Fortis fortuna adiuvat

— Через пару дней Император желает посетить вашу столицу и посмотреть на прославленные гладиаторские бои. Фаенон все прокручивал слова посланника Кремноса и недовольно морщился каждый раз, когда понимал, что не шибко хотел принимать гостей. Особенно таких, как Еврипон, пусть они и были в достаточно хороших отношениях для правителей вовсе не дружественных стран. Их взаимовыгодное сотрудничество, искусно прикрытое статусом дружбы, началось, когда неопытный Фаенон был вынужден сесть на место Императора после кончины своего «отца». Еврипону стало любопытно, что из себя представлял шестнадцатилетний правитель Эйдеса, который оставался в тени и редко показывался в обществе до момента коронации, и он посетил Элизию, чтобы посмотреть на мальца, в руки которого Сенат передал бразды правления великой империей. Он явно думал, что сможет контролировать юного Императора, но вскоре обломал кровожадные зубы о поразительную изворотливость Фаенона. Юный повелитель Эйдеса быстро понял, что правитель Кремноса боялся за свою задницу куда сильнее, чем за свою страну. Власть была его слабостью. Фаенон сумел заслужить расположение черствого правителя, предлагая ему дружбу в том самом извращенном понимании Еврипона, которая предполагала слепое послушание его глупым советам, что обрекли страну на созависимые отношения с Кремносом. Первые годы правления он делал вид, что с благоговением подчиняется Кремносу, но стоило ему укрепить позиции в стране и заключить первый договор с Охемой, как ситуация изменилась в пользу Фаенона. Теперь уже Еврипон был вынужден прислушиваться к восседающему в Элизии правителю, чтобы избежать военных конфликтов на границах Кремноса. Прежде чем случились подобные перестановки сил Эйдеса, прошел не один год. Император несколько возмужал, лишенный странной заботы прошлого правителя, который будто и вовсе никогда не готовил Фаенона к трону. К тому времени Фаенон обзавелся знакомствами с Анаксагором и девами Янусополиса, которые в первую же встречу преподнесли ему едва ли добрую весть, предсказав, что он падет от рук принца Кремноса. Сначала Император Эйдеса не поверил пророчеству, потому что только два оракула увидели будущее, но после более близкого знакомства Фаенон понял, что Трибби не могла видеть будущего, но хорошо читала послания звезд и их пути на бескрайнем небе. Он не мог не принять во внимание полезность этого знакомства и предложил Трибиос присягнуть на верность Элизии, воспользовавшись едва ли не первым советом Еврипона по поводу полезных связей, которые в будущем и изменили характер дружбы между Кремносом и Эйдесом. Фаенон, усвоив урок о выгодных знакомствах, принялся укреплять свои позиции не только военными союзами, но и стратегическими коалициями. Эта хитрая политическая игра, противоположная открытой агрессии, которую со временем начал проявлять Еврипон, позволила ему расширить влияние Элизии без кровопролития. Анаксагор, ставший Императору верным, насколько это было возможно, претором в Сенате, направлял действия правителя, оценивая риски и предлагая изящные решения сложных дипломатических задач. Девы Янусополиса продолжали наблюдать за звездами, предупреждая Фаенона о подводных камнях и возможных угрозах. Их прогнозы были хоть и не всегда ясными, но содержали достаточно конкретики, чтобы можно было вовремя реагировать на потенциальные угрозы. Однако предсказание о смерти от руки принца Кремноса не давало Фаенону покоя. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставал образ принца Кремноса, которого правитель Эйдеса никогда не видел, но представлял весьма неприятным, с холодным взглядом и уверенной наглой ухмылкой. Сердце Фаенона сжималось от тревоги, и он чувствовал, как страх проникает в каждую клеточку его существа. Он бродил по своим покоям не в силах сосредоточиться на делах. Даже самые простые задачи казались ему непосильными. Взгляд его постоянно метался по углам комнаты, как будто он ожидал увидеть там принца или его слуг. Каждый шорох за окном заставлял его вздрагивать, а тени, отбрасываемые свечами, казались живыми и зловещими. Фаенон пытался убедить себя, что это всего лишь глупое предсказание, что оно не имеет силы над ним. Но чем больше он сопротивлялся, тем сильнее увязал в своих терзаниях. Он знал, что судьба может быть жестокой, и мысль о том, что она может привести его к встрече с кремносским принцем, не давала ему покоя. Он часто выходил на улицы города, надеясь, что свежий воздух и шум толпы отвлекут его от мрачных мыслей. Но даже среди людей он чувствовал себя одиноким. Каждый встречный казался ему потенциальной угрозой, каждый разговор — предвестником беды. Фаенон понимал, что его беспокойство перерастало в паранойю, но не мог с этим ничего поделать, пока не решился смотреть в будущее уверенным взором. Смерть была предначертана силами свыше, но Фаенон мог хотя бы попробовать воспротивиться судьбе, подчинить и держать ситуацию под контролем. Он начал более внимательно изучать кремносскую династию, собирая информацию о принцах и их ближайшем окружении. Это было опасно, так как любая ошибка могла бы привести к войне, которой правитель Эйдеса стремился избежать. Он отдал приказ своим шпионам проникнуть в Кремнос. Задача была сложной, но вознаграждение за успех — огромным. Шли месяцы, а информация просачивалась медленно, тем не менее каждый фрагмент мозаики был ценен и позволял Фаенону составить более полную картину ситуации и определить степень угрозы. Параллельно с этим в Элизии проводились реформы. Фаенон вводил новые законы, укреплял экономику и делал все возможное, чтобы улучшить жизнь своих подданных. Правитель Эйдеса понимал, что старая политика, запутанная и противоречивая, тормозила развитие общества. Он созвал комиссию лучших юристов, которым было поручено создать новый свод законов — «Элизийские Аннали». Этот кодекс, высеченный на бронзовых таблицах и выставленный на Форуме для всеобщего обозрения, устанавливал четкие правила игры для всех граждан независимо от их происхождения. Были введены новые нормы, защищающие права собственности, регулирующие торговлю и определяющие наказания за преступления. Особое внимание уделялось защите прав плебеев, что, по замыслу Фаенона, должно было снизить социальную напряженность. Фаенон видел, что экономика Эйдеса нуждалась в стимуляции. Он провел земельную реформу, разделив крупные латифундии между мелкими землевладельцами, что увеличило количество свободных крестьян и повысило производительность сельского хозяйства. Были введены новые налоги, более справедливые и прозрачные, что позволило увеличить поступления в казну. Фаенон поощрял развитие ремесел и торговли, предоставляя льготы мастерам и купцам. Это не только укрепляло его позиции внутри страны, но и увеличивало ее престиж на международной арене. Он понимал, что военная сила важна, но не менее важна и процветающая экономика, которая может обеспечить армию всем необходимым. Фаенон заключил выгодные торговые соглашения с соседними государствами, что позволило Эйдесу получить доступ к необходимым ресурсам и увеличить свои торговые обороты. Фаенон также инициировал строительство новых дорог и гаваней, что облегчило транспортировку товаров и еще больше расширило торговые связи, в том числе и с Кремносом, который во многом уступал Эйдесу, поэтому нуждался в его товарах. Однако, несмотря на все успехи, недовольство народа оставалось серьезной проблемой. Многие считали, что плоды реформ достаются лишь избранным, а простые граждане по-прежнему живут в нищете. Распределение средств, особенно в пользу торговли и инфраструктурных проектов, вызывало ропот и негодование. Фаенон понимал, что для достижения стабильности и процветания необходимо найти способ удовлетворить нужды всех слоев населения. Эта задача стала для него первостепенной, ведь без поддержки народа даже самые блестящие реформы обречены на провал. «Без любви толпы ты никто» — так сказал его кровный отец, когда мать все-таки нашла в себе силы рассказать юному Фаенону всю правду о его зачатии и познакомила принца Элизии с гладиатором Максимусом, коим являлся его настоящий папаша. И эти слова болезненным эхом заполняли его разум каждый раз, когда правитель Эйдеса старался обойти острые углы во взаимоотношениях повелителя и его народа. Тогда ему в голову пришла несколько безумная мысль о том, что пора открыть Колизей и вновь разрешить угасающей культуре гладиаторов начать бороться за славу и свободу. Прошлый Император не смог стерпеть отношений его любимого гладиатора с Императрицей и с горя захлопнул двери арены, отправляя всех воинов погребальных игр на каторгу, несмотря на их статус и любовь толпы. Это стало началом падения Эйдеса в яму кризиса, которой пытался воспользоваться Сенат. Об этом тяжелом периоде Фаенон предпочитал не думать, стараясь во всем превзойти своего предшественника. Он был другим. Где предшественник руководствовался страстью и гневом, Фаенон действовал с холодной расчетливостью. Его решения казались продиктованными лишь политической выгодой, его улыбка — тщательно отрепетированной маской. Сенат, наученный горьким опытом, настороженно наблюдал за каждым его шагом, ожидая подвоха. Но за этой маской хитрого манипулятора скрывалось нечто большее. Фаенон видел, как нищал народ, как росли цены на хлеб, как коррупция разъедала государство изнутри. Он помнил голодные бунты, последовавшие за закрытием арены, помнил отчаяние в глазах людей, лишенных зрелищ и надежды. Именно поэтому он так тщательно выстраивал свою политику. Каждое его решение, каким бы циничным оно ни казалось, было направлено на укрепление экономики, на снижение налогов, на борьбу с коррупцией. Он понимал, что только сытый народ — это лояльный народ. Фаенон не хотел быть любимым, как его предшественник. Он хотел быть эффективным. Он хотел, чтобы Эйдес процветал, чтобы люди жили в достатке и безопасности. Он хотел, чтобы его запомнили не как тирана, а как правителя, который вытащил империю из пропасти, в которую ее столкнул обезумевший от любви Император. И ради этой цели он был готов на все, даже на то, чтобы казаться чудовищем, заклейменным милосердием. Он просто не хотел повторить ошибок «отца». Тем временем принц Кремноса, чье имя оставалось тайной для правителя Эйдеса, набирал силу и влияние в своей собственной стране. Он стал известен своей жестокостью и амбициозностью, что не успокаивало Фаенона. Император понял, что столкновение неизбежно, и он должен быть готов. Он усилил армию и продолжал собирать информацию о принце Кремноса, ища любую возможность предотвратить катастрофу, предсказанную девами Янусополиса. Борьба за выживание только начиналась, и Фаенон был готов к ней во всеоружии. Его интеллект, дипломатия и помощь его верных советников стали главными орудиями в этой сложной и опасной игре. Но сама судьба будто издевалась над Фаеноном. Еврипон, о котором Император Эйдеса и думать забыл, совсем обезумел и начал устранять престолонаследников Кремноса в открытую, словно насмехаясь над всеми стараниями правителя Элизии. За какие-то полгода наблюдений за правителем Кремноса Фаенон передумал устранять кремносского принца. Несмотря на всю опасность для Элизии, как и для всего Эйдеса, в лице их повелителя наследник престола другой страны резко стал полезен Фаенону как пешка в политической игре. И было бы большим упущением дать его убить собственному отцу. И дождавшись удачного момента, правитель Эйдеса, словно бестиарий, приручил двух волков одной плетью. Он забрал наследника Кремноса в свою страну, прикрывшись тем, что Еврипон все еще представлял опасность для Элизии, и заложник, о котором Фаенон обещал расплывчато позаботиться, пришелся бы кстати для благополучия обеих стран, а также приструнил самого Еврипона, показав ему, что чем старше становился Император, тем хитрее были его псевдодружелюбные действия. *** В тронный зал, где Фаенон задумчиво коротал растянувшийся в обеспокоенном ожидании день, наблюдая за тем, как золото плавилось в лучах закатного солнца, а шелк, драпировавший стены, безмятежно застыл, словно остолбеневшие волны, ворвались три фигуры, вихрем сметая воцарившуюся тишину. Три сестры Трибиос, чьи имена шептали в коридорах дворца, как заклинания, предстали перед троном, где восседал Император, окруженный тремя прокураторами, застывшими в изумлении. Девы, побеспокоившие Фаенона, были не просто дочерьми знатного рода Янусополиса — они были редко выходящими в свет живыми легендами, о которых распространялись слухи среди прислуги. Каждая из них обладала уникальным даром, который привлекал внимание и вызывал зависть. Триннона была известна своей проницательностью и умением читать людей, даже не обратив своего сокрытого взгляда на них. «Читающая пророчества богов, словно открытые книги» — так о юной деве отзывались те, кому выпала честь услышать ее предсказания. Трианна славилась своим искусством манипуляции, способным завораживать даже самых стойких. Но истинным ее даром было виденье сокрытого. Взор сквозь небеса, пересекающий сотню миров, не единожды помогал Императору Эйдеса обойти острые углы и добиться своего. Трианна была его талисманом, пресекающим любые риски. Ну, а Трибби… жалели, зная, что дева не могла видеть будущего, но мало кто догадывался, что она чувствовала движение звезд и планет, читала по ним благосклонные дни и просто была любимицей Фаенона. Сплетни о сестрах разлетались по дворцу, как искры от пылающего огня, обрастая новыми подробностями. Взгляды завистливых придворных и шепот заговорщиков лишь подогревали интерес к девам Янусополиса. Впереди, словно две стремительные лани, шли Трианна и Триннона. Их глаза цвета безоблачного неба метали молнии, а всегда уложенные волосы были растрепаны, развеваясь алым знаменем. Между ними, будто хрупкий цветок, робко брела Трибби. Ее плечи поникли, губы подрагивали, а в глазах, всегда сияющих божественной добротой, плескалась обида. Она ворчала, словно потревоженный шмель, чьи крылья трепетали в намерении ужалить. — Я же говорила! — шептала Трибби, ее голос терялся в гуле зала. — Лучше бы я молчала! Зачем мы рассказали о том, что видели будущее. Трианна, не обращая внимания на изумленные взгляды придворных, шагнула вперед, ее голос, как звонкий колокольчик, прорезал на мгновение возникшую тишину после слов ее сестры. — Мы тебе говорили, Трибби, — произнесла она, ее взгляд был полон сочувствия и укора. — Мы предупреждали тебя не водиться с принцем Кремноса. А теперь… Триннона кивнула, ее лицо выражало смесь гнева и беспокойства. Она коснулась руки сестры, пытаясь успокоить ее. — Теперь, — продолжила Трианна, — мы не узнаем последствий. Ты впервые увидела будущее, и теперь оно, возможно, изменилось. И все из-за твоей доверчивости к этому принцу! Трибби всхлипнула, ее глаза наполнились слезами. Она знала, что сестры правы: ее любопытство, ее желание увидеть будущее, ее дружелюбие к принцу Кремноса привели к этой катастрофе. И теперь в этом зале, перед троном Императора, она стояла, словно осужденная, ожидая приговора, который точно вынесет Фаенон, узнавший всю правду. — Ваше Императорское Величество, — начали девы Янусополиса хором, невзначай подталкивая Трибби ближе к трону. — Трибби совершила ошибку! Юная оракул тут же насупилась, будто осознала, что ее обвиняли в том, чего она вовсе не делала. Провидица впервые увидела будущее и на радостях поделилась с сестрами своим предсказанием, которое, как оказалось, было не ново. Сестры уже давно показали его Императору Эйдеса, пророча ему падение от руки Мидейчика, но кто бы сообщил Трибби об этом? — Сами виноваты! — в свою защиту воскликнула дева. — Если видели это будущее, могли бы и нам сообщить, а теперь обвиняете? — Трибби, Трианнона, Трианна, приветствую вас, — устало начал Фаенон, пытаясь понять, чем вызвана эта буря, которую с собой принесли девы Янусополиса. — О чем вы толкуете? — Трибби рассказала принцу Кремноса то будущее, которое мы открыли для Вас много лет назад! Это чревато последствиями, о которых даже Великая Янус не может поведать нам! — Это не так критично, — попытался успокоить провидиц Император. Однако сам он почувствовал нарастающую тревогу внутри себя. За время пребывания Мидеймоса в Золотом дворце Фаенон уже предпринял попытку собрать все составляющие предсказания воедино чтобы посмотреть, исполнится ли пророчество, но в тот день, на арене Колизея, принц Кремноса не только не попытался выйти на багровый песок, чтобы расправиться с Императором, а, наоборот, подбодрил его, пусть и в собственной странной манере, просив Фаенона выиграть в гладиаторском бою. — Вы не понимаете! — Нет, понимаю. Будущее явно не изменилось, что не может не радовать меня, — он попытался успокоить дев, но вдруг задумчиво произнес: — А когда это было, Трибби? — Утром, — с обреченным вздохом сказала оракул и потупила взгляд в мраморный пол. — Мидейчик покинет Эйдес, можете не переживать за предсказание! — Что? — хором вопросили все участвующие в разговоре, лишь прокураторы испуганно дернулись, понимая, что Император вот-вот впадет в немилость, и терпеть его скверный характер придется им. — Он намерен вернуться в Кремнос! — громкое заявление прошлось эхом по полупустому залу, возвращаясь к Трибби искаженным, пугающим гулом. — Остановить все повозки, что направляются в Кремнос! Обыскать всех купцов, что собираются направляться туда, и найти принца! — взревел Фаенон, обратившись к слугам. Те тут же закивали и понеслись на выход из помещения, стараясь избежать императорского гнева, готового вот-вот обрушиться на них. — Ну и переполох же тут, — в зал, где воцарилась напряженная тишина после этих слов, вошла принцесса Охемы. Ее шаги, обычно легкие и почти бесшумные, сегодня звучали отчетливо, словно подчеркивая драматизм момента. Она остановилась у входа, окинув взглядом собравшихся, лица которых выражали смесь тревоги и растерянности. Оракул, казалось, вросла ногами в пол, потупив в него взор, а Император выглядел готовым взорваться от ярости, что было редким явлением и не могло не рассмешить принцессу. Аглая, неспешно проходя вглубь зала, спокойно произнесла, ее голос звучал ровно и уверенно: — Оставьте нас! Принцесса Охемы, не дожидаясь, пока дверь за посетителями императорского зала закроется, шагнула вперед, сверля взглядом правителя Эйдеса. — Что случилось, Фаенон? — спросила она голосом, полным сочувствия, но в нем проскользнула и легкая насмешка. Она знала своего друга, его вспыльчивый нрав и склонность к поспешным действиям, которые порой приводили к серьезным последствиям. — Будто ты не слышала, — Император пытался не сорваться на Аглаю, но ему с трудом удавалось унять кипевшую в груди злость. — Это неважно, — принцесса Охемы нежно улыбнулась, но глаза ее остались бесстрастны. — Я хочу услышать из твоих уст, что случилось. — Я должен умереть от его рук, — пролепетал Фаенон, обращая свой рассеянный взгляд на Аглаю. — Теперь и он об этом знает. Раньше было куда проще, когда хотя бы один из нас не знал того, что все уже предопределено. — Забавно, но в чем проблема? — она подозвала одного из слуг, которые безмолвно проследовали за ней, стоило принцессе войти в тронный зал, и что-то шепнула молодому мальчишке, жестом тут же отсылая его. — Он попытается покинуть Элизию и обязательно нарвется на неприятности, — Император попытался скрыть свое смятение за хриплым смехом. — Чтоб его Никадор разорвал! Как бы Мидей не встретился на пути с Еврипоном… — Переживаешь? — Ни к чему, — он взмахнул рукой, будто приказывая оставить эту тему. — Я перехвачу его раньше. Но почему ему не сиделось во дворце? Обязательно надо найти проблемы и усложнить ситуацию до невозможности… — Потому что ты показывал ему только Императора Фаенона, — Аглая устроилась на софе, которую притащили четыре слуги и с громким стуком водворили напротив кресла правителя. Ей многое позволялось как во дворце, так и за его пределами, а принцесса уверенно этими позволениями пользовалась, чем вызывала недоумение многих богатейших людей страны. Впрочем, их мнение Аглаю мало волновало. Этим она и полюбилась Императору Эйдеса. — Ему и нужен был образ Императора, который может помочь, — Фаенон прикрыл глаза рукой и громко выдохнул, чем вызвал смешок у гостьи, которая уже во всю жестикулировала прокураторам, чтобы те несли вино и закуски. — Это будет долгий разговор, дорогой мой правитель, — в доказательство своих слов Аглая подобрала под себя длинные ноги и, опираясь локтем на изголовье софы, положила голову на изящно изогнутую руку. — Почему бы тебе лучше не поизмываться над своим супругом? — настроение Фаенона стремительно падало к отметке нуля, потому что мужчина знал, что анализа своих ошибок ему не избежать. Император не знал, кого из парочки женатиков не терпел больше, но точно понимал, что оба человека настойчиво могли доказать и показать, где Фаенон был не прав. Даже тогда, когда правитель Эйдеса не хотел бы знать о своих промахах. — Если уж я не понимаю, чего ты добивался в этих играх с принцем Кремноса, хотя я тебя хорошо знаю, то чего уж говорить о самом принце. Ты явно воспринимаешь его через призму предсказания дев Янусополиса, но пробовал ли ты увидеть в нём не того, кому предначертано тебя у… — Хватит, — Фаенон в привычной ему манере махнул рукой, пытаясь остановить женщину, которая явно была не намерена останавливаться. — Я не хочу слышать про свою судьбу в очередной раз. Сегодня слишком часто вспоминают о моей участи. Все близкие ему люди знали о будущем, предсказанном провидицами в их первую встречу, и все пытались уберечь Фаенона от уготованной судьбы, хотя сам мужчина уже давно смирился и предвкушал конец своего правления. Может, это было глупо и беспечно, но Император не так давно осознал, что ему не миновать исполнения предначертанного. В тот самый день, когда впервые увидел Мидеймоса на арене Колизея, он почувствовал, как солнце стало ближе к нему, испепеляя последние надежды на ошибку Трибиос. — Хорошо, — Аглая недовольно кивнула и взяла из рук слуги кубок, наполненный багровой жидкостью. — Но я хочу отметить, что была несколько удивлена вестями о том, что в тот день Мидеймос попросил вовсе не о бое. Она усмехнулась, помешивая вино в бокале, и сделала жадный глоток, даже не стараясь притвориться, что смакует вкус напитка. Аглая была ценителем хорошего вина, но сейчас в попытке не выдать свое волнение она будто забыла об этом, чем вызвала смешок Фаенона. — Он подумал, что я не приму подобной ставки и взамен дарую ему свободу. — Принц сам тебе это сказал? — В ту же ночь, когда пришёл получить свой выигрыш, — Фаенон отвёл руку от лица, не пряча более свой хмурый взгляд, и ухмыльнулся, стоило ему вспомнить о произошедшем в терме. — Хотела бы я посмотреть на твою реакцию, когда он объявил своё требование. Уверена, ты весь скуксился и не знал, что ответить, — девушка спрятала веселую улыбку за бокалом, но смешливые нотки в ее голосе выдавали то, что она забавлялась с этой ситуации. — Стоило не пропускать бои, — едва нашелся с ответом Фаенон. — Ты знаешь, что я не терплю кровь и жестокость, но все равно раз за разом приглашаешь посмотреть на погребальные игры. — Это просто приличия. — Вернемся к принцу Кремноса? Если ты был с ним так же холоден, как со мной сейчас, то я понимаю, почему он покинул тебя, — ей казалось хорошей идеей разобраться во всей ситуации, чтобы выяснить, какие чувства Фаенон питал к кремносцу. — Хотя, может, не стоило на пиру орать, что ты его не держишь? После ухода принца ты явно погрустнел. Немного помолчав, Аглая решила продолжить диалог: — Простите, Ваше Императорское Величество, что не составила вам компанию, но со стороны казалось, что мне не стоило вмешиваться в ваши попытки упиться до смерти… — насмешливые извинения из её уст прозвучали приторно сладко, вынудив Фаенона поморщиться. Он прекрасно понимал, что девушка пыталась вывести его на откровенный разговор, но Император не поддавался ее настойчивости. — А мне показалось, что ты искала своего мужа, внезапно исчезнувшего из твоего поля зрения, — Фаенон подозревал, что Анаксагор последовал за Мидеймосом, дабы предложить помощь Сената, но тот явно отказался. Глупый наследник престола Кремноса хотел обойтись без кровопролития, даже не подозревая, каких стараний стоит сместить старого безумца с его трона. Еврипон был из тех людей, которые без зазрения совести подчистят ряды престолонаследников, лишь бы избежать малейшей угрозы с их стороны, что он собственно и сделал, со скрежетом зубов помиловав лишь собственного сына. Если бы Император Эйдеса вовремя не вмешался со своей просьбой о заложнике, который являлся дипломатическим инструментом для сохранения хрупкого равновесия между странами, то Мидей, скорее всего, давно бы был предан огню, во всполохах которого кремносцы хоронили своих людей и память о них. Император и сам не до конца понимал, зачем потребовал подобный дар. Он уже был осведомлён о своей судьбе, которую оборвет рука принца Кремноса, но все равно не смог отказать себе в шалости, что насолила бы старому Императору, который постоянно распинался о том, какие они с Фаеноном закадычные друзья. И это было так. По крайней мере, пока Эйдес не начал представлять угрозы Кремносу, укрыв его наследника под сводами Золотого дворца. — Зачем мне его искать? — расхохоталась Аглая, разрывая звенья цепи размышлений Императора. Как бы принцесса Охемы ни пыталась скрыть свои чувства, Фаенон точно понимал её странную симпатию к Анаксе, потому что внезапно ощутил что-то подобное к чему-то или, скорее, к кому-то помимо своей империи. И этим кем-то был Мидеймос. Странный, резкий и совсем не понимающий его стремлений. Возможно, Аглая была права, сказав, что Фаенон даже не пытался показать свое истинное «я», прикрываясь личиной Императора, но как бы он смел раскрыться человеку, который стремился стать Императором чужой страны? Как бы ему ни нравился Мидей, во главу угла Фаенон всегда ставил и будет ставить свой полис, который мог бы пострадать от подобных симпатий. — О чем задумался? — Если я скажу, что о благополучии Эйдеса, ты мне поверишь? — Лучше бы думал о своём благополучии, — Аглая вновь пригубила вина, которое ей ловко подливал прокуратор, стоявший подле неё с полупустым кувшином. — Жертвенность тебе не к лицу, Фаенон. Империя стояла до тебя и продолжит стоять после. Ты такой же человек, как я или любой другой житель Элизии, да и всего Эйдеса! — Легко тебе рассуждать, — раздосадовано обронил Фаенон, даже не замечая, как ступил на опасный путь. — Я отказалась от престола и давления совета Охемы! И ни капли не жалею об этом. Но когда ты поймешь мои мотивы, боюсь, будет уже поздно. Ты яро делаешь вид, будто тебе нравятся гладиаторские бои, лишь бы угодить своему народу! Ты рискуешь жизнью и спускаешься на арену сам, чтобы, опять же, угодить народу! Ты отказываешься принимать свои чувства! И во славу чего? Опять же своего народа, который живёт свою жизнь, вовсе не сетуя о том, какая судьба у Императора их страны? — Мои чувства? Да что ты о них знаешь, — Фаенон старался сдержать злость, пагубно разрастающуюся внутри него, однако, не мог не признать, что получалось скверно. — Порой мне кажется, что я понимаю в твоих чувствах поболе тебя самого. Признай, что тебя зацепил рыжегривый принц Кремноса! Иначе как ты оправдаешь то, что ты спустил всю свою преторианскую гвардию на его поиски по всей Элизии, пугая этим твой любимый и беззаботно живущий народ? Император задумался над словами Аглаи. Его душа, подобно запущенному саду, уже давно заросла бурьяном противоречий. Фаенон, словно неумелый садовник, с рвением, но без должного знания пытался распутать этот зеленый хаос. Он выдёргивал случайные стебли, надеясь добраться до цветущих кустов, но вместо этого обнажал лишь голые корни, запутанные и переплетенные между собой. Каждая попытка систематизации заканчивалась неудачей, фрагменты его «я» рассыпались, как мелкая мозаика. Детство Фаенона прошло без кого-то, способного направить сильной рукой. Он не знал, что значит иметь наставника, человека, который смог бы пролить свет на его внутренний мир, помочь расставить приоритеты и обнаружить свои скрытые таланты. Окружающие в лучшем случае пожимали плечами, в худшем — насмехались над его попытками понять себя. Императору казалось, что он один в своем бесконечном поиске истины, один перед лицом своей непостижимой сущности. Лишь повзрослев, правитель Эйдеса обернул свои недостатки в скрытые достоинства, которые порой все же губили все его старания в попытках найти общий язык с людьми. — Зацепил, — приходя в себя, признал Фаенон. — И чем же он меня зацепил? — Порой мне хочется ударить тебя! Император понимал, что рассказать Аглае значит признать существование этих чувств. Принцесса Охемы посмотрела на него пытливым взглядом, будто специально провоцируя озвучить это нескромное признание вслух. Уж она-то за годы, проведенные с Фаеноном, четко понимала, когда стоило надавить посильнее, чтобы сорвать с него личину безразличия. Иногда его гипсовая маска с противным хрустом покрывалась трещинами, нехотя сдаваясь под вскипающими чувствами Фаенона, которые он не мог контролировать. В эти моменты любые сожаления с бравадой отступали назад, но стоило Императорскому лику обратно плотно прирасти к нему, как чувство вины тяжким грузом взваливалось на его плечи. Фаенон задумался. Зачем он проявлял симпатию к Мидею, прекрасно зная, что тот не оценит и, уж тем более, не поверит в его искренность? Принц Кремноса был прекрасен в своей язвительной подозрительности, но так же безжалостен в своём бездействии. Он будто намеренно испытывал правителя Эйдеса на прочность, пытая и выводя на тонкую грань человечности, что омертвевшим корнем оплетала всю его сущность, но оживала в душе Фаенона по первому же зову Мидеймоса. Кремносец принимал его ласки как обезличенную страсть, издеваясь над Фаеноном, а тот не мог и слова молвить против. Не имел такого права — обещать что-то большее, чем то, что между ними зарождалось. Будь его Императорская воля, он бы и этот зародыш пульсирующих в солнечном сплетении чувств уничтожил без остатка, безжалостно раздавил бы и растоптал, развеивая потухающие угольки над тёмными водами ночных терм, чтобы наверняка избавиться от глупой, тяготеющей и болезненно ноющей ноши в его обездоленной душе. — Он тебе нравится, Фаенон? — Аглая нетерпеливо подалась вперед, отставляя пустой кубок, и прислушалась к тишине, словно стараясь разобрать скрипящие в голове Императора мысли. — Да! — взревел Император, сдаваясь под натиском любопытного взгляда принцессы Охемы. — Видишь, никто не умер от твоего признания в том, что ты способен чувствовать что-то не только к своей дражайшей империи! — в этот раз улыбка Аглаи, озарившая ее довольное лицо, была искренней и лучистой, будто способной унять все волнения Фаенона. — Я многое способен чувствовать помимо любви к империи, — приводя свои мысли в порядок, обронил правитель Эйдеса. — Например то, что эта симпатия может загубить все мои старания. Я готов пасть от его руки в справедливом бою, оставить трон и народ, но не готов сдаться его орудию просто потому, что люблю его! — Любишь? — шепнула Аглая, ее голос звучал почти невесомо, словно она боялась спугнуть такой хрупкий момент. Фаенон, привыкший к громким заявлениям и решительным действиям, растерялся под этим нежным напором. Слова, произнесенные им самим, повисли в воздухе, хлесткие и тяжелые, как неотесанный камень. Любовь… Слово, которое он тщательно избегал, словно нечто опасное, теперь казалось единственно верным описанием бушующих в его душе чувств. Фаенон сначала сваливал свои необузданные желания на страсть, но понял, что ошибается, лишь тогда, когда ненароком признал, что ему было приятно просто слушать недовольный бубнеж Мидея, наблюдать, как на его лице расцветали привычные морщинки меж бровей, когда он грозно их сводил, являя миру своё негодование, подмечать, когда мужчина глубоко задумчив, будто размышляет над чем-то столь сокровенным и пытается держать свое лицо безэмоциональным. Он вспомнил принца Кремноса и улыбнулся. Его строгие, но всегда справедливые решения, его резкие, но никогда не жестокие слова, его тихую, скрытую от посторонних глаз отзывчивость. Вспомнил его руки, грубые от тяжелых условий гладиаторов и привычных к оружию, но нежные, когда он неосознанно касался Фаенона. И все эти воспоминания, словно осколки мозаики, складывались в единый, потрясающий своей силой образ. Аглая, заметив замешательство Императора, встала с софы и подошла к нему, мягко взяв его за руку. Ее прикосновение было таким же теплым и успокаивающим, как первый солнечный луч по раннему утру. — Это пришлось к слову, — жестко обрубил Фаенон, вырывая свою ладонь. Ему не хотелось провести еще час-другой с Аглаей наедине в попытках разобраться, правда ли он влюблен в Мидеймоса. Неважно, что он на самом деле чувствовал к нему, ведь итог был один. Он падет от руки принца Кремноса, и чувства не сыграют никакой роли в его судьбе. — Ты правда смирился с предсказанием? — У меня нет выбора, но я не намерен сразу же сдаваться. Жестокость и изворотливость были двумя корнями Фаенона, которые оплели его душу первыми стойкими стеблями. Как бы он ни хотел избавиться от этих чувств, они лишь туже сжимали его нутро, вынуждая Фаенона смириться. Лишь повзрослев, он осознал, как важны были эти черты характера для сидящего на золотом троне. Его длани стали олицетворением сурового милосердия, которое, будто невзначай, приписали ему жители Эйдеса. И разменивать столь полезные качества на зыбкую любовь Император не собирался. — Я боюсь за тебя, — призналась Аглая. — Ты собрался умереть на арене, бросив меня с Анаксой? Он же еще более черствый человек, чем ты! — Анаксагор заботится о тебе, пусть и в присущей ему манере, — произнес Фаенон, слегка наклонившись вперед на своем троне, пытаясь оказать поддержку всем своим существом. Его голос звучал уверенно, но в нем ощущалась едва уловимая мягкость, которая была редкостью для правителя. Он провел рукой по гладкой поверхности тронного кресла, словно искал опору в этом моменте, стараясь не выдать волнения. Хотя его сердце и было заковано в доспехи императорской власти, но он старался быть чутким, по крайней мере, наедине с Аглаей, которая впервые заговорила о своих чувствах. Обычно они избегали столь честных признаний, но в этот странный вечер откровения сами вырывались из них. — Он никогда не скажет слово «люблю», и не важно, к чему оно будет обращено. Будь то наука или человек. Не важно! Это ниже его достоинства. Он не понимает меня, а я все больше жалею, что согласилась на этот брак… — Разве было бы лучше, если мы обручились, как и планировалось? — Аглая горько усмехнулась, услышав вопрос, и отвела взгляд. В памяти всплыли картины роскошных пиров, красочных тог и бесконечных разговоров о политике, которые ей так претили. Разве не от этого она бежала? Фаенон, хоть и был всегда такой внимательный, такой понимающий, но он все еще олицетворял полную противоположность Анаксагора, который сам не ценил политических сборищ, поддерживая в этом вопросе Аглаю. — Нет, с тобой в браке я не прожила бы и недели, — Фаенон вздохнул, его взгляд потемнел. Он понимал ее опасения. Он и сам боялся, но не смерти, а того, что оставит ее одну с Анаксагором, который не осознавал, как подобраться к горделивой принцессе, спорящей с ним по любому вопросу. — В любом случае, ты все еще можешь жаловаться на него всякий раз, когда Анакса пробуждает в тебе гнев. Я еще не собираюсь умирать, — хохотнул Император, поднялся с трона и приблизился к ней, обхватывая лицо принцессы Охемы теплыми ладонями. — Я всегда буду на твоей стороне, ты же знаешь. — Он опустил сухие губы ей на лоб, отечески целуя. — Глупец, с ним я могу разобраться сама, — пробубнила Аглая и оттолкнула Фаенона, касаясь рукой лба, где горел след от поцелуя. — Верю… После этих слов в тронном зале воцарилась напряженная атмосфера. Вдруг с глухим стуком двери распахнулись, и в зал ворвался прокуратор. Его лицо было бледным, а дыхание — прерывистым, словно он бежал от собственной смерти. Он буквально ввалился в зал, задыхаясь, и, не в силах удержаться, рухнул на колени перед троном. Несколько мгновений слуга пытался отдышаться, его грудь тяжело вздымалась. Наконец, собрав остатки сил, он начал бормотать, но слова вылетали из его уст поспешно и сбивчиво. — Ваше Величество… Простите… Я… Принц Кремноса! Его нашли… Аглая нахмурилась, подмечая, как Фаенон подался вперед, забыв о собеседнице. — Что значит «нашли»? Где он? — поторопил едва ворочающего языком слугу Император, нетерпеливо ожидая ответа. — Один из торговцев рассказал преторианской гвардии об утреннем покупателе. Явно не из этих краев, но лицо было скрыто, поэтому наверняка он сказать не смог. — Ну, скрыто и скрыто, — махнула рукой принцесса Охемы, отворачиваясь от слуги. — Да и мало ли у нас чужеземцев? — В том-то и дело… Покупатель собирался в Кремнос… А торгаш ему предложил повозку, но тот, видать, отказался… В зале повисла тишина. Аглая и Фаенон обменялись взглядами, в которых читались смешанные чувства: удивление, недоверие и, возможно, легкое облегчение. Фаенон первым нарушил молчание. — И на чем же он собрался добираться? Много ли у нас путей до Кремноса? — вопросы сыпались, как град, отражая его смятение. Он подошел к прокуратору, склонился над ним, пытаясь разглядеть в его глазах хоть намек на ложь. Но в них читались лишь изможденность и страх. Аглая, напротив, хладнокровно сохраняла спокойствие. Она подошла к трону, оперлась о него рукой, и ее взгляд, как всегда, был проницательным. — Прокуратор, доложите подробности. Кто этот торговец? Откуда он узнал о Мидеймосе? — ее голос звучал ровно, но в нем чувствовались металлические нотки. Слуга, собравшись с силами, начал свой рассказ. — Необходимо немедленно отправить гонца к преторианцам, — спокойно произнесла Аглая. — Приказать им не предпринимать никаких действий до нашего прибытия. — До нашего прибытия? — усмехнулся Фаенон. — Я поеду с тобой! Даже не надейся избежать моей компании. Прокуратор кивнул, его лицо выражало облегчение. Он поднялся на ноги, пошатываясь, и поспешил исполнить приказ. Слуга скрылся за тяжелыми дверями, оставив Аглаю и Фаенона наедине с нависшей над ними тишиной, которая, казалось, давила на плечи, подчеркивая серьезность ситуации. Император начал нервно расхаживать по залу, его шаги эхом отдавались от каменных стен. Он то и дело поправлял складки своей туники, словно пытаясь унять внутреннее беспокойство. — Тартар раздери… Мидеймос хоть понимает, что творит? — пробормотал он, скорее себе, чем Аглае. Аглая молча наблюдала за ним. Ее взгляд был сосредоточенным, словно она уже просчитывала все возможные варианты развития событий. Она не поддавалась панике, но и не недооценивала опасность. — Не стоит делать поспешных выводов, Фаенон, — наконец, произнесла она, отрываясь от трона. — Сначала нужно узнать, что именно известно этому торговцу. И как принц собирается добраться до Кремноса. — А если он уже покинул Элизию? — возразил Фаенон, останавливаясь. — Тогда мы опоздали, — спокойно ответила Аглая. — Но мы не можем позволить себе действовать, исходя из худшего сценария. Мы должны быть уверены. Она подошла к окну и посмотрела на город, раскинувшийся внизу. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Красиво, но обманчиво. Под этой красотой могла скрываться смертельная опасность для принца Кремноса, с которым Аглая даже не успела познакомиться лично. — Кремнос — прошептала принцесса Охемы, словно пробуя это слово на вкус. — Давно я там не была. Фаенон подошел к ней и встал рядом. Их плечи почти соприкасались. Он повернулся к Аглае. В его глазах разгорался решительный огонь. — Собирайся, — обронил он, стараясь отбросить свою нервозность. — Нам нужно выезжать немедленно. — Колесницу? — спросила Аглая, посмотрев на правителя. Она знала, что Фаенон сейчас мысленно изучал карту собственной империи, пытаясь составить кратчайший путь для перехвата кремносца. — Лучше коней, — едва слышно отозвался мужчина, задумчиво поглаживая рукой подбородок. — Быстрее и надежнее. И надо взять лучших воинов. Мы не знаем, что нас ждет на границах Кремноса. Фаенон отдал короткий приказ одному из слуг, появившемуся в дверях. Тот поклонился и исчез, словно тень. — Через час у главных ворот, — кивнула Аглая и поспешила покинуть тронный зал, оставляя Императора Эйдеса наедине со своими мыслями. *** В знойном мареве, танцующем над раскалённым песком, Мидеймос, словно мираж, плыл по торговому пути Эйдеса. Его верблюд, горбатый корабль пустыни, мерно покачивался, словно в такт невидимой мелодии, сотканной из шелеста песка и криков редких птиц. Солнце, безжалостный властелин небес, выжигало всё вокруг, но в глазах принца Кремноса цвета тёмного золота таилась глубина, способная выдержать любой зной. Верблюд периодически останавливался и утыкался мордой в сухую землю, словно испытывал терпение своего всадника, который лишь протяжно стонал и ворчал, подгоняя ленивое животное. — Надо было взять лошадь, — грубо обронил Мидей и ударил пяткой бок верблюда, стараясь вызвать в нем хоть какое-то желание двигаться дальше. Кремноссец не сильно переживал за скорость передвижения, но делать ночные привалы слишком близко к Элизии не хотел. Все, чего он желал — это побыстрее добраться до границ Эйдеса и ступить наконец-то на свою землю. — Вряд ли меня преследуют, — поделился умозаключением Мидей, похлопывая верблюда по шерстяной холке, — но ты все равно мог бы быть поживее, животное… Он посчитал, что через пару дней доберется до границ земель, а до столицы Кремноса доберется за четыре. Не столь долгий путь, но если верблюд Мидеймоса так и продолжит задерживать его, то дорога займет куда больше времени, чем он рассчитывал. Солнце, уже клонившееся к закату, окрашивало пески в багряные и фиолетовые тона. Тень от верблюда, длинная и искаженная, тянулась за ними, словно мрачное предзнаменование. Мидей, закутавшись в свой поношенный хитон, чувствовал, как ветер, пронизывающий насквозь, пробирается под одежду. Он с трудом сдерживал раздражение. Верблюд, названный им просто «Животным», казался олицетворением всего того, что мешало ему на пути домой. Мидей с каждым шагом становился все нетерпеливее. Принц Кремноса прищурился, вглядываясь в далекие холмы, которые казались так же неподвижны, как и его способ передвижения. Он представлял себе улицы Кремноса, шум толпы, тепло очага в своем доме. Мысль о доме наполняла его сердце тоской и одновременно злобой. Сколько времени он провел в изгнании? Слишком много. Животное снова остановилось, уперевшись мордой в песок. Мидей глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Он знал, что крики и удары только усугубят ситуацию. Верблюд устал, как и он сам. Мужчина слез с верблюда, осторожно присел рядом и провел рукой по его мягкой шерсти. Он чувствовал под пальцами сухую теплоту животного. — Прости, старый, — прошептал Мидей, — я знаю, что ты делаешь все, что можешь. Солнце село, окутав пески темнотой. Принц развел небольшой костер, и тепло его пламени стало немного смягчать холод ночи. Он поделил с верблюдом оставшуюся пищу и улегся спать рядом с ним, чувствуя успокаивающее тепло его тела. Звезды на ночном небе казались ближе чем когда-либо, и Мидей думал о том, как много нужно пережить, чтобы добраться до дома, и как важно быть терпимым не только к себе, но и к своим спутникам, даже если они четвероногие и ленивые. Завтра он попробует двигаться медленнее, поняв, что спешка может только усугубить ситуацию, и тогда путь до Кремноса затянется еще дольше. А сейчас нужно отдохнуть и набраться сил для дальнейшей дороги. Под размеренный треск огня он задумался о том, как собирается прикончить своего отца. Ворваться в столицу будет не просто. Скорее, даже невозможно. На составление плана было не так уж и много времени, но и в эти свободные мгновения думы Мидеймоса резко вернулись к появлявшемуся перед его лицом образу Императора Эйдеса. — Даже в собственной голове не оставляешь меня в покое! — взвыл Мидей, переворачиваясь на остывшем песке. Ему бы следовало думать о своем отце, а не о Фаеноне, образ которого заполнял собой его мысли. Но как можно было сосредоточиться, когда этот проклятый призрак, этот воплощенный кошмар преследовал его даже в уединении? Император с его ледяным взглядом и властным голосом словно насмехался над ним из глубин подсознания Мидеймоса. Мидей сел, обхватив колени руками. Пламя плясало, отбрасывая причудливые тени на его лицо, подсвечивая усталость и гнев, которые боролись в его глазах. Он знал, что, вероятно, наживет себе еще одного врага, если Трибби расскажет о своем предсказании Императору, но поделать с этим ничего не мог. Как бы притягательно ни выглядел Фаенон, как бы нежно ни обращался с ним прошлой ночью, Мидеймос знал, что он был куда более расчетлив, чем хотел показать. Хотя принцу Кремноса он, видимо, вообще ничего не хотел показывать, поэтому по сей день его образ представал кремносцу чем-то эфемерным и спутанным. Будто книга на незнакомом языке, которую Мидею было сложно даже открыть, а не то что прочитать. Мидей глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, пытаясь хоть немного успокоиться. Песок, ещё хранящий тепло закатного солнца, приятно обжигал кожу, но не мог согреть его душу, скованную леденящим присутствием Фаенона в его голове. Он представлял его лицо — резкое, но красивое, словно высеченное из мрамора, с едва заметной игрой света в холодных глазах, покрытых небесной лазурью. Губы, обычно сжатые в строгую линию или, наоборот, раскрывающиеся в ядовитой усмешке, в памяти всплывали мягкими, когда Фаенон касался его, шептал на ухо что-то, что Мидей сейчас уже не мог разобрать, заглушенное гулом собственной злости. Он чувствовал себя обманутым, использованым, будто был пешкой в чьей-то большой, непостижимой игре, и искренне жалел, что хранил в душе маленькую и хрупкую частичку веры в Императора Эйдеса. Фаенон был загадкой, обернутой в тайну, запертой за семью замками из льда и политики. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово казались теперь наполненными скрытым смыслом, оставляющим после себя лишь горькое послевкусие обмана. Мидей понимал, что больше терпеть его уловки не смог бы. И это обернулось бы еще большими проблемами. Принц Кремноса не был приверженцем тонких игр и манипуляций, которые медленно удушали ложью и пустыми обещаниями. Выбор был сложен, почти неразрешим, и он решил действовать в одиночку. Мидей встал и начал медленно бродить вдоль подобия разбитого лагеря. Ветер ласкал песок, мягко шепча о безразличии времени и бесполезности его мучений. Он понимал, что нужно собраться с духом, найти способ разобраться в этой запутанной игре. Принц Кремноса не мог просто оставаться пешкой. Ему нужно было понять мотивы Фаенона, его истинную цель. Было ли это чистое желание обладать или что-то ещё, что-то, что он не может понять, заключенное в темных глубинах его холодного, непроницаемого сердца? Мидей знал, что ему придётся идти по острию ножа, рискуя всем, чтобы разоблачить истинные намерения Фаенона. И только тогда, возможно, он сможет, наконец, найти долгожданный покой и избавиться от этого проклятого призрака, который преследовал его в реальности и в снах. Он обязательно разберется со всем, но не сейчас… Сон окутал его, и в голове вновь возникали образы треклятого правителя Эйдеса — загадочного и непредсказуемого, словно тень, которая всегда была рядом, но никогда не могла быть поймана. Принц Кремноса чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с неуловимым ритмом пустыни, и в этом безмолвии он искал ответы, которые, казалось, ускользали от него, как песок сквозь пальцы. В этом безлюдном месте, где время текло медленнее, чем кровь по его голубым венам, Мидей ощущал себя песчинкой, затерянной в бесконечном море. Он знал, что должен проснуться, должен продолжить свой путь, но усталость сковывала его, словно тяжелые цепи.