мяса, смешивавшийся с запахом свежих фруктов и сладких десертов. На длинных столах, покрытых белоснежными скатертями, гордо возвышались блюда, изобилующие деликатесами: жареные индейки, запечённые в травах, рыба, украшенная лимоном и оливками, а также разнообразные сыры, изысканные и простые. В центре стола стоял огромный кубок с вином, переливающимся в свете факелов, как кровь победителя, готового утолить жажду триумфа. Голоса гостей, одетых в тоги и хитоны, сливались в общий хор, были полны смеха и напускного восторга. — Нет, спасибо, — произнес кремносец, легко оттолкнув руку Императора, державшую бокал. — Кислый вкус — как горечь, которую я не хочу ощущать. Да, и сейчас не время веселиться, — добавил он. Фаенон, не ожидавший такого ответа, нахмурился. Его улыбка исчезла, и в глазах промелькнула тень недовольства. — Мидей, будь милосерднее! Мы здесь, чтобы отпраздновать, а не портить настроение друг другу, — его тон стал более настойчивым, словно Император пытался достучаться до упрямого мужчины. Слова Императора привлекли внимание окружающих, и разговоры вокруг них затихли. Гости начали перешептываться, наблюдая за тем, как между двумя мужчинами нарастало напряжение. Мидей, почувствовав на себе взгляды, стиснул зубы, его взыгравшая гордость не позволяла ему отступить. — Я не собираюсь притворяться, Фаенон, — повысив голос, решительно ответил принц Кремноса. — Где же твоя обещанная поддержка, когда ты столько времени про нее говорил? Все собравшиеся, затаив дыхание, ожидали, что произойдет дальше. В этот момент Анаксагор, сидевший в углу за столом, приподнял бокал с вином, его лицо было спокойным, но в глазах читалась искра понимания. Он отсалютовал рукой Мидеймосу, привлекая его внимание и, кивнув головой, произнес одними губами: — Поговорим? Принц Кремноса, заметив странное движение, настороженно прищурился, читая по лицу Сенатора, что тот пытался донести и, едва кивнув, вновь повернулся к Фаенону. Фаенон, осознав, что ситуация вышла из-под контроля, попытался вернуть себе контроль над залом. — Мы все здесь для того, чтобы найти общий язык, — его голос стал более мягким, но в нем все еще звучала нотка напряженности. — Но всему свое время, принц. Мидей, почувствовав поддержку Анаксагора, слегка успокоился, но в его душе все еще бурлила волна эмоций. Он понимал, что каждое его слово и действие имеет значение, и сейчас ему нужно было быть осторожным, но пустые обещания Императора стояли поперек горла, вызывая неистовое возмущение. — Скажи мне, Император Эйдеса, для чего я здесь? — он старался скрыть злость. Анаксагор, все еще держа бокал в руке, кивнул, как бы поддерживая слова Мидея. Гости начали переглядываться, и в зале вновь воцарилась атмосфера ожидания. Каждый понимал, что этот пир на грани краха, но интерес бурлил в крови у каждого. Воздух в зале сгустился, словно перед бурей. Принц Кремноса с лицом, искаженным гневным выражением восседал перед Фаеноном, который, опершись на спинку своего кресла, с безразличным видом начал рассматривать свою руку, украшенную драгоценным перстнем. — Ты обещал помочь, Фаенон! — прорычал Мидей, его слова отдавались эхом в роскошно обставленном помещении. Глаза Фаенона холодно блеснули, и он перевел взгляд. — Мидей, ты забыл, кто я такой? — спокойно сказал он, почти равнодушно, но в голосе скрывалась стальная твердость. — Перестань закатывать сцены. Я помогу, раз обещал. Почему ты такой нетерпеливый? — Нетерпеливый? — взметнулся Мидей. — Я очень даже терпеливый! — от злости он забыл почти все слова, что собирался вывалить в лицо Императору. — По левую руку от тебя сидят представители Охемы, — склонившись к кремносцу, прошептал повелитель Эйдеса и, усмехнувшись, дернул аккуратно заплетенную косу принца. — Их предложение я могу озвучить тебе хоть сейчас, но только если ты успокоишься и перестанешь закатывать представление для всех гостей. Эта простота, это холодное равнодушие пронзили Мидея сильнее любых упреков. Он видел в глазах Фаенона не предательство, а безразличие. — Я устал, Император Эйдеса, — вздохнул принц Кремноса, стараясь заглушить свой гнев. Их взгляды сцепились в тяжелом, молчаливом поединке. В зале царила густая, напряженная тишина, нарушаемая только глубоким дыханием кремносца. Фаенон опустил глаза. Слова Мидея задели что-то внутри повелителя, но он не дал этого показать. — Охема готова взять на себя осаду Кремноса, чтобы ты стребовал аудиенцию с Еврипоном на своих условиях. — И что они требуют взамен? — с подозрением прошептал Мидеймос. — Граничащие земли. Это небольшая плата за подобную услугу. — Ни за что! Там находятся рудники, Император Эйдеса. Ты хоть представляешь, сколько людей живет в Кремносе, благодаря этим землям? — Я знаю, но другого пути не вижу, — устало заявил Фаенон и прикрыл глаза. — Ты явно не понимаешь, что из себя представляет твой отец, раз думаешь, что спокойно войдешь в столицу и пырнешь его мечом! — Я прекрасно знаю, кто этот ублюдок! — Прекрасно, действуй, как пожелаешь, Бессмертный! — он сорвался на крик, совершенно не обращая внимания на молчаливое окружение, что с интересом прислушивалось к их тихому диалогу, но после этого возгласа явно оглохло. — Спасибо за разрешение. — Я тебя больше не держу, — правитель Эйдеса взмахнул руками и отвернулся от Мидеймоса, который злобно пыхтел, пытаясь сдержать себя, чтобы не затеять драку с Императором. — Иди на верную смерть! Audentes Fortuna iuvat! — Fortis fortuna adiuvat! Так говорят в Кремносе, правитель Эйдеса. Мидеймос сжал кулаки до белеющих костяшек. Слова, брошенные словно осколки стекла, жгли сильнее, чем любой удар. Это был вызов, оскорбление, попытка сломить его дух. И он не позволит этого. Кремносец медленно развернулся, внимательно осматривая молчаливую аудиторию. Вокруг стояли придворные, их лица были непроницаемыми масками. Страх, уважение, любопытство — все перемешалось в этом безмолвном скоплении людей, словно разноцветные нити в пестром гобелене. Каждый из них был свидетелем, молчаливым арбитром его грядущей судьбы. Он направился к выходу, каждый шаг отмеряя с железной точностью. Шум шелка его тоги, глухой стук его сапог по мраморному полу разрезали тягучую тишину, подчеркивая его одиночество. Он чувствовал на себе взгляды, пронзительные, как иглы. Это был не просто взоры; это был суд. Суд над его прошлым, над его настоящим, над его будущим. Будущим, которое, по словам Императора, было кратко и трагично. За дверями зала его ждала темнота. Мидеймос не был слеп. Он видел тонкую игру Императора, попытку убрать его с пути не прямым столкновением, а посредством скрытой интриги, которую он ловко плел, будто паук. Но кремносец не понимал одного: какая выгода Фаенону во всем этом. Какие цели преследовал Император, пытаясь запутать принца. Мидей только обрел надежду на искреннюю поддержку повелителя Эйдеса, когда тот вручил ему платок матери, но тут же потерял ее, когда Фаенон буквально пытался продать его страну Охеме. *** Мидеймос едва стоял на ногах, обхватив руками холодный камень стены, словно искал опору в этом безумном мире, который так безжалостно издевался над ним. В его ушах все еще звучали слова Императора, проникнутые ядом недовольства и горечи. Он закрыл глаза, отдаваясь прохладе камня, который пытался остудить его пыл. — Мидеймос, ты и правда выходец из своего народа. Такой же тупой варвар, как и остальные, — произнес Анаксагор с презрением, выходя из зала для пиршеств, его шипящий голос разрезал воздух, как острый меч, избавляя принца Кремноса от спасительной тишины. — Фаенон уже поселился в твоем разуме и тянет за твои последние извилины. Управляет тобой, как марионеткой. Ты разве что слюну не пускаешь при его появлении. Все твои попытки противостоять его власти над тобой жалки. Только что я увидел этому доказательство. Кремносец, стиснув зубы, ответил: — Ты случайно не себя описываешь? — О, я не скрываю, что Фаенон овладел мной полностью, — Сенатор остановился напротив Мидея, что пытался отдышаться после словесной перепалки. — но как только он наигрался в любовь… Он женил меня на принцессе Охемы. Создал союз двух империй, зная, что я не смогу устоять перед его просьбой, — тихо произнес Анаксагор, будто сам до конца не верил, что с выдающимся ученым могли так поступить. В его голосе прозвучала плохо скрываемая нотка сожаления. — При чем тут я? — спросил Мидеймос, его любопытство пробудилось, несмотря на вновь нарастающее раздражение, которое так и не успело улечься. — Он также воспользуется и тобой. Найдет решение повыгоднее и сбросит тебя со счетов, как только добьется своего. Император не смеет и не умеет любить никого, кроме своей страны. Он хороший правитель, но ужасный человек. Поверь мне, Мидеймос. Он уже пытается продать тебя Охеме. Сенат, — продолжил он. — видит твои страдания. Многие сенаторы убеждены, что Еврипон — это угроза не только тебе, но и всему миру. Мы можем тебе помочь. Мы можем дать тебе войско, деньги, оружие – все, что потребуется для свержения тирана. Слова Анаксагора, как стрелы, пронзали его сознание, вызывая непрошенную внутреннюю борьбу. Мидеймос закрыл глаза, пытаясь унять бурю эмоций, когда его мысли вновь вернулись к прошлым обидам и потерям. Никто в Эйдесе не понимал его истинных намерений, пытаясь одарить его благами напрасных смертей. — Твоя жена знает, что ты строишь козни против ее страны? — спросил кремносец, стараясь заглянуть в душу собеседника и выбить Анаксу из равновесия. — Эта женщина не желает своей стране новых войн, но она никак не может повлиять на Охему, — строго дал ответ Анаксагор. — Эта женщина? Как она тебя терпит. Ты даже женой ее назвать не можешь, — ирония в голосе рвалась наружу сама по себе, лишая шанса хоть раз повести себя согласно титулу. Мидеймос был зол на всех и вся, даже на самого себя за такую скудную судьбу, которой не хотел воспользоваться только ленивый. Он был разменной монетой во всех предложениях этих Элизийских жителей. И мужчину это никак не могло устроить. — Я люблю Аглаю как супругу, но тебя это не касается, кремносец, — глаза Сенатора вспыхнули гневом, но голос был спокоен. Анаксагор прекрасно умел держать себя в руках, чему искренне позавидовал Мидеймос. — Но ты был бы не против снова оказаться в постели Императора? — Он никого не пускает в свою кровать, но ловко скачет по чужим, — ученый ответил так, будто не понял, что его пытались вывести из себя. — Но сейчас не время это обсуждать, Мидеймос. Внемли же моим словам! Я не отрицаю свой личный интерес избавиться от тебя. И проще всего это сделать — помочь тебе занять престол. Эта антимония меня утомляет! — Я не хочу проливать кровь своего народа, учёный. Мне не нужна армия, деньги и любая другая подачка от Эйдеса, — заявил Мидеймос, его голос звучал решительно, но в глубине души он чувствовал, как сомнения терзали его. — И как же ты собрался отвоевать Кремнос? — с вызовом спросил Анаксагор. — Мне достаточно убить только одного человека, чтобы успокоить свою душу. Я нацелен избавиться от Еврипона, а не развязывать войну, — в глазах принца Кремноса ярким пламенем разгоралась решимость, но в душе был полный раздрай. Он тратил время понапрасну, но действовать сгоряча не решался, зная, что Горго, наблюдающая за ним с небес, явно не оценила бы пылкости и необдуманности в решениях сына. — Мне не переубедить глупца, которого вся Элизия зовет Бессмертным. Видимо, ты и сам в это веришь, — произнес Анаксагор с горькой усмешкой. Ученый протянул руку Мидею, будто предлагая забыть все, что они обсуждали. — Я серьезно воспринимаю твои слова, Анаксагор, но не твои методы, — ответил Мидеймос, крепко пожимая ладонь Сенатора. — Если так, то прими ещё один совет: сегодня, после пира, покинь Элизию. Фаенон вряд ли поддержит твое решение обойтись без войны, — Мидеймос, охваченный внутренними противоречиями, почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он знал, что каждое слово Анаксагора было облечено в правду, но его собственные желания и амбиции тянули его в другую сторону. Впереди маячила тень предстоящего выбора, и он понимал, что его судьба висит на волоске. Собравшись с мыслями, он посмотрел в лицо Анаксагора, пытаясь прочитать в них искренность. — Мидеймос, — он отпустил руку бывшего гладиатора и устало вздохнул, — возвращайся в покои. Пришел час низменных утех, тебе не стоит участвовать в подобных развлечениях Элизии, — Анакса кивнул на дверь, ведущую в зал и, как по мановению, оттуда послышались странные возгласы и стоны, сопровождаемые смехом знатных особ. — Запомни, принц Кремноса, — напоследок сказал Сенатор, сжимая его пальцы. — На войне все средства хороши. Мидей опустил голову, размышляя. — Я запомню твои наставления, Анакса… — он криво усмехнулся, резко вздернув подбородок, — …гор. За дверьми пиршественного зала вновь послышалась лихорадочная суета. Звуки музыки и смеха приглушались, сменяясь низким гулом ожидания. Анакса, стоя рядом с Мидеем, с загадочной улыбкой на лице, наблюдал за этой сценой. Он наклонился к мужчине, его голос был спокоен и назойливо нежен. — Не входи туда, — Сенатор внимательно смотрел, как глаза принца напряженно сверлили двери зала, где собралась вся элита, включая Императора. Звуки за дверью усилились. Раздался грохот, резкий крик, и затем — пронзительный визг одной из особ, тут же сменяемый сладострастным возгласом другой. В этот момент дверь в зал отворилась и оттуда выскочил испуганный слуга. Он пробежал мимо них, не обращая внимания на вопросительный взгляд Мидея, и с расплывчатым криком исчез в коридоре. — Зрелище не для слабонервных, — наигранно рассмеялся Анаксагор. — Ты вернешься? — зачем-то спросил Мидеймос. — Нет, это развлечение для богатых глупцов. — Будто бы ты сама невинность! — Точно, ты же так внимательно следил за оскуляцией, когда я приветствовал Его Величество, — важно сказал Сенатор, усмехнувшись. — Несмотря ни на что, ты все же ревнуешь его. Забавное зрелище. — Что? — возмущенно спросил принц Кремноса и отошел от Анаксагора, будто тот был прокаженным. — Неважно, ступай к себе! — И без тебя разберусь, куда мне ступать, ученый, — уже уходя, крикнул Мидей, даже не посмотрев на своего собеседника. Весь разговор с ним был пустой тратой времени, которого у кремносца и так было мало. *** Мидеймос смирно лежал в постели, погруженный в глубокие раздумья, подобные безбрежному океану, волны которого — бесконечные вопросы и сомнения, накатывающие одна за другой, не давая найти успокоения смутной душе. Тишина безоблачной ночи обволакивала его, стараясь изо всех сил успокоить бушующий разум, но мысли, словно стая неугомонных птиц, носились в его голове, не позволяя ему окунуться в дрему. Он зажмурился, надеясь, что сон, подобно самой желанной вещи, принесет ему облегчение, но вместо этого в тишине раздался едва уловимый звук, заставивший его сердце резко сжаться — скрип приоткрывшейся двери. В полумраке комнаты принц Кремноса различил неясный силуэт, осторожно ступающий по мягкому ковру. Шаги были неуверенными, словно их делал человек, балансирующий на грани сна и яви, на тонкой линии между реальностью и иллюзией сознания Мидея. Мидеймос напрягся, но остался неподвижен, застыв в постели, словно затаившийся зверь. Его тело напряглось струной, готовой лопнуть от малейшего движения. Взгляд его скользил по комнате, пытаясь уловить хоть какие-то детали, но тень оставалась неразгаданной загадкой. Сердце билось все чаще и чаще, отдаваясь глухим ударом в ушах. Внезапно, когда прохладная рука коснулась его плеча, Мидеймос отреагировал мгновенно, инстинктивно. Быстрым, точным движением он потянул мужчину на себя, в моменте узнавая в незваном госте Императора. Мидей быстро перехватил руку Фаенона, прижав ее к кровати. Затем, с невероятной ловкостью и силой, он свалил пьяного правителя на кровать, прижав его под своим тяжелым телом. Фаенон издал неопределенный стон и растерянно забился в протесте, стараясь выбраться из-под тела принца Кремноса. Лицо императора было бледным, а на губах сохранились следы недавнего веселья — едва заметный блеск, свидетельствующий о выпитом вине. Мидеймос устало вздохнул, осознавая, что неожиданный ночной визит Фаенона не предвещал ничего хорошего. В его душе поднялась волна раздражения, напоминающая бушующую песчаную бурю, которая сметала все на своем пути. — Зачем ты явился? — спросил он, стараясь сдержать нарастающую ярость, что была подобна лаве извергающегося вулкана. Император, с трудом поднимая голову, пробормотал пьяным, неуверенным голосом, будто совсем не понимая, кто с ним разговаривал: — Я шёл в свои покои… — Но оказался здесь? — язвительно заметил Мидеймос, продолжая прижимать Фаенона к постели, словно пытаясь сдавить мощное тело своим. — Хотя, если вспомнить, что весь Золотой дворец — твои владения, то, пожалуй, ты пришёл точно по адресу. Император, словно пытаясь разглядеть что-то важное в полумраке комнаты, задал вопрос, в его голосе прозвучала явная нотка тревоги: — Ты злишься? Мидеймос молчал, его разгневанный взор был пристальным, изучающим. Сейчас он видел перед собой не всесильного Императора, а слабого, пьяного человека, совершившего ошибку, ошибку, которая могла иметь серьезные последствия. В воздухе витала напряженность, тяжелая, как свинцовые тучи перед бурей. Молчание тянулось, наполняя комнату густой, невыносимой атмосферой. Тишина была настолько смиренной, что можно было услышать биение сердца Фаенона. Он сдерживал его сильно, но не жестоко, будто боясь причинить боль. — Ты же не веришь мне, так почему не прогонишь? — вдруг тихо спросил Император, начав ерзать в стальных объятиях кремносца. Мидей в смятении коснулся точеной скулы Фаенона, медленно проводя по ней подушечками пальцев. Правитель Эйдеса находился в его полноправной власти, и это опьяняло не хуже, чем сладкий запах вина, исходящий от мужчины. Не слишком стараясь спрятать вновь нахлынувшее раздражение, принц Кремноса надменно посмотрел на своего пленника, который перестал ерничать и замер, оценивая ощущения от прикосновения Мидеймоса. Желая, наконец, увидеть хоть толику правды в водянистом взгляде Фаенона, он властно потребовал: — Посмотри на меня! Мужчина блаженно поднял взгляд. Когда-то его ясные до прозрачности голубые очи сейчас были затуманены выпивкой, с которой повелитель Эйдеса точно перебрал. Нелепые в своей пьяной искренности чувства в глазах правителя затмевали страх, который, возможно, таился в глубине его сердца. Кремносец недовольно цыкнул, пройдясь языком по своим острым клыкам. Фаенон раболепно прикрыл глаза, снова пряча взор, в котором только начало назревать понимание. Как и всегда. Император и сам был бы рад угодить мужчине, но скрывать свою двуличную натуру, очевидно, не мог. — Принц Кремноса желает отомстить мне за мой нрав? — пьяная улыбка расплылась по губам Фаенона, но даже она была правдивей, чем все, что Мидею говорил правитель Эйдеса. — Пьяный Император Эйдеса, ты как всегда несерьезен, — приходя в себя, усмехнулся Мидеймос и резко перевернулся, сползая с расслабленного тела мужчины. — А если бы я ненароком убил тебя? — Что ж, — устало заявил Фаенон и на секунду замолк, будто представляя такой исход его ночной прогулки, — тогда это была бы воля судьбы, а не вина кого-то из нас. Ты так не думаешь? — Судьба явно благосклонна к тебе, Император, — Мидей смотрел в потолок и пытался разобраться в себе. В своем гулко бьющемся сердце, в своих пересохших от странных желаний губах и в своем паху, что за доли секунд явно налился кровью. — Но ты же не убил… — тише привычного пробормотал Фаенон и глупо улыбнулся, будто в голову пришло что-то забавное. Мидеймос, наблюдавший за этой трансформацией, закатил глаза и чуть было не выпалил заинтересованное «что?», но сдержался и вперил свой взгляд в потолок. — Ты опять спишь обнаженный? — разрезал тишину ехидный голос Императора. — Опять? — принц Кремноса приподнял бровь в удивлении, будто в полумраке комнаты Фаенон смог бы увидеть столь возмущенный знак. — Я всегда сплю в чем мать родила, и нисколько себя не стесняюсь. — Да было бы просто смешно стесняться такого шикарного тела: высокое, стройное и рельефное, прекрасное от макушки светло-рыжих прядей и роскошного минетного рта до восхитительной упругой задницы и длинных ног, — рассуждал пьяный мужчина, прикрыв свое лицо ладонью, будто стараясь скрыть свое восхищение. — Если это единственная абсолютная правда из твоих уст, то я даже не знаю, что ответить, — смутившись, прошептал Мидей. — Но разве тебе не хватило разврата на пиршестве? — Я — Император, — только и ответил Фаенон, вновь одаривая улыбкой полумрак. — Я не успеваю об этом забывать. Ты слишком часто упоминаешь свой титул! — Меня не было на оргии, Мидеймос. Как ты себе это представляешь? Император Эйдеса трахает свой народ, а остальные жадно смотрят? — Я бы не удивился подобным слухам, — разговор об оргии явно не приносил пользы принцу Кремноса, все больше распаляя его фантазию. — Ты правда думал, что я после скандала на пиру решил остаться там? — Фаенон резко поднялся, жадно осматривая обнаженное тело собеседника, и, не устояв перед соблазном, резво оседлал распластавшегося на кровати Мидея. Он сел на его бедра и сжал их своими, ожидая почувствовать сопротивление, но ничего не случилось. — Поэтому ты решил так попросить прощения и выслужиться передо мной? — буркнул Мидеймос, стараясь предать голосу строгость, но скрыть желание и смущение не удалось. — Вообще-то я пытаюсь заставить тебя услужить мне, — раздалось у самого уха принца Кремноса. Фаенон отвел голову и наклонился ближе к лицу мужчины. Их дыхание смешалось, будто они специально дышали в унисон. Он, с легким блеском в глазах, прижался своим телом ближе, и губы Императора почти коснулись его. Правитель Эйдеса почти одарил губы принца своим поцелуем, теряя последние крупицы здравого смысла, что еще могли сопротивляться алкоголю в его крови, но так глупо сдались в плен под действием возбуждения. Все его мысли и желания сосредоточились на этих сладких губах. Он нежно провел по ним языком, по нижней, затем по верхней губе, поражаясь их мягкости, и нетерпеливо смял их в кратком поцелуе, вырывая первый стон у Мидея. — Ты знаешь, — произнес Фаенон, отрываясь от манящих ласк, — что рот — самое грязное место в теле человека? Его голос звучал низко и соблазнительно, как шёпот, способный разжечь пламя, если не в сердце, то уж точно в паху у принца Кремноса. — Никадор раздери! Тебе это твой ученый наплел? — расхохотался Мидеймос, совсем не понимая, чего от него добивался Император. — Моих губ касался только ты, принц Кремноса, — его шепот мягко окутал разум мужчины. Мидей полностью потерял контроль над ситуацией, стоило ему понять суть тихих слов, что произнес Фаенон. Тогда, в прежней жизни, будучи еще любимцем женщин, молодым и свободным красавцем, принц Кремноса не мог представить, что подобные ласки могут вызвать у него какие-то эмоции, кроме отвращения. Он ждал отвращения. Но отвращения не было. Было лишь желание продолжать. Несмотря на то, что его вновь ласкал мерзавец Эйдеса, он с неистовым удовольствием отдал пальму первенства первобытной страсти, отпихивая все подозрения по поводу Фаенона в самый дальний угол своего сознания. — Целуй еще, — потребовал кремносец и резко обхватил бедра Императора, сминая их своими руками. Правитель Эйдеса резко остановился и, казалось, на несколько секунд забыл, как дышать. Это неожиданная и спонтанная просьба звучала так непринужденно, что застала его врасплох. После этих слов, Фаенон без секундного сомнения вновь склонил голову поближе к его лицу, соединяя их губы в чувственном и полном первобытной страсти поцелуе. В этот момент обоим показалось, что они перестали существовать, как два отдельных организма, а вместе со слиянием губ соединились в одно целое и две половинки одной искалеченной души, скрепившись острыми краями и образуя что-что нежное и теплое, единым ритмом сердцебиения разливающееся по всему телу, заставляя его пылать и оставляя приятные мурашки. И им обоим до безумия нравилось это тепло, нравилось это чувство. Нравилось ощущать его и ощущать друг друга.