Fortis fortuna adiuvat

Покинув опочивальню, где на смятых простынях еще хранился отпечаток их проведенного вечера, полный нескрываемого разврата, Мидей ощутил, как тяжесть его мыслей безмолвно тянула на дно забвения воспаленный разум. Золотой дворец, казалось, дышал роскошью, удушая мужчину своими видимыми богатствами, но в его сердце царила давящая пустота, которую не мог покорить весь этот лоск главной постройки Элизии. В его освирепевшей душе, несмотря на недавнюю страсть, зияла странная, вдруг зародившаяся в пустоте тоска, которую не могли приглушить ни драгоценные камни, ни шелковые ткани. Мидеймос брел по пустынным коридорам, где полированный мрамор отражал его одиночество, в поисках спасения в императорских термах. Ему хотелось немедля смыть весь эфир возбуждения со своего тела и разума. Он так легко покорился, предавая все свои размышления и умозаключения по поводу Фаенона. Всецело сдался в его власть, будто Император Эйдеса успел покорить новые вершины — безжалостную душу Мидея, приказывая присягнуть на верность всем своим существом. И принц Кремноса низко пал, принимая нового Властелина. У дверей его покоев, словно тень, поджидал прокуратор, лицо которого выражало смесь почтения и тревоги. Мидей, не вдаваясь в объяснения, приказал ему принести простые, лишенные всяких украшений одежды. Он избегал взгляда слуги, чьи глаза, несомненно, видели больше, чем следовало, этой тревожной ночью. Кремносец шагал дальше, его мысли, как тени в безлунной ночи, медленно заполняли все пространство вокруг. Каждое мгновение, проведенное в этом дворце, казалось, было пропитано горечью и сожалением, которые ловко выталкивало грешное сладострастие. Мидей вспоминал, как когда-то мечтал о власти и величии, о том, как будет править с мудростью и справедливостью. Но теперь, когда он стоял на вершине своей карьеры, его душа была обременена грузом, который не под силу было вынести без последствий. Он уже принял решение покинуть чужую страну во что бы то ни стало, но мелкое зерно сомнения хитро пускало корни, будто убеждая передумать. Термы, куда он направлялся, были лишь временным убежищем, местом, где он мог забыть о своих заботах, погрузившись в теплую воду, как в объятия матери. Но даже подобное святилище, казалось, утрачивало свою магию, стоило Мидею вспомнить о Фаеноне. Вода, когда-то дарившая ему покой, теперь лишь отражала его внутренние терзания. Он четко видел в собственных воспоминаниях, как Фаенон смеялся, когда они вместе погружались в парные, как будто не ведая о том, что вскоре их пути плотно сплетутся в чуждую, странную связь, которую необходимо было разорвать как можно скорее. Этот смех, как эхо, продолжал звучать в его ушах, вызывая в сердце болезненное сжатие. Он остановился у мраморного фонтана, вода которого струилась, как слезы, и задумался о том, что же произошло с его мечтами за столь долгий срок в Эйдесе. Вода, переливаясь в чаше фонтана, напоминала ему о том, как быстро уходит время, как стремительно ускользают надежды, когда они сталкиваются с суровой реальностью. Мидей вспомнил, как в юности, полный амбиций, строил грандиозные планы, мечтая о том, как изменит мир вокруг себя, когда станет Императором Кремноса. Но теперь, когда он не достиг и малейшей капли власти за столько лет, а наоборот, пал ниже некуда, мужчина осознал, что никакая власть не принесла бы ему счастья, а лишь обнажила бы глубокие раны, скрытые под маской напускного величия. Ему не раз говорили о том, что он варвар, но Мидеймос предпочитал закатывать глаза на подобные изречения. А теперь кремносец понимал, что все эти люди были правы. Он не был обучен политологии и тому, как правильно вести дела страны, но это ни на секунду не умолило желание принца прикончить собственного отца. Мидей опустил руку в воду, и холодные капли, словно иглы, пронзили его горячую кожу. Он закрыл глаза, пытаясь отстраниться от реальности, но образы прошлого не оставляли его в покое. — Никадор раздери! — прорычал Мидеймос и взмахнул рукой, поднимая безумный рой капель, что обрушился на спокойную воду. Эти слова, произнесенные с такой искренней злобой, теперь звучали как предостережение, как напоминание о том, что он сам забыл в погоне за амбициями. Его задница невозможно свербела, напоминая о том, зачем Мидей пришел в термы ночью, и в сумраке, пронизанном лучами, пляшущими в клубах пара, он все же ступил в объятия императорских купален. Жар, оставленный чужими ласками, въевшимися в кожу, словно яд, отравлял его изнутри, оставляя странную истому после себя. Нарочито дарящие сладкую негу следы, отпечатки чужих дум и прикосновений, тяготили его вздрогнувшее от наплывших воспоминаний тело, словно оковы. Принц Кремноса медленно погрузился в теплую, ласкающую воду. Сначала лишь по щиколотку, ощущая, как прохлада нежно обнимала его, словно любящая рука. Затем все глубже, до колен, до пояса. Вода, словно живое существо, обволакивала его, смывая усталость, растворяя напряжение, вызванное возбужденными воспоминаниями. Он закрыл глаза, отдаваясь во власть ощущениям. Вода окутывала его тело, стирая с него отпечатки прошедшего дня и долгого вечера. Он чувствовал, как жар, словно тлеющие угли, покидал его, унося с собой тревоги и заботы. Каждая капля, стекающая по его коже, забирала в себя малую частичку взбунтовавшихся в теле чувств. Мидей поднял руки, позволяя воде стекать по ним, словно серебряным нитям, бегущим неизведанными путями. Взгляд его был устремлен ввысь, к сводам терм, где днем лучи солнца, пробиваясь сквозь витражи, рисовали на стенах причудливые узоры, но сейчас едва ли лунный лик мог пробиться внутрь, преодолевая толстое, красочное стекло. Он чувствовал себя словно возрождающимся из пепла, очищенным и обновленным, лишь боль в его пояснице напоминала о глупом недоразумении. Его ладони начали тереть кожу, словно пытаясь убрать с нее все, что не принадлежало кремносцу. Сначала плечи, где тяжесть дня давила на него, словно небо, что держал великий из титанов. Затем грудь, где билось его сердце, уставшее от изнуряющей внутренней борьбы, которую Мидеймос не мог понять. Потом спину, где больше всего отпечатались следы чужого взгляда и прикосновений. Ощущение прикосновения к собственному лицу отрезвило бывшего гладиатора. Это была прохладная струя воды, стекающая с его потемневших волос. Мидей открыл глаза и увидел, как мутный свет луны заиграл в каплях, превращая их в маленькие бриллианты. Легкая улыбка, больше походящая на ухмылку, сама расцвела на обкусанных губах, причиняя боль от лопнувших коросток запекшейся крови в уголках его уст. — Даже луна смогла прорваться… — загадочно прошептал мужчина и вновь прикрыл глаза. Мидей вынырнул из воды, ощущая себя другим человеком. Жар ушел, чужие следы стерлись, оставляя после себя лишь легкое, почти неощутимое чувство угасающей истомы. Кремносец был чист, как новорожденный, готовый к новому дню, но возвращению в старый дом. В императорских термах, в объятиях воды, он нашел покой и обновление. Он был принцем Кремноса, и он был свободен, несмотря на все оковы, которыми пытались его остановить. После омовения окутанный туманной дымкой пара, которая обласкивала его кожу, Мидей вернулся в покои. Капли воды, еще блестевшие на его волосах, отражали свет свечей, пляшущих в полумраке. Он ожидал увидеть пустую постель, но, к его удивлению, Фаенон все еще находился в покоях и мирно спал в постели. Небрежно сброшенное покрывало обнажало плечо императора, и Мидей невольно залюбовался изгибом шеи, тонкостью черт умиротворенного лица, расслабленного в глубоком сне. — Да что со мной? — тихо простонал принц, боясь нарушить хрупкий покой. Он осмотрел комнату, примечая в углу аккуратно сложенную одежду простолюдина, которую потребовал от слуги Императора. Все-таки, как слуга, он беспрекословно исполнял приказы, чем не мог не радовать Мидеймоса. Бывший гладиатор, утомленный совокупностью последних событий дня, погрузился в мягкую постель, сдаваясь под тяжестью усталости. Спящий Фаенон притянул его к себе. Объятия были крепкими, словно император желал удержать его, укрыть от мира, от всех невзгод, что могли коснуться его. Мидей ощутил тепло чужого тела и на мгновение поддался этому притяжению, забыв обо всем. Но покой не находил себе места в его душе. В этих объятиях, казалось, таилась не только нежность, но и тревога. Беспокойный сон, тут же пришедший на зов воина, терзал, нашептывая далеко не безмятежные предчувствия. Он чувствовал, как что-то невидимое, но ощутимое нависает над ними, словно тень, готовая поглотить все, что ему было дорого. В голове роились смутные образы, предвещающие бурю, предательство, потерю. Сердце его билось учащенно, словно предчувствуя надвигающуюся опасность. Он пытался отстраниться, вырваться из объятий, но сила Императора была непреодолима. И в этот момент, когда он оказался запертым в плену чужой любви и собственных страхов, Мидей понял, что его судьба уже предрешена, и что спокойствие, которое он так жаждал, ему больше не светит. *** Мидеймос открыл глаза, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь широкое окно, ласково коснулись его лица. Он лежал в мягкой постели, но беспокойный сон уже покинул его. В голове гулко отдавалось решение, принятое в ночной тиши. Нельзя было медлить. Он быстро сел, ощущая, как в теле разливается бодрость. Слуга, предусмотрительно оставивший одежду, позаботился о каждой детали. Мидеймос скользнул в неприметные, простые одежды, которые совершенно не выдавали его высокого положения чужеземца. Никаких ярких цветов, никаких украшений — только практичность и незаметность. Принц Кремноса спешно поправил хитон, обул хлипкие сандалии и, не тратя времени на размышления, направился к двери, не забыв прихватить самую важную для него вещь — платок матери, который тут же был повязан на голову, укрывая лицо принца от чужих взглядов. Разум был охвачен лишь одной нестерпимой мыслью: уйти. Уйти от Фаенона, прежде чем его решение успеет поколебаться под натиском этого хитрого человека, который так ловко придумывал отговорки, пудря ему мозги. Он вышел из покоев, ступая по прохладному мрамору коридора. Впереди его ждала свобода, но и неизвестность. Он прошел мимо спящих стражников, чьи лица были спокойны и безмятежны. И вот, он стоял у двери, ведущей из дворца. Последний взгляд, брошенный через плечо, должен был быть прощальным. Но Мидей не обернулся. В туманном свете утренней зари, когда лучи солнца нежно касались земли, принц шагал по извивающимся тропам к небольшой пристройке Золотого дворца, в которой жила Трибби вместе со своими сестрами-оракулами. Каждый шаг отозвался в его душе тоской предстоящего расставания. Юная провидица за короткий срок успела полюбиться Мидеймосу. Она была единственной душой в чужом Элизии, что не стала пренебрегать принцем Кремноса и иногда скрашивала его уныние. — О, Трибби, ведающая судьбы, открой мне завесу будущего, — весело поприветствовал девчушку Мидей, кланяясь перед дверьми в ее дом. — Я ищу ответ, который изменит мою жизнь. Трибби с лукавой улыбкой на заспанном лице встретила раннего гостя, отворяя двери в свой дом. — Мидейчик! — Довольно взвизгнула она и тут же пронеслась к нему вихрем, прыгая в объятия мужчины. — Ты пришел пригласить меня на прогулку? — Я пришел… — О, нет! Не говори, что ты уходишь! — порой Трибби была очень проницательна, но принц Кремноса никак не связывал это умение с неведомым провидением, о котором так распиналась юный оракул. — Именно, — без улыбки ответил Мидеймос, отпуская из объятий девчушку. — Не погадаешь мне перед уходом? — Я вижу… — задумчивое бормотание смолкло на секунду, вынуждая бывшего гладиатора замереть на месте, будто ожидая великое видение, в которые он не верил. — Я вижу, как ты провел ночь! О, Великая Янус, закрой врата видений! Мне еще рано такое видеть! Мидей почувствовал, как холодок пробежал по его спине. Он знал, что оракул говорила о том, что было сокрыто в его сердце, о том, что он сам не хотел бы видеть. — Прекращай поясничать, — прохрипел Мидеймос, услышав, как Трибби задорно рассмеялась, явно намекая, что дразнила принца, который уже успел покрыться пунцовым румянцем. Но вдруг юная провидица замерла, переставая хохотать, её глаза расширились, и она произнесла с трепетом, который мужчина не слышал от нее прежде: — Я вижу конец… Конец, который не обернётся. В её словах звучала неумолимая сила, и Мидей, не в силах отвести взгляд, стал свидетелем того, что открывалось перед ним. Образы начали складываться в его сознании: арена Колизея, наполненная гулом толпы, и он, стоящий на её песчаном поле, с мечом в руке. В его глазах отражалась ненависть и решимость, когда он, сражаясь с могущественным императором, поднимал меч, готовясь нанести последний удар. Трибби, словно пораженная молнией, отстранилась от него, её лицо стало мрачным и безжизненным. Она молчала, не желая продолжать, и её молчание было более красноречивым, чем любые слова. Мидей почувствовал, как его сердце сжалось от странного видения. Он не мог понять, что это значит, и его душа металась в поисках ответов. — Уходи, — произнесла оракул, её голос стал тихим, как шёпот ветра. — Внемли разуму и покидай Эйдес, кремносец. Судьба уже начертана, и ты не сможешь её изменить, но вот отсрочить… Мидей, охваченный смятением, встал и, не в силах произнести ни слова, покинул жилье Трибби. В его душе осталась лишь тень предсказания, которое, как тёмный призрак, будет преследовать его, пока он не встретится лицом к лицу с тем, что ему предначертано. *** Покинув Золотой дворец, Мидей ощутил, как роскошь, словно тяжелый шелковый плащ, спадает с его плеч. Он ступил на шумный рынок, где воздух звенел от криков торговцев, запахов пряностей и звона монет. Его глаза жадно впитывали уже знакомую пестроту тканей, грубость глиняной посуды и простоту деревянных игрушек. Он купил простые сандалии из грубой кожи, желая избавиться от ощущения причастности к роскоши, от которой его тошнило. Да и его обувь была довольно хлипкой, несмотря на то, что прокуратор явно старался с ее подбором. Кожаные сандалии Мидеймоса были тонкими и вряд ли пережили бы путешествие, которое он собирался преодолеть. Торговец, продавший обувь, был коренастым мужчиной с лукавыми глазами и бородой, переливающейся всеми оттенками рыжего, бойко предлагающим свой товар. Мидей, желая отвлечься от терзавших его мыслей, спросил о цене. Торговец, болтливый и осведомленный, с готовностью вступил в разговор. Он рассказывал о погоде, о ценах, о сплетнях, которые витали на рынке. И именно от него принц узнал то, что перевернуло его душу окончательно. — Молодой человек, а зачем тебе столь крепкая обувка? — Усмехнувшись, спросил обувщик. — Собираюсь посетить далекую страну, — вяло ответил принц Кремноса, явно не заинтересованный вести светские беседы с торгашом. — Не в Кремнос ли ты держишь путь, друг? — Откуда узнал? — Мидеймос порадовался своей находчивости, понимая, что не зря скрыл лицо, иначе торговец точно увидел бы обеспокоенное лицо мужчины. — Слышу по говору, что не из местных, — расхохотался мужик и приблизился к лицу Мидея. — Ты не переживай! Мне и дела нет до того, куда ты путь держишь, но вот незадача… Объясни старику, а почему пешим ходом? — А можно иначе? — Тю-ю, ну, точно не местный! Через день из Элизии отправляются караваны с товарами других стран в Кремнос… Ты, что же, не знал, что наш Император — добрый друг правителя Кремноса? — Что? — Говорю ж, Еврипон с нашим-то правителем закадычные друзья! Он даже сына своего подарил Фаенону. А стал бы враг Эйдеса своим наследником страну одаривать? — Не стал бы… — прохрипел Мидеймос, пораженный простой истиной. Все это время он и думать не думал, почему отец не убил его, как других наследников, а отдал его в качестве принца-заложника, прекрасно зная, что ему это может вернуться, и вовсе не доброй волей. — То-то же, друг! Уж не знаю, чего наш Император в принце Кремноса рассмотрел, но поговаривают, что он страшной и дикий… Варвары, что с них взять! «Знал бы ты, торгаш, с кем принца обсуждаешь, то тут же бы язык от страха проглотил», — горько усмехнувшись, подумал Мидеймос и сел, переобуваясь. — А Фаенону он зачем? — с неподдельным интересом спросил кремносец, туго завязывая сандалии. — Ну, тут уж слухов море-морьское ходит! Да почем мне знать? Одни говорят, что для утех… Другие кричат, чтоб, мол, позиции укрепить. Тут уж кто во что горазд! Как сандалии, путник? — торговец ловко перевел тему, осознавая, что взболтнул лишнего. Слова, словно раскаленные угли, жгли разум Мидеймоса, но он молчал, стараясь не раскрыть собственных чувств. Ярость, подобно огню, охватила его душу, поглощая здравый ум с явным намерением погрузить принца Кремноса в пучину необъятной злобы, что растекалась по его синим венам, будоража кремносскую кровь. — Хороши сандалии, торговец, — рявкнул бывший гладиатор и, вскочив с низкой деревянной скамьи, отправился прочь от длинного языка обувщика, который явно не осознавал всей опасности ситуации. Мидеймос старался не думать о Фаеноне и предсказании Трибби, которое она явила ему, но сейчас… Он был даже рад, что узнал о своем скором будущем. Однако, приближать его не хотелось, поэтому принц Кремноса решил не отступать от первоначального плана и отправиться в родные края. — Осталось прикупить верблюда, чтобы задница не болела… — прохрипел Мидей, изо всех сил пытаясь вернуть себе самообладание. Он уже решил для себя, что не станет рубить с горяча, иначе ему просто не перехитрить Императора Эйдеса. *** Тем временем в Золотом дворце Фаенон сидел в тронном зале Золотого дворца, окружённый роскошью, которая, казалось, лишь подчеркивала его величественный статус. Золотые колонны, изящно украшенные резьбой, отражали свет, создавая игру теней на мраморном полу, но даже это великолепие не могло отвлечь его от пульсирующей боли в висках. Воспоминания о бурной ночи, проведённой в объятиях Мидея, смешивались с остатками вина, которое всё ещё горело в его горле, как напоминание о том, что он не всегда был Императором, а иногда просто человеком, жаждущим забыть о своих обязанностях, пусть и таким низменным способом. — Император, — в зал вбежал слуга, его лицо было искажено тревогой. — Посланник Кремноса просит аудиенции. Фаенон, не открывая глаз, схватился за висок, словно пытаясь выдавить из головы ненужные мысли. — Не ори, — произнёс он сквозь сжатые зубы. — Что опять хочет Еврипон? У меня и так немало проблем от его кровинушки. На самом деле, принц Кремноса не был для него проблемой. Скорее, он представлял собой увлекательную возможность сбежать от тяжести лавра, от бесконечных интриг и политических игр, которые, казалось, никогда не заканчивались. В его глазах Мидеймос был как свежий ветер, приносящий с собой запах свободы и беззаботности. — Кстати, о принце Кремноса. Вы нашли его? — вдруг спросил Фаенон, его голос стал более настойчивым. Воспоминания о том, как он проснулся утром и обнаружил, что Мидеймос исчез, вновь нахлынули, вызывая в душе тревогу. Слуга, заметив перемену в настроении Императора, поспешил покинуть зал, оставив Фаенона наедине с его мыслями, но не успел. Правитель Эйдеса медленно встал с трона и подошёл к окну, глядя на сверкающий город, который когда-то казался ему символом власти, а теперь лишь напоминал о его одиночестве. Ветер, проносящийся сквозь открытое окно, принёс с собой запах моря и обещание приключений, но в сердце Фаенона лишь нарастала тревога. Он знал, что должен найти Мидеймоса, прежде чем его исчезновение обернётся катастрофой для обоих. Утро началось для Фаенона с неприятного сюрприза. Проснувшись в своих покоях, он обнаружил, что Мидеймоса и след простыл. Не было ни записки, ни намека на то, куда он мог деться. Прокуратор получил приказ обыскать дворец, но прошло уже полдня, а вестей так и не было. Слуга, услышав, как поднялся правитель, побледнел еще больше, его губы задрожали. Он рухнул на колени, прижавшись лбом к холодному мраморному полу, пытаясь развернуться на карачках. — Император, смилуйтесь! — пролепетал он, его голос едва слышался. — Я приказал всем слугам искать принца, но никто не смог его найти… Фаенон нахмурился, его взгляд стал острым, как лезвие кинжала. — Обыщите дворец еще раз! — грозно приказал повелитель, не оборачиваясь к прокуратору. — Не мог же он просто испариться! Во внутреннем дворе искали? Помню, Трибби упоминала, что ему пришлась по душе тень от кипарисов. Он задумался, вспоминая, как Мидеймос, очарованный красотой дворцового сада, провел там немало времени. Хотя Фаенон подозревал, что это было влияние оракула, которая присосалась к принцу Кремноса, будто пиявка, явно заинтересованная новым знакомым. Слуга, пятясь спиной к выходу, стараясь не навлечь на себя гнев императора, пролепетал: — Да, Ваше Величество, — он ударил лбом в пол, нарочито показывая покорность. — А что насчет посланника из Кремноса? Фаенон вздохнул, чувствуя, как головная боль усиливается. — Пусть войдет, — бросил он, махнув рукой. — Проваливай! И без Мидеймоса не возвращайся, иначе всю оставшуюся жизнь будешь ползать. Слуга, едва успев выскользнуть из зала, оставил Фаенона наедине с его мыслями и растущей тревогой. Император снова закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Мысли о Мидеймосе, о его исчезновении, о том, что может произойти, если он не вернется, терзали его разум. В сердце его росло беспокойство за принца, который мог попасть в неприятности похуже той судьбы, которую ему уготовил Император Эйдеса.