Fortis fortuna adiuvat

Крепко держа поводья руками, загрубевшими от ветра и солнца, Мидеймос уверенно направлял упрямое животное. Покрытая густым слоем пыли куфия, развеваясь на ветру, стойко ограждала его уставшее лицо от упрямых лучей закатного солнца. Он пришпорил своего измученного верблюда, увидев, как на горизонте замаячил каструм Кремноса, словно призрак из далекого прошлого. Когда-то, в детстве, это место казалось ему неприступной крепостью, оплотом безопасности и теплым домом. Сейчас же, приближаясь, Мидей видел лишь жалкие останки былого величия. Стены, некогда гордо возвышавшиеся над равниной, зияли провалами, словно выбитые зубы. Башни, где когда-то несли дозор стражники, обрушились, превратившись в груды камней. Военный городок выглядел запущенным, заброшенным и разворошенным, словно его долгое время терзала невидимая буря. Ни единого признака жизни, лишь гул ветра, проносившийся сквозь пустые глазницы окон и развалины, разносился по территории, словно скорбная песнь по ушедшим временам, которые Мидеймос вспоминал с тоской в сердце. С трудом сглотнув ком в горле, он соскочил со своего верблюда. Животное, обессиленное долгим походом, опустилось на колени, тяжело дыша. Мидей похлопал его по шее и прошелся ладонью по его телу, чувствуя под шерстью острые ребра. Оставив верблюда отдыхать, он осторожно направился вглубь каструма по знакомой с детства дороге, которая когда-то была вымощена камнями, а теперь лишь напоминала о себе зарослями травы и мелких кустарников. Каждый шаг отзывался в его памяти, вызывая образы смеха, игр и детских мечтаний. Он вспомнил, как бегал здесь с друзьями, как искал укрытия от солнца под высокими стенами, как размышлял о великих подвигах, когда взойдет на трон. В груди Мидеймоса росло тревожное предчувствие. Что здесь произошло? Куда исчезли люди? И что ждало его впереди, в этом мертвом городе, расположенном на границах с Эйдесом? Ответы на эти вопросы он должен был найти, несмотря на страх, сковавший его сердце. Ведь это был его дом, и он не мог просто так его покинуть. Мидеймос остановился у полуразрушенных ворот, когда-то украшенных гербом его императорской семьи — вздыбленным львом на фоне восходящего солнца. Сейчас от герба остались лишь обломки, а солнце, казалось, навсегда закатилось над Кремносом, который помнил Мидей. Он провел рукой по шершавому камню, чувствуя под пальцами крошащуюся пыль веков. Вдохнув полной грудью сухой, пропитанный запахом песка и гнили воздух, он шагнул за ворота. Перед ним открылась центральная площадь, когда-то шумная и многолюдная, а теперь — пустынная и заваленная обломками. Здесь когда-то располагался рынок, где торговали специями, тканями и оружием. Здесь он мальчишкой бегал между прилавками, выпрашивая у торговцев сладости. Сейчас же здесь царила лишь тишина, нарушаемая только скрипом песка под его сапогами. Он направился к дому своей матери, расположенному в самом центре каструма. Дорога казалась бесконечной, каждый шаг — усилием воли. Он помнил этот путь наизусть, но сейчас, в этой мертвой тишине, он казался чужим и опасным. Наконец, он увидел его — дом. Вернее, то, что от него осталось. Крыша обрушилась, стены потрескались, окна зияли черными провалами. Вокруг валялись обломки мебели и разбитая посуда. Все говорило о том, что здесь произошла жестокая битва или, что еще хуже, зверское разграбление. Мидеймос вошел внутрь. Внутри было темно и сыро. Запах пыли витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и плесени. Он осторожно ступал по обломкам, стараясь не наступить на что-нибудь острое. Ему хотелось пройти дальше, вглубь дома, в кухню, где его мать готовила ужин, в спальню, где он засыпал под ее тихие сказки, но ноги словно приросли к полу. Мидей чувствовал, как прошлое, словно липкая паутина, опутывало его, тянуло назад, в бездну воспоминаний. Он закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающие образы, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Боль, острая и всепоглощающая, сдавила грудь. Он не мог. Не мог больше здесь оставаться. Принц развернулся и, не оглядываясь, направился к двери. Он толкнул ее, и скрип старых петель, словно предсмертный стон, пронзил тишину. Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью свежий воздух и, тяжко охнув, покинул порог бывшего дома, оставив там, внутри, осколки своей прошлой жизни. Он знал, что никогда больше не сможет вернуться. Солнце слепило глаза, заставляя щуриться. Мидеймос заслонил лицо рукой, пытаясь укрыться от его безжалостного света. Оно словно обличало его, напоминая о том, что жизнь продолжалась, несмотря на руины прошлого. Но как жить дальше, когда сердце осталось там, внутри, погребенное под слоем пыли и воспоминаний? Кремносец медленно приоткрыл глаза, позволяя солнечным лучам пробиться сквозь щелочки век. Сначала мир вокруг него казался размытым, словно он только что вышел из тёмного туннеля. Постепенно, он начал замечать, что что-то изменилось в пустынном дворе. Вначале — лишь проблеск полированных доспехов, отражающих солнце, как тысячи крошечных звёзд. Затем — ряд за рядом, выстроившиеся вдоль пыльной, заросшей бурьяном дорожки, возникли образы преторианцев. Их было много — целый взвод, не меньше пятидесяти человек. Блеск лат, словно жидкий металл, пронизывал воздух, а шлемы с орлиными гребнями казались устрашающе неподвижными. Каждый воин был словно вылит из бронзы и стали — могучие, неподвижные статуи, готовые к битве. Солнце играло на их оружии — гладких, словно зеркала, клинках коротких мечей и длинных, сверкающих, как молнии, списов. Длинные красные плащи, бросавшие глубокие тени, развевались на лёгком ветру, шелестя, как языки змей. Воздух сгустился от тяжелого запаха меди, пота и кожи. Тишина стояла необычная, давящая, прерываемая лишь скрипом старых сандалий по камням и глубоким, ровным дыханием легионеров. Мидей, вышедший из своей тени, оказался в центре этой неподвижной, громоздящейся, окружающей его стены из металла и мускулов. Заброшенный дом, который недавно казался целой вселенной, теперь выглядел жалким, беспомощным пятнышком на фоне этого величественного, страшного строевого порядка. Сердце Мидеймоса упало в пятки, но он стоял, прикованный к месту, взглядом охватывая блеск доспехов, напоминая себе, что перед ним — не призраки, а очень реальная, очень опасная сила. Мидей вздохнул, тревога сдавила ему грудь, сердце колотилось, как пойманная в клетку вольная птица. Он почувствовал, что любой его шаг будет пронизан ледяными взглядами молчаливых гвардейцев, которые не торопились действовать и хватать принца Кремноса. — И далеко ты собрался? — раздался низкий, словно лязг острого меча, голос Фаенона. Правитель Эйдеса стоял неподалеку, его фигура выплыла из полумрака, обрамленная неподвижными, словно статуи, фигурами преторианской гвардии. Взгляд Мидея невольно переместился на Фаенона. Вместо привычного императорского облачения на нем был надет мускульный доспех из темненой бронзы, отполированной до зеркального блеска. Рельефные мышцы на кирасе казались живыми, словно вылепленными с самого Императора, подчеркивая его силу и властность. На плечах покоились птеруги из кожи, украшенные серебряной чеканкой в виде грифонов, а голову должен был венчать шлем с высоким гребнем из черных перьев, явно колыхавшихся при каждом движении, который Фаенон держал в руке. Ноги защищали поножи из той же темненой бронзы, что и доспехи, и идеально облегали мощные икры. Лицо Фаенона оставалось скрыто в полутени, но Мидей отчетливо видел его проницательные, голубые глаза — морозные, как само прикосновение ко льду, но острые и пронзительные, подобно взгляду сокола, готовящегося к нападению. Улыбка, едва заметно тронувшая его губы, была такой же ледяной, как и его взгляд, — тонкая, коварная, обнажающая скрытую угрозу. Каждая черта лица Императора излучала властность, и принц Кремноса почувствовал, как его собственная решительность таяла под этим безмолвным давлением. Мидей, не отрывая взгляда от императорских глаз, которые словно пожирали его, ответил, стараясь сохранить спокойствие: — Ты же сказал, что не держишь меня. Фаенон усмехнулся. Искривившиеся губы, казалось, превращали его лицо в маску жестокости. — Ты глупец, — произнес он, голос его звучал мягко, но в этих двух словах содержалась вся безграничная власть правителя Эйдеса, вся угроза и все предупреждение. Мидей понял, что его попытка скрыться была не просто замечена, а нагло перехвачена, и теперь ему придется отвоевать свою свободу. — Ты правда собираешься здесь объяснять принцу Кремноса, почему пришел? — из ветхого здания вышла статная женщина. Она показательно отряхнулась от пыли, что посмела опасть на ее дорогие одежды, и удивительно мило улыбнулась. Кремносец застыл, пытаясь понять происходящее. Женщина была словно видение, нечто, не вяжущееся с убогостью этого места. Ее белокурые волосы, заплетенные в сложную косу, обвивающую голову, казалось, сияли даже в тени. Пряди, выбившиеся из прически, небрежно обрамляли лицо, подчеркивая высокие скулы и тонкий, прямой нос. Но больше всего поражали ее глаза — глубокие, изумрудно-зеленые, они смотрели с лукавым огоньком, словно хранили множество тайн и секретов. Одета она была в походный наряд, но даже в нем чувствовалась утонченность и благородство. Простая, но добротная туника из плотной ткани цвета слоновой кости облегала ее стройную фигуру. Поверх туники был надет кожаный корсет, искусно украшенный тиснением в виде переплетающихся листьев и ягод. На ногах — высокие сандалии из мягкой кожи с ремешками до колен, идущими крестами. На поясе висел короткий, но явно острый меч в кожаных ножнах, а через плечо перекинута небольшая сумка, тоже из кожи, украшенная серебряной вышивкой. Вся ее одежда, хоть и предназначенная для путешествий, говорила о достатке и высоком положении. Она была словно богиня, сошедшая с небес в этот забытый людьми и высшими силами уголок. Мидеймос, ошеломленный ее появлением, не мог вымолвить ни слова. Он ожидал увидеть кого угодно, но не такую женщину. Ее взгляд, пронзительный и оценивающий, заставил его почувствовать себя неуютно, словно он был выставлен на всеобщее обозрение. Он, привыкший к жестокости на арене и уважению, заслуженному кровопролитием, вдруг ощутил себя маленьким и незначительным перед этой незнакомкой. Ее улыбка, такая милая и обманчивая, не рассеивала его замешательство, а лишь усиливала его. В ней чувствовалась какая-то игра, какая-то скрытая насмешка. Он не понимал, что происходит, и это злило принца Кремноса. — А… — Мидей попытался собраться с мыслями, восстановить свой обычный язвительный тон, но слова застревали в горле. Кто она такая? Почему она здесь? И какое отношение она имелах к Императору Эйдеса? Вопросы роились в его голове, не давая сосредоточиться. Он понимал, что недооценил ситуацию, что попал в какую-то ловушку, и эта женщина, несомненно, могла помочь и сыграть ключевую роль в побеге Мидеймоса. Ему нужно было действовать осторожно, чтобы не выдать своих истинных намерений и не дать ей понять, насколько он был сбит с толку. — Ты права, Аглая, — Фаенон подошел к принцу Кремноса. В его голосе не было ни тени сомнения, лишь твердая решимость, от которой по спине кремносца пробежал неприятный холодок. Принц, до этого судорожно наблюдавший за происходящим, не успел и слова вымолвить, как Фаенон развернулся, словно хищник, почуявший добычу. В мгновение ока он оказался рядом с Мидеем. Тот даже не успел среагировать, как кулак Фаенона обрушился на его челюсть. Удар был настолько сильным, что Мидея подбросило в воздух, а затем он рухнул вниз, словно подкошенное дерево. Но падение было неожиданно мягким. Мидей, потерявший сознание, упал не на холодную землю, а в теплые, заботливые объятия. Император Эйдеса, удерживая Мидея на руках, смотрел на его безвольное лицо. В этом взгляде не было триумфа победителя, лишь глубокая, изматывающая усталость. Но что-то еще, что-то более личное и сокровенное, проскальзывало в его глазах — нежность, которую Фаенон тщательно скрывал от всего мира. Не в силах сдержаться, он склонился и коснулся лба Мидея легким, почти невесомым поцелуем. Затем, будто боясь, что кто-то увидит эту слабость, крепче прижал бессознательное тело к себе, словно оберегая кремносца от всего мира. Тишина, повисшая в воздухе, казалась оглушительной. Все замерли, пораженные скоростью и силой Фаенона, который тем временем выпрямился, удерживая принца Кремноса на руках, и понес его в сторону своего коня. — Подберите мой шлем, — коротко сказал Император, вспоминая о брошенном в попыхах головном уборе. Аглая, стоявшая в стороне, наблюдала за происходящим с нескрываемым интересом. Она знала Фаенона давно, но никогда не видела его таким. В нем чувствовалась какая-то внутренняя сила и удивительное тепло, которое до этого момента оставалось незамеченным по отношению к кому-то, кроме нее самой. — Я не это имела в виду, — принцесса Охемы вздохнула и сделала пару шагов навстречу Императору. — Это была необходимая мера? Или это твоя злость на его побег взыграла? — Аглая кивнула на мужчину и закатила глаза, заметив, как злобно Император на нее посмотрел. — А ты думаешь, что Мидей не оказал бы сопротивления? — он закинул принца Кремноса на лошадь и обернулся к Аглае. — У нас нет времени на выяснение отношений. Если Еврипон уже выехал, то счет идет на часы форы. Если не уедем сейчас, то попадем в неприятную ситуацию. — Если бы ты не наряжался столько времени… — рассмеялась принцесса Охемы и пошла к своей лошади, не обращая внимания на Фаенона, который молча подбирал слова, чтобы не обидеть Аглаю резким ответом. — Мы бы в любом случае догнали его. — Я все понимаю, Фаенон, — вздохнула она и подобрала поводья своей лошади, намереваясь запрыгнуть в седло. Один из гвардейцев тут же оказался подле нее и, присев на одно колено, сложил руки, предлагая принцессе Охемы свою помощь. Аглая лишь прыснула на преторианца и ловко запрыгнула на животное, игнорируя солдата. — Но все равно недовольна моим решением, — добавил за нее Император и сел на своего коня, бережно придерживая Мидея. — Я понимаю твою спешку, — процедила Аглая, уже сидя в седле и поправляя поводья. Её чёрная кобыла нервно била копытами, чувствуя напряжение хозяйки. — Но применение силы к безоружному человеку…это перебор. Даже если он и попытался бы сопротивляться, у тебя достаточно людей, чтобы его обездвижить без нанесения увечий. Император Фаенон сжал кулаки, его лицо, обычно невозмутимое, сводило от едва сдерживаемого гнева. Он молча наблюдал, как Аглая ловко управлялась с лошадью, её движения были грациозны и точны, словно она была единым целым со своим животным. В этот момент он почувствовал приступ бессилия, не от слов принцессы Охемы, а от её непоколебимой веры в справедливость, которая резко контрастировала с его жестокими, но, по его убеждению, необходимыми методами. — Он меня убьет, а ты переживаешь за то, что я его ударил… Не тому ты сочувствуешь, — хохотнул Император, напускным весельем прикрывая злость. Его смех прозвучал резко, неестественно, и Аглая, промолчав, пришпорила кобылу. Чёрная лошадь рванулась вперёд, оставляя Фаенона в облаке пыли. Император наблюдал, как принцесса Охемы удаляется, чувствуя, как приступ напускного бессилия сменялся холодным расчетом. И все же, слова Аглаи задели его. Он чувствовал себя оправдывающимся, а это было невыносимо. Фаенон бросил взгляд на Мидеймоса, бесчувственно перекинутого через лошадь. Тот казался безвольной куклой, но что-то в его позе, в едва заметном напряжении мышц, заставило Императора насторожиться. Слишком спокойно. Слишком притворно. — Возвращаемся! — правитель Эйдеса отдал приказ преторианцам, резко натянув поводья, и развернул коня, намереваясь догнать Аглаю. И в этот миг Мидеймос, воспользовавшись моментом, схватился за седло. Он перенёс вес тела на руки, оттолкнувшись ногами от бока животного, и с ловкостью, присущей опытным наездникам, сел на коня между седлом и холкой. Теперь они оказались лицом к лицу. Глаза Мидеймоса горели решимостью, а его дыхание было тяжёлым от усилий и, задыхаясь от собственных горячих выдохов, он сорвал платок с головы. В глазах принца Кремноса плескалась ярость, холодная и расчетливая. Напускная слабость исчезла, обнажив сталь, закаленную годами борьбы и унижений. — И что ты сделаешь дальше? — произнёс Фаенон, стараясь сохранить уверенность в голосе, хотя внутри него бушевали противоречивые чувства. — Попробуешь остановить? — Я не собираюсь тебя останавливать, — пытаясь сохранить видимое спокойствие, ответил Мидей. — Я просто хочу понять, почему ты не оставишь меня в покое? — прорычал Мидеймос, его дыхание обжигало лицо Императора, которое было куда ближе, чем предполагал кремносец, когда менял положение. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума, нарушая все приличия, когда Фаенон обхватил мужчину одной рукой за талию, притягивая его к себе с неожиданной силой. — Держись крепче. Некогда мне объясняться с тобой. Мидеймос, застигнутый врасплох, рефлекторно схватил Фаенона за шею, пальцы сжались в мертвой хватке. Но быстро опомнившись, он усилил хватку, с силой сдавливая кадык правителя Эйдеса, и ощутил под своими пальцами биение его пульса — бешеное, как трепет сердца пойманной птицы. Лицо Императора, обычно безупречно-спокойное, исказилось гримасой боли. Однако, он даже не попытался воспротивиться действиям принца, прекрасно осознавая, что подобный жестокий жест был заслуженным, и пришпорил коня, чтобы тот побежал галопом подальше от заброшенного каструма. — Может, хватит диктовать мне свои условия? — прошипел Мидеймос в губы Фаенона, его гнев клокотал, готовый вырваться наружу. В голосе звучала не только ярость, но и отчаяние, словно он боролся не только с Фаеноном, но и с самим собой. Тело правителя, прижатое к Мидеймосу, напряглось, как туго натянутая тетива. Рука Императора, всё ещё обнимающая Мидея за талию, сжалась до болезненности, пальцы впились в его плоть. Другая рука, свободная от объятий, сделала неуверенное движение, словно собираясь сорвать крепкую хватку ладони принца на его шее, но остановилась, безвольно повиснув в воздухе. Аромат его духов, обычно тонкий и едва уловимый, стал резким и насыщенным, заполнив ноздри Мидеймоса, смешиваясь с терпким запахом пыли, который он почувствовал от своего тела, когда Император стиснул его талию и притянул принца к себе. — Тяжело говорить? Сила его сжатия не ослабла, но в ней появились сдержанность, расчет. Он чувствовал, как под его пальцами дрожали мышцы шеи Фаенона, как напрягались плечи, как быстро и неровно дышал Император. — Очень… — прохрипел Фаенон, стиснув зубы, но не попытался вырваться. Его взгляд, прежде полный холодного расчета, теперь был наполнен бурлящей смесью эмоций: боязни, уязвимости и чего-то еще, глубоко скрытого и запретного. Он встретился взором с Мидеймосом, и в этом взгляде тот увидел не властелина Империи, а разбитого человека, лишенного всякой защиты от рук принца. Он резко отпустил Фаенона и ударил его в грудь, выбивая последний воздух из легких Императора. — Никадор тебя раздери! Фаенон молча пытался откашляться, но в горле стоял ком, и он лишь стиснул зубы, чтобы не выдать своей слабости. Ветер шевелил его волосы, и Император чувствовал, как холод проникал в самую душу. Внутри него бушевали эмоции, которые мужчина не мог выразить, и это было мучительно. Он знал, что Мидеймос чувствовал его уязвимость, что добавляло горечи к его молчанию. Конь скакал по неровной тропе, и каждый удар копыт отзывался в груди Фаенона, к которой он прижимал принца Кремноса. Император пытался собрать мысли воедино, про себя подбирая слова, чтобы объясниться перед Мидеем, но упрямо молчал, будто надеясь, что кремносец сам прочитает его думы и сделает выводы. Силуэт кобылы Аглаи впереди стал отчетливее. Она заметно снизила темп, словно ждала их. Конь Фаенона, почувствовав близость другого животного, прибавил ходу. Его мощные ноги, казалось, не знали усталости, перемалывая под собой камни и корни. Вскоре они поравнялись с принцессой Охемы. Мидей бросил на нее быстрый, изучающий взгляд. — Догнал все-таки, — улыбнулась женщина, делая вид, будто не намеренно ждала Императора с его спутником. — Я — Аглая, принцесса Охемы, — представилась она на скаку, понимая, что ситуация накалялась, подогреваемая неловким молчанием этих двоих. — Не самое удачное время для знакомства, — хрипло пробурчал Фаенон и скривился от собственного голоса. — Ты прав. Догоняй! — Аглая пяткой ударила кобылу по боку и рассмеялась, отдаляясь от императорского коня. *** Вечернее солнце, окутанное золотистым светом, медленно опускалось за горизонтом, когда Фаенон, все еще крепко державший Мидея, и Аглая въехали в небольшой городок, встречающий их величественными стенами и узкими улочками. Правитель Эйдеса с гордой осанкой и взглядом, полным решимости, спешился с коня, его доспехи лязгнули, когда он ступил на землю, которая была под его властью. Аглая, словно весенний цветок, следовала за ним, её глаза искрились любопытством и нежностью, отражая свет заката. — Мне стоит найти стабулу? Или, может, тут есть мансионес? — бодро отозвалась принцесса Охемы, лениво потягиваясь. Спешившийся Мидей, стиснув кулаки, готовый броситься в драку с Фаеноном, словно дикий зверь, замер, услышав голос женщины. В этот миг его взгляд упал на приближающихся преторианцев, во взглядах которых читалась преданность Императору. — Зачем мы здесь? — прорычал Мидей, его голос звучал, как гром среди ясного неба, полный недовольства и гнева. Фаенон, не обращая внимания на бурю в душе Мидеймоса, шагнул вперед, его уверенность была как маяк в темном море. Он словно не слышал рычания, словно Мидей был лишь ветром, шелестящим в листве. — Займись этим, Аглая, — ответил принцессе мужчина и повернулся к Мидеймосу, будто призывая его попридержать острый язык. Город замер, приветствуя своего правителя. Торговцы, завидев приближающуюся процессию, поспешно приводили в порядок свои лавки, а дети с любопытством в глазах выглядывали из-за углов домов. Город жил и дышал под властью Фаенона, и каждый его житель уже был осведомлен о приезде правителя Эйдеса. Аглая, чувствуя напряжение, царящее в воздухе, положила руку на плечо Мидея. Ее прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но в нем чувствовалась сила и поддержка. Она понимала его гнев, его непокорность, но знала, что сейчас не время для бунта. — Фаенон все тебе расскажет. Будь терпеливее, — наставляла его принцесса. — Повторюсь, я — Аглая! Конечно, представлять нас друг другу должен был один очень недовольный Император, но в этих условиях, — она взмахнула рукой, указывая на местность вокруг, — думаю, можно обойтись и без официоза! — Да, я запомнил, — пробурчал Мидей. — Мидеймос, наследный принц Кремноса. — Ну, это ненадолго, — шикнул Фаенон, которого будто специально игнорировали собеседники, — если нас догонит Еврипон, то защитить тебя я не смогу. — Фаенон! — голос Аглаи прозвучал как предупреждение, но в нем сквозила и усталость. — Пойду на разведку, — вздохнула принцесса и, отпустив плечо Мидеймоса, направилась к ближайшему зданию. Его стены, выложенные из тёмного камня, казались суровыми и неприступными и в то же время излучали ощущение спокойствия и защищенности. Это был, очевидно, один из многочисленных постоялых дворов, раскиданных по городу. Преторианцы, сверкающие доспехами, окружили Фаенона и Мидея, их лица были невозмутимы, но в глазах читалось напряжение. Они были готовы отразить любую атаку, стоя неподвижно, как статуи, на страже своего Императора. Кремносец, все еще пылая негодованием, напряженно следил за каждым их движением, жалея, что Аглая оставила их с Фаеноном вдвоем. — Что значат твои слова про то, что Еврипон нас догонит? — все же решился спросить принц, поворачиваясь лицом к правителю Эйдеса. — То и значит… — Император устало обтер лицо ладонью, пытаясь привести себя в порядок. — Император Кремноса направляется в Элизию, чтобы посмотреть на гладиаторские бои. Хотя, боюсь, это лишь очередная уловка… — Ты же не хочешь сказать, что поехал за мной только из-за этого? — Мидеймос, не отводя хмурого взгляда от Фаенона, стиснул зубы. — Ты уже отказался от моей помощи, — с тяжелым вздохом ответил правитель Эйдеса и прикрыл глаза, подставляя лицо под едва ощутимый внутри городка ветер. — А как же предсказание? — настороженно спросил Мидей. Он был уверен, что Трибби рассказала Фаенону о том, что увидела в видении. Император расхохотался. Не просто улыбнулся или хмыкнул, а именно расхохотался, запрокинув голову и обнажив ровные белые зубы. Звук этот, неожиданный и искренний, эхом прокатился по тихой улице, заставляя преторианскую гвардию вздрогнуть. Личная армия правителя Эйдеса обычно была глуха и нема, не обращая внимания на разговоры хозяина, но неожиданная реакция Фаенона на искренний вопрос кремносца была несколько непривычной для них. Повелитель всегда был хмур, груб и немногословен, поэтому никто из гвардейцев не ожидал услышать его искренний смех. — Я давно знаю о пророчестве, Мидеймос… Неужели ты думаешь, что слова дев Янусополиса хоть как-то могут повлиять на мое к тебе отношение? — сквозь постепенно стихающий смех, оставивший после себя лишь легкое покашливание, отозвался Император. Фаенон вытер слезы с глаз и посмотрел на принца Кремноса, который, казалось, не понимал причин его безудержного веселья. — Безумец, о каком отношении ты говоришь? — прорычал мужчина, его голос напоминал раскат грома, который разносился по городским улицам. Кремносец был не в настроении для шуток, и его гнев лишь подчеркивал контраст между ними. В этот момент разговор прервала Аглая, которая, казалось, появилась из ниоткуда. Она обошла гвардейца, который ненароком преградил ей путь, и с легким придыханием произнесла: — Я нашла стабулу. Нам уже готовят покои. Ее голос был полон решимости, но в нем также звучала нотка усталости. Она осмотрела толпу преторианцев, которые стояли, как живые стены, охраняя своих повелителей. — К сожалению, дом не такой большой, чтобы вместить всех с удобствами, — продолжила она и, заметив недовольные взгляды, добавила: — Поэтому придется потесниться. У нас одна комната на троих, поэтому без шалостей, — она грозно посмотрела на Фаенона, который, хоть и был Императором, не мог не почувствовать легкое смущение под ее пристальным взглядом. Принцесса Охемы с ее уверенной осанкой и проницательным взглядом была настолько безукоризненна, что ее слова не оставляли места для возражений. Император, осознавая, что шутки в такой ситуации неуместны, кивнул в знак согласия. — Хорошо, — произнес он, стараясь вернуть себе серьезность. Аглая, удовлетворенная ответом, повернулась и направилась в сторону стабулы. Фаенон и Мидей последовали за ней, их разговор о пророчестве и отношении одного к другому остался позади, затерянный в шуме синхронного марша преторианской гвардии, эхом разносящемуся по главной улице городка, который не знал о том, что происходило в сердцах его гостей. *** В скромных покоях стабулы, где царили простота и уединение, Мидей, Фаенон и Аглая нашли временное пристанище. Стены были обиты грубой тканью, а единственным украшением служила никак не вписывающаяся в интерьер резная софа. Мидей сидел у окна, его хмурый взгляд был устремлён вдаль, где в ночном небе медленно плыли облака, словно отражая его внутренние переживания. Он старался игнорировать присутствие Фаенона. Правитель Эйдеса, словно назойливая муха, постоянно маячил перед глазами, напоминая о брошенных им словах. Словах, которые Мидей не мог понять, словах, намекавших на какое-то особое отношение к нему. Аглая, наблюдая за его задумчивостью, чувствовала, как между ними нарастало напряжение. Она хотела развеять эту гнетущую атмосферу, завести с Мидеймосом обычный, будничный разговор. Но как подступиться к мужчине, чьи брови были грозно сведены на переносице, а взгляд устремлен в неведомые дали? Принцесса Охемы боялась нарушить хрупкое равновесие, опасаясь, что любое неосторожное слово может взорвать эту тихую, но опасную обстановку. Аглая вздохнула, оглядывая комнату. Сквозь окно пробивался слабый свет от широких окон соседнего дома, едва освещая их покои, в которых потрескивала лишь пара сосновых лучин, света от которых было недостаточно. На полу, устланном грубыми циновками, валялись скомканные одеяла, а в углу стоял глиняный кувшин, наполовину наполненный водой. Обстановка была далека от роскоши, к которой привыкла Аглая, но сейчас это казалось неважным. Главное — пережить эту ночь, а завтра они отправятся в Элизию. Она украдкой взглянула на Фаенона. Тот стоял у входа в комнату спиной к ним и казался погруженным в собственные мысли. Его светлые волосы, обычно тщательно уложенные, сейчас были растрепаны, а в плечах чувствовалась усталость. Аглая знала, что он не привык к такому положению вещей, но лучших условий предложить не могла. Решившись, принцесса сделала шаг в сторону Мидея. — Мидеймос, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и дружелюбно. — Все в порядке? Мидей вздрогнул, словно очнувшись от сна. Он повернулся к ней, и Аглая увидела в его глазах смятение и тревогу. — Да, все в порядке, — ответил он. — Просто… думаю. — О чем? — спросила Аглая, стараясь не давить на него. Мидей колебался, словно не зная, стоило ли ей доверять. Наконец, он вздохнул и произнес: — О словах Фаенона… Аглая нахмурилась. Она не поняла, о каких словах шла речь, но, вспомнив их диалог, вдруг кивнула сама себе и ответила: — Не представляю, каково тебе, — принцесса Охемы присела рядом с кремносцем на софу и печально улыбнулась. — Собственный отец хочет убить, видя в тебе лишь угрозу его правления… Принц Кремноса усмехнулся, понимая, что Аглая даже не догадывалась о настоящих причинах его странного состояния. Принцесса подумала, что Мидей переживал из-за Императора Кремноса, со стремлениями которого давно смирился. Он давно подозревал, что Еврипон видел в Мидеймосе лишь престолонаследника, который когда-нибудь вырастет и займет трон, смещая отца. И его мать это знала… Знала и оберегала маленького Мидея, как могла. Она увезла его из дворца, лишив возможности получить образование, которое было бы присуще будущему правителю. Она поселилась с сыном в забытом богами каструме, избегая любых светских обществ. Она растила его, как бравого воина, но не как Императора, в надежде, что скверна в душе Еврипона рассеется, и он опомнится, оставив свои намерения убить собственную плоть и кровь ради возвышающегося над Кремносом трона. Но надеждам Горго не суждено было сбыться. Она до конца своих дней оберегала и любила сына, за что поплатилась собственной головой. Мидей стерпел и простил бы все безумные действия отца, но никогда не простит смерть матери. Аглая, не замечая глубины его мыслей, продолжала говорить, пытаясь поддержать его. Она не могла знать, что за этой усмешкой скрывалась не только печаль, но и горечь болезненных воспоминаний. Принц Кремноса чувствовал, как его сердце сжималось от воспоминаний о том, как его мать, полная любви и заботы, пыталась защитить своего сына от мира, который был готов его отвергнуть, и проклинал собственный титул. Мидей вздохнул, приходя в себя, его взгляд скользнул по комнате, где они сидели. Стены казались ему холодными и безжизненными. Он вспомнил, как в детстве мечтал о том, чтобы однажды стать правителем, который будет заботиться о своем народе, а не о собственных амбициях. Но теперь эти мечты казались ему далекими и недостижимыми. Принцесса Охемы в своих попытках разрядить обстановку и не догадывалась, как сильно сместила фокус Мидеймоса. И если до этого разговора он был просто обеспокоен словами Фаенона, то сейчас он был зол на своего отца. — Аглая, — обернувшись, позвал женщину Император и помотал головой, намекая, чтобы она оставила кремносца в покое. Мидей молча встал и направился к двери. Его шаги были уверенными, но внутри бушевали противоречивые чувства. — Я пойду прогуляюсь, — бросил он через плечо, не оглядываясь, и достал из потрепанной тоги платок матери, который впопыхах запихнул туда, когда Император нагло выкрал его из каструма. Аглая, наблюдая за уходом Мидеймоса, почувствовала, как в груди у нее сжалось от беспокойства. Она быстро поняла, что сейчас принцу нужно побыть одному, но в то же время осознавала, что тот не должен оставаться наедине со своими мыслями. — Я спать, — как ни в чем не бывало произнесла она, устало опуская голову. — А ты иди за ним, — обратилась она к Фаенону, который, казалось, был погружен в свои размышления, наблюдая, как за Мидеймосом закрылась хлипкая дверь. Фаенон коротко кивнул, без лишних вопросов понимая тяжесть момента, свидетелем которого стал. Он бесшумно выскользнул из комнаты, стараясь не потревожить тишину, воцарившуюся после ухода Мидея. Выйдя из стабулы, Фаенон огляделся. Ночь обволакивала город своим темным покрывалом, лишь редкие масляные лампы отбрасывали дрожащие блики на мощеную улицу. Вскоре он заметил знакомую фигуру, удаляющуюся в сторону центра городка. Мидей шел быстро, почти бежал, словно пытаясь отдалиться от собственных мыслей. Правитель Эйдеса, стараясь не привлекать внимания, последовал за ним, держась на почтительном расстоянии. Он сам не знал, почему опасался приблизиться к Мидеймосу, но остро чувствовал, что принц Кремноса не оценит его попыток. Холодный ночной воздух обжигал лицо, но Мидей, казалось, не замечал этого. Он шел, опустив голову, его плечи были напряжены. Фаенон видел, как он сжимает в руке что-то, должно быть, тот самый платок, принадлежавший его матери. — Ты не должен был за мной идти, — произнес принц, останавливаясь посреди улицы. Его голос был тихим, но в нем звучала едва уловимая благодарность. — Я не мог оставить тебя одного, — ответил Император, стараясь сохранить спокойствие. — Иногда лучше просто быть… Мидей вздохнул, его плечи поникли. Платок в мускулистой руке был скомкан, словно он пытался выжать из него утешение. Лунный свет играл на его лице, подчеркивая усталость и боль, которые он так отчаянно пытался скрыть. — Что ты имел в виду, когда говорил о… — он обернулся, запинаясь, — хотя, знаешь, неважно… Знание ответа на мой вопрос все равно не изменит будущего. Фаенон улыбнулся, догадываясь о том, что хотел спросить принц Кремноса, но промолчал. Мидеймос был прав. Какие бы чувства Император ни испытывал к нему — все было неважно. Судьбу не обманешь. Ведь за уловки она ответит куда более хлестким ударом. — Сейчас мы на западе от торгового пути, — вдруг отозвался правитель Эйдеса. — Я специально сделал крюк, чтобы наверняка не пересечься с Еврипоном… — Как я могу тебе верить? Возможно, ты везешь меня прямо в загребущие лапы отц… Императора Кремноса! Мидей и думать забыл о словах торговца, который с гордостью рассказывал о том, какие правители Эйдеса и Кремноса закоренелые друзья. При встрече он не успел даже сообразить обвинить в подобных связях Фаенона, который тут же его вырубил. И сейчас он осознавал, что вспомнил об этом слишком поздно, ведь он вновь оказался с Императором на его земле, не знающий путей отступления. Да, и в придачу правителю Эйдеса, город заполонили преторианцы, которых Фаенон без разбора пустит по следу Мидеймоса, реши он сбежать. — В чем ты меня еще обвинишь? — выдохнул он, стараясь сохранить хоть какое-то подобие самообладания, и сделал шаг, приближаясь к принцу Кремноса, его глаза сверкали, как остриё меча. На губах расцвела жестокая ухмылка. Он был мастером манипуляций, и Мидей это прекрасно понимал. Каждый его жест, каждое слово были тщательно продуманы, чтобы запутать и подчинить. — Может быть, это я тебя соблазнил и нагло воспользовался, а не ты сам пришёл ко мне со своим желанием? Или, может, это я убил твою мать, а не обезумевший Еврипон? — его терпение трещало по швам. И тут что-то сломалось. Не в Мидее, а в самом Фаеноне. Ухмылка сползла с его лица, словно маска, обнажив под ней бушующую ярость. Глаза, секунду назад сверкавшие холодной сталью, теперь горели неистовым пламенем. — Как ты смеешь?! — прорычал Император, его голос сорвался на хрип. Он отступил на шаг, словно отшатнувшись от удара, не физического, а морального. Обвинения, которые он сам же и бросал, вдруг обернулись против его самообладания. — Боги, да я… Лицо Фаенона побагровело, жилы на шее вздулись. Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Дыхание стало прерывистым, словно он задыхался. С его губ чуть не сорвались слова признания в том, что он на самом деле чувствовал к Мидеймосу, но он едва сдержал их, сглатывая вспенившуюся во рту слюну. — Ты… Зря… Это сказал… — хрипел принц Кремноса, будто едва сдерживая свою буйную натуру. Внутри Фаенона боролись два человека. Один — хладнокровный Император, привыкший контролировать ситуацию, просчитывать каждый шаг. Другой — вовсе не человек, а зверь, выпущенный на волю обвинениями, жаждущий мести и готовый разорвать любого, кто встанет на его пути. И сейчас зверь брал верх. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как мышцы напрягаются, готовясь к броску. Он хотел заставить Мидея замолчать, заставить его почувствовать ту боль и ярость, которые сейчас разрывали тело изнутри. Он хотел увидеть в его глазах страх, признание своей неправоты. Но в глубине души сквозь пелену гнева пробивался слабый голос разума. Он понимал, что, поддавшись ярости, он проиграет. Он разрушит все, чего так долго добивался. Он станет тем чудовищем, которым его пытаются выставить. С огромным усилием воли Фаенон остановился и отступил на шаг, пытаясь взять себя в руки. Его грудь тяжело вздымалась, а руки дрожали. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь унять бушующий внутри огонь. — Прости… Ты ошибаешься, Мидей, — произнес он ровным и спокойным голосом, словно ничего и не произошло, и отвернулся от Мидеймоса, но тот, разозленный словами Императора, уже бросился на него с кулаками. Он накинулся на Императора, словно одичалый, ведомый лишь слепой злобой. Первый удар пришелся в плечо, заставив правителя пошатнуться. Фаенон, только что усмиривший свой собственный гнев, не ожидал такой стремительной атаки. Он отступил, блокируя следующий удар предплечьем. Тени плясали в тусклом свете, отбрасываемом лампами из окон жилых домов, искажая лица дерущихся, превращая их в маски ярости и боли. Мидеймос наседал, обрушивая на Фаенона град ударов. Он был полон ненависти, его движения были грубыми и нерасчетливыми, но от этого не менее опасными. — Я тебя ненавижу! — проорал Мидей, поглощенный злобой. Фаенон уклонялся, парировал, стараясь не отвечать. Он не хотел причинять вред кремносцу, понимая, что тот был ослеплен обидой. Но долго так продолжаться не могло. Мидеймос был силен и неутомим. Один из ударов все же достиг цели, рассекая губу Императора. Вкус крови заполнил рот. Мужчина вздохнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он не хотел этого, но выбора не оставалось. Он перехватил руку Мидеймоса, скручивая ее в неестественном положении. Мидеймос зарычал от боли, но не отступил. Кремносец попытался ударить Фаенона ногой, но тот уклонился и, используя силу инерции, повалил его на мостовую. — Прости, — повторил правитель Эйдеса, понимая, что все испортил. Мидеймос лежал на спине, тяжело дыша. Фаенон стоял над ним, его лицо было искажено болью и сожалением. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы все было иначе. Но сейчас, в этой грязной ночной улице, оставалось лишь одно — остановить безумие. — Никогда больше не говори о моей матери, ублюдок! — Прости меня… — Он присел на корточки рядом с Мидеймосом, его голос был тихим и полным раскаяния. Мидей, задыхаясь от боли и ярости, смотрел на мужчину снизу вверх. В его взгляде плескалась ненависть, такая густая и обжигающая, что, казалось, она могла испепелить все вокруг. Слова Фаенона, полные сожаления, лишь подлили масла в огонь. Он видел в них снисхождение, жалость, а не искреннее раскаяние. — Простить тебя? — прохрипел Мидеймос, сплевывая кровь. — Я убью тебя! Фаенон молчал, позволяя кремносцу выплеснуть свою боль. Он понимал, что слова сейчас бесполезны. Ярость Мидея — это не просто вспышка гнева, это годами копившиеся обида, разочарование, ощущение несправедливости. Он был лишь катализатором, последней каплей, переполнившей чашу. Ночь окутывала их своим мраком, словно свидетельница трагедии, разыгрывающейся на ее глазах. Вдалеке зажгли факелы, которые, мерцая, начали отбрасывать длинные, причудливые тени, превращая улицу в подобие театра, где разыгрывалась драма двух сломленных душ. — Убьешь, да… — Обронив эти слова, он поднялся, отходя на несколько шагов. Император понимал, что принц Кремноса не успокоится, пока не выплеснет всю свою злость. И, возможно, ему нужно было это. Возможно, ему нужно было увидеть, что Фаенон не будет отвечать на его удары, что он готов принять его гнев как заслуженное наказание. Он стоял, неподвижный, как скала, готовый выдержать бурю. Мидеймос, с трудом поднявшись на ноги, смотрел на оппонента, словно оценивая его. В глазах все еще пылали всполохи огня, но в нем уже проскальзывала какая-то растерянность. Он ожидал сопротивления, борьбы, но вместо этого видел лишь смирение и готовность принять удар. И это сбивало с толку. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Его кулаки были сжаты, но он больше не бросался в атаку. Кремносец просто медленно шел, тяжело дыша, и смотрел на Фаенона. — Аглая, наверное, переживает, — как ни в чем не бывало отозвался Император и двинулся в сторону стабулы. Правитель Эйдеса чувствовал, как умирал внутри. Он осознал, что и правда любил Мидея с такой силой, что это граничило с безумием, с саморазрушением. Фаенон смотрел на принца и видел в нем все: свет и тьму, красоту и уродство, надежду и отчаяние. Он боготворил его, как солнце, и одновременно опасался, как бури. Эта любовь была не просто чувством, а всепоглощающей стихией, которая контролировала каждый его вдох, каждое его движение. Император понимал, что эти чувства обречены. Он ненавидел свою слабость, свою уязвимость. Как можно любить того, кто станет причиной твоей гибели? Фаенон пытался подавить свои эмоции, но чем больше он боролся, тем сильнее становилась его привязанность к Мидею, который всем сердцем ненавидел правителя чужой страны и искренне обещал его убить… Правитель Эйдеса принял решение в одночасье. Он больше не позволит себе проявлять какие-либо эмоции в присутствии Мидеймоса. И никакая Аглая больше не растормошит его душу в поисках глубоко спрятанных запретных чувств. Фаенон толкнул скрипучую дверь стабулы и скрылся внутри, оставив Мидеймоса стоять на пыльной улице. Он прошел по темному коридору мимо стойл с сонно жующими лошадьми, пока не добрался до комнаты. Толкнув дверь, он вошел и, не раздеваясь, рухнул на жесткую циновку. Все, чего он сейчас хотел, — это забыться в беспамятстве сна, надеясь, что он смоет с его души липкую грязь этой ночи. Тем временем Мидей остался стоять на улице, вдыхая прохладный ночной воздух. Он провел рукой по разбитой губе и пригладил волосы, пытаясь привести себя в порядок после недавней драки. В голове пульсировала мысль о том, как опрометчиво он поступил, позволив себе накинуться на Императора. Теперь оставалось только гадать, какие последствия повлечет за собой эта вспышка гнева, ведь он так и не выяснил, какие отношения у Фаенона с его отцом. Ночь казалась обоим диким недоразумением, сплетенным из вины, внезапной страсти и, возможно, толики отчаяния. Теперь, когда угар схлынул, осталась лишь неловкая тишина, густая и липкая, как пролитый мед. Никто из них не мог изменить случившееся, не мог отмотать время назад и сделать вид, что этой ночи не было.