Fortis fortuna adiuvat

Ночь опустилась на город, словно бархатный занавес, сотканный из глубокого синего и черного. Луна, огромная и полная, восседала на небе серебряным стражем, щедро разливая свой свет по узким, извилистым улочкам. Её лучи, проникая сквозь переплетение крыш и балконов, рисовали на мостовой причудливые тени, превращая обыденные места в таинственные лабиринты. А выше, в бескрайнем небе, мерцали звезды. Не яркие, ослепительные светила, а скорее тихие, далекие огоньки надежды. Они словно подмигивали с небосвода, напоминая о бесконечности вселенной и о том, что даже в самой темной ночи есть место для света. Ветер, легкий и прохладный, шелестел листвой деревьев, убаюкивая город в своей колыбельной. Вдалеке слышался тихий плеск воды, возможно, из фонтана или реки, протекающей где-то неподалеку. Ночь дышала покоем и умиротворением, приглашая забыть о дневной суете. Но для принцессы Охемы этот покой был недостижим. Она сидела на старой циновке, поджав под себя длинные ноги, и взгляд ее был прикован к темному прямоугольнику окна, за которым царило манящее разум Аглаи спокойствие. В комнате, где она делила скромное пристанище с двумя спутниками, была совсем иная атмосфера. Фаенон, несмотря на усталость, не находил покоя даже в дреме. Его сон был полон тревог и беспокойства, о чем свидетельствовали постоянные повороты и глухой шум его доспехов, потревоженных каждым движением. С другой стороны, Мидей погрузился в мир грез, где его сопение и невнятное бормотание создавали причудливый, почти комичный контраст с воинственной суетой Фаенона. Иногда принцесса Охемы могла разобрать отдельные слова, но они не имели смысла, как будто Мидеймос разговаривал с призраками своих мыслей, которые не покидали его даже во снах. Аглая вздохнула. Она смотрела на мирную ночь за окном, на звезды, мерцающие вдали, и чувствовала острую жалость к себе. Ей, принцессе, привыкшей к роскоши и тишине дворцовых покоев, приходилось делить тесную комнату с двумя мужчинами, чьи сны были столь далеки от ее собственных. И дело было не только в неудобстве. В этой какофонии звуков, в этом вынужденном соседстве, она чувствовала себя еще более одинокой и потерянной, чем когда-либо прежде. Ночь, призванная дарить утешение, лишь подчеркивала ее отчуждение. Под утро Аглая устала терпеть ворохи с одной стороны и громкое сопение с другой. Она медленно села на своей циновке и цыкнула языком, осматривая простую комнату, которая за ночь превратилась в ее собственный Тартар. Она специально уступила солдатам наиболее уютные и обжитые комнаты, надеясь, что боги зачтут ей её жертвенность, но, казалось, они продолжали испытывать терпение принцессы. Аглая нетерпеливо ткнула Фаенона в плечо, нахмурившись так, словно собиралась прожечь в нем дыру взглядом. После бессонной ночи, проведенной на жесткой циновке в компании ворочающегося Императора и его сопящего принца, ей было плевать на весь этикет и образ идеальной принцессы Охемы. Все, чего она сейчас хотела — это несколько часов спокойного сна в хоть каком-то подобии комфорта. — Фаенон, вставай! — прошипела она, толкнув его сильнее. Правитель Эйдеса недовольно заворчал, приподнимая голову с циновки. Его глаза были красными от недосыпа, а волосы небрежно растрепались. — Аглая, что случилось? — пробормотал он, сонно моргая. — Переляг, — приказала женщина, указывая на свою циновку. — Я больше не могу это выносить! Ты всю ночь ворочаешься, а твой… этот… принц сопит, как вьючное животное! Фаенон вздохнул. Он понимал ее раздражение. Сам был не в восторге от этой вынужденной ночевки в столь стесненных условиях, но молча терпел. — Ладно, прости, — пробурчал он, — но если утром сбудется пророчество, и ты найдешь мой хладный труп, вини себя! — Это еще почему? Вы что, поругались? — Аглая удивленно вскинула брови. — Хуже… — прошептал Фаенон, поднимаясь с циновки. Он уступил ей свое место в углу, намекая, что Аглае тоже стоило бы перебраться. Принцесса Охемы, не теряя ни секунды, перелезла на нагретую его телом постель и улеглась, устраиваясь поудобнее. Она блаженно прикрыла глаза, чувствуя, как напряжение постепенно покидало тело. — Он не понял твоих добрых намерений? — спросила она, зевая. — Мои намерения были не добрыми… Спи, — Фаенон отвернулся от нее, его голос звучал глухо. Все его тело ныло от доспехов, которые Император благополучно забыл снять, падая вечером на циновку, погруженный в свои мысли. Он, недолго думая, снял наплечники, которые всю ночь сковывали его движения. Звук, издаваемый при их снятии, напоминал треск старого дерева, заставляя правителя Эйдеса поморщиться. Мужчина не хотел шуметь, чтобы не раздражать еще больше явно недовольную принцессу. Затем он попытался беззвучно и аккуратно стянуть с себя нагрудник, обычно защищающий его сердце, которое сейчас желало чего угодно, но только не защиты. Фаенон почувствовал, как его грудь наполнилась воздухом, когда он, наконец, освободился от этого бремени. Правитель забрался на скромную постель Аглаи, свернулся калачиком и попытался уснуть, слушая тихое сопенье Мидея, которое прежде он не слышал из-за отдаленности своей циновки. *** Солнце едва коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки персикового и лавандового, когда Аглая открыла глаза. Первым ощущением было тепло, исходившее от мягкой накидки, которой она укрылась под утро. Вторым — тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих рядом. Она приподнялась на локте и, взглянув на мужчин, едва сдержала смех. Фаенон, ночью с пафосом клявшийся, что наутро она обнаружит его бездыханное тело, распростертое в муках неразделенной любви, сейчас безмятежно посапывал, прижавшись спиной к Мидеймосу. Кремносец, обычно такой сдержанный и немногословный, обняв его одной рукой, выглядел так, будто охранял сон Императора, его дыхание было ровным и спокойным, словно не он сопел и бормотал полночи. Их ноги переплелись в причудливом узле, и Аглая представила, как комично они будут выглядеть, если она сейчас внезапно заорала бы. Наверняка, в панике попытаются вскочить, но, запутавшись в конечностях, рухнут обратно на циновки, которые за короткий промежуток ночи срослись в одну. Уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Умилительная картина, — прошептала она, прикрывая рот рукой, чтобы не разбудить мирно спящих мужчин. Зевнув, Аглая ощутила легкую сухость во рту. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицами, женщина направилась к двери. Комната была наполнена утренним полумраком, и в этом приглушенном свете спящие мужчины казались особенно беззащитными. «Пусть мирно посуществуют еще немного,» — подумала она, прикрывая за собой дверь. Впереди ее ждал свежий утренний воздух и чаша приятной кисловатой поски. А Фаенон и Мидеймос… у них еще будет время разобраться в своих чувствах, когда они проснутся. Хотя Аглая была уверена, что по возвращению в покои она уже не увидит такой умиротворенной атмосферы. *** Утро в стабуле пахло прелой соломой и лошадиным потом, запах которых доносился со двора. Фаенон проснулся, чувствуя тепло, окутывающее его, словно мягкий кокон. Он лежал на жесткой циновке, а рядом, обвив его руками, спал Мидеймос. Его дыхание было ровным и тихим, рыжие пряди рассыпались по подушке, набитой сеном, словно солнечный свет, пойманный в причудливую ловушку. Тепло его тела приятно обжигало кожу Фаенона. Циновка под ним была грубой, но под тяжестью спящего кремносца казалась мягкой, как пух. Он лежал, уткнувшись щекой в жесткую, но заботливо подложенную под голову Императора, руку Мидея, наслаждаясь нежным теплом, которое исходило от могучего тела. Вторая рука Мидеймоса, тяжелая и расслабленная, лежала на его груди со слегка сжатыми пальцами. Фаенон позволил себе несколько мгновений наслаждения этим неожиданным утренним покоем. Вчерашняя ссора и драка казались сейчас далеким сном. Но чувство неловкости, холодное, как утренняя роса, начало пробираться в его сердце. Ему нужно было ускользнуть, незаметно, как дым, рассеяться в утреннем сумраке стабулы, прежде чем Мидеймос проснулся бы. Осторожно, стараясь не разбудить спящего принца Кремноса, Фаенон приподнял тяжелую руку Мидея. Мускулы его напряглись, тело едва дрогнуло от чужого прикосновения. Осторожно, словно вор, крадущийся в ночи, правитель Эйдеса приподнял конечность Мидея, освобождая себя из его объятий. Он уже почти выбрался, когда Мидеймос заворочался, издав низкий, хрипловатый стон. Его золотые глаза распахнулись, полные сонной растерянности. Он моргнул, застигнутый врасплох утренним светом, пытаясь сфокусировать взгляд, и в этот момент Фаенон замер. В сонном взгляде мелькнуло недоумение, замешенное на внезапной вспышке ярости. Прежде чем Император смог хоть что-то сказать, Мидеймос рывком сел, сбросив с себя остатки сна, как змея сбрасывает кожу. С ревом, подобным рыку раненого зверя, он накинулся на правителя, прижимая его к жесткой циновке. Тяжелое тело Мидея придавило Фаенона, отрезав воздух. Руки кремносца, сильные, подобно стальным обручам, сжали его шею. Золотистые волосы Мидеймоса, растрепанные сном, падали на лицо Императора, щекоча кожу. Лицо принца Кремноса было совсем близко, искаженное гневом и, казалось, диким, первобытным наслаждением. Он сидел на Фаеноне, как воин на взятом в плен противнике, и его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало шею правителя Эйдеса. — Что ты здесь забыл? — прорычал принц Кремноса, оскалившись. — Спал? — хрипло хохотнул мужчина, обхватывая своими ладонями руки Мидея, которые тисками сжимали его горло. Он не мог понять, что такого произошло за последние дни, из-за чего Мидеймос яро пытался его задушить уже второй раз. И почему он ему это позволял — Фаенон также не мог понять. Он чувствовал биение сердца Мидеймоса, дикое, неукротимое, как барабанная дробь перед битвой. Золотые глаза, недавно полные сонного тумана, теперь сверкали стихийным огнем, и Фаенон понял, что простое объяснение здесь не поможет. Мидеймос был не просто зол — он был вне себя от ярости, настолько, что казался обезумевшим. Император попытался вымолвить что-то, объяснить, но его горло сжималось от нехватки воздуха. Он чувствовал, как кровь приливала к лицу, как в висках стучал молот. Мидеймос продолжал сидеть на нем, не ослабляя хватки. Его лицо, близкое настолько, что Фаенон видел каждую пору, каждую мельчайшую морщинку, было изуродовано гримасой ярости, смешанной с чем-то еще… чем-то непонятным, пугающим. Было в этом что-то звериное, инстинктивное, лишенное логики и рассудка. — П… Прекрати… — выдавил Фаенон, слова с трудом прорывались сквозь сдавливающие его руки. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться лица Мидея, успокоить его, но тот лишь сильнее сжал его горло. Внезапно Мидеймос замер. Его взгляд, до этого безумный, на мгновение стал пустым, словно что-то угасло в этом яростном пламени. Он глубоко вдохнул, грудная клетка вздымалась и опускалась, как кузнечные меха. Затем, с рыданием, подобным рыку раненого зверя, он сполз с Фаенона. Тело правителя Эйдеса рухнуло на циновку, изнеможенное, лишенное сил. Мидеймос обхватил голову руками, пальцы впились в его рыжие волосы. Фаенон, хватаясь за горло, кашлял и пытался отдышаться. Его голова кружилась, в глазах темнело. Он видел перед собой фигуру Мидеймоса, скрюченную от боли, и понял, что ярость принца Кремноса была лишь симптомом чего-то гораздо более глубокого, чего-то, что скрывалось в его душе, в его сердце. Это было не просто пробуждение. Это был приступ, нападение чего-то темного, чего-то, что завладевало Мидеем во сне. Император понял, что не стал просто свидетелем вспышки гнева, а увидел темную, сокрушительную сторону могущественного принца. Ту сторону, которую он скрывал от всех, даже от себя самого. В этот момент в комнату вошла Аглая. В руках она держала простой деревянный поднос, на котором скромно разместился завтрак: несколько кусков хлеба, сыр и кувшин с разбавленным вином. Увидев двух мужчин, лежащих на полу в таком неприглядном виде, она на мгновение застыла в дверях, понимая, что заявилась совсем не вовремя. Ее глаза расширились от удивления, но она быстро взяла себя в руки. Тихо, почти шепотом, она пробормотала: — Я принесла завтрак, — почти одними губами произнесла она, стараясь не нарушить атмосферу, которая витала в воздухе. — И попросила подать бадью с водой, чтобы вы привели себя в порядок. Фаенон, все еще борясь с остатками удушья, словно ужаленный, вскочил на ноги. Его тело было напряжено, но он понимал, что сейчас не время для слабости. Император ловко подхватил сброшенные в угол доспехи — кирасу и наплечники — и, не глядя на Аглаю, поспешил к выходу. — Я позавтракаю и умоюсь на кухне, — бросил он через плечо, стараясь скрыть дрожь в голосе и поскорее покинуть комнату, наполненную тяжелой атмосферой недавней схватки и невысказанных вопросов. Ему нужно было время, чтобы осмыслить увиденное и понять, как поступить дальше. Фаенон вышел в коридор, и прохладный воздух обжег разгоряченное лицо. Он прислонился спиной к стене, чувствуя, как пот стекает по вискам. Завтрак, вода — все это казалось сейчас таким далеким и неважным. В голове пульсировала лишь одна мысль: что случилось с Мидеем? Аглая, все еще стоя на месте, почувствовала, как сердце забилось быстрее. Мидеймос, оставшийся на циновках один, продолжал сидеть, погруженный в свои мысли, и Аглая не в силах сдержать любопытство сделала шаг к нему. — Что бы ни случилось, вы объяснитесь потом, — произнесла она, стараясь вложить в слова утешение. Но в ответ лишь получила молчание, полное тени и боли. Аглая сделала еще один шаг, и ее взгляд упал на Мидея, который, казалось, был оторван от реальности. Его лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую линию, как будто он сдерживал внутри себя бурю. Она подошла ближе, и в этот момент кремносец поднял голову. Его глаза встретились с ее, и в них она увидела какую-то детскую неосознанность. Он будто и сам не понимал, что недавно случилось. Аромат свежей выпечки наполнил пропахшую лошадьми и сеном комнату стабулы, ненадолго заглушив привычный запах. Она наблюдала, как Мидеймос, сидя на циновке, нервно перебирал пальцами край своей туники. — Ты держал его так, будто он — самое ценное, что у тебя есть, — тихо произнесла Аглая, нарушая затянувшееся молчание. — Так что же произошло? Мидей вздрогнул, словно от удара, и перевел взгляд. В его глазах мелькнула растерянность, быстро сменившаяся привычной маской цинизма. — Это неправда, — усмехнулся он, потирая шею, словно пытаясь стереть с нее невидимое прикосновение. Усмешка вышла натянутой, неубедительной. Аглая приподняла бровь, не поддаваясь на его игру. — А что у тебя еще есть? Месть? Или, может, престол, который ты не горишь желанием занимать? — Она видела, как его плечи напряглись, как потемнели янтарные глаза. Он замер, словно статуя. — Как ты поняла? — прошептал кремносец, скорее себе, чем ей, чем вызвал усталый вздох Аглаи. — Я не была уверена до конца, но твой ответ не оставил сомнений, — Она поставила поднос на пол, присаживаясь на корточки рядом с ним. — Мидей, ты же понимаешь, что бежать от судьбы — бессмысленно? — Меня не учили быть правителем страны. Я никогда искренне не хотел им быть, — в его голосе звучала усталость, смешанная с отчаянием. Мидей отвернулся, глядя в щель между досками стены, откуда пробивался слабый луч солнца. Аглая, внимательно наблюдая за принцем, взяла с подноса чарку с вином и протянула ему. — Вместо того, чтобы отторгать заботу Фаенона, ты бы лучше у него поучился. Им тоже особо в детстве не занимались, но сейчас по нему и не скажешь, что он сам начинал с нуля. Мидей взял чашку, но не притронулся к ней. Он смотрел на Аглаю с какой-то обреченностью. — Почему все в моей жизни должно крутиться вокруг императора Эйдеса? — В его голосе звучала неприкрытая злость, смешанная с горечью. Он чувствовал себя марионеткой в чужой игре, пешкой на шахматной доске, где каждый ход был предопределен. И он отчаянно хотел вырваться из этой западни. — Потому что ты сам этого хочешь, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Ты не можешь просто игнорировать свою судьбу. Мидеймос покачал головой, его волосы слегка колыхнулись. Он вспомнил, как в детстве мечтал о свободе, о том, чтобы быть простым человеком, чтобы мать не жертвовала всем ради его спасения от судьбоносного титула. — Я не хочу быть частью этой игры, — произнес Мидей, сжимая кулаки. — Я не хочу, чтобы меня использовали. — Но ты не можешь изменить правила, — сказала принцесса Охемы, пытаясь отрезвить мужчину. Мидеймос задумался. В его голове всплыли образы Фаенона, который, несмотря на все трудности, сумел стать тем, кем был сейчас. — Мне снилась тьма, — начал он, отставляя чарку, — а потом я проснулся и увидел его. — Ты что-то сделал? — Я не был уверен в том, что не сплю и накинулся на него… — Он спасает тебя от смерти и сам себя на неё обрекает из раза в раз, — после слов Аглаи в помещении воцарилась такая желанная Мидею тишина. Он не хотел заводить этот разговор и всячески избегал смотреть на замолчавшую собеседницу. Ей на долю секунды показалось, что молчание, возникшее между ними, было тугим и вязким, неприятным обоим, но, бросив косой взгляд на кремносца, Аглая едва сдержала пренебрежительный смешок, который явил бы миру её настоящее отношение к наследному принцу в этой ситуации, что безмятежно наслаждался её молчанием, рассевшись на грубой циновке. — Я ему ничем не обязан, — все же высказался Мидеймос, не стерпев жгучий жар от яростного взгляда принцессы Охемы, которым ощутимо пылала его кожа. — И обсуждать я больше это не намерен. — Только собственной жизнью, которую он ни за что у тебя не потребует. От этого разговора Аглае становилось неловко. Не она должна была объяснять такие прозрачные, словно родниковая вода, мотивы Фаенона, который не смел признавать своих чувств. Женщина не могла поверить в то, что Мидей не замечал этого тепла, с которым смотрел на него Император, этого всепрощения за все его выходки, этого странного и, тем не менее, нежного отношения, которое Фаенон старался не показывать, но каждый раз, проигрывая собственному сердцу, все-таки являл Мидею. — Я не прошу меня держать! — оскалившись, прорычал кремносец. На это Аглая лишь снисходительно покивала, будто намеренно показывала, что сочувствовала узколобости собеседника. — Не держи он тебя, где бы ты был? — Почему ты всё сводишь к тому, что я ни на что негодный без него? — Я не это имела ввиду… — Тогда что? Что ты пытаешься сказать? — Мидей нахмурился, словно это его слова были неверно истолкованы. — Я пытаюсь сказать, что его забота о тебе… особенная. Он не требует ничего взамен. Он просто хочет, чтобы ты был в безопасности, чтобы ты преуспел. Он не станет использовать тебя, чтобы добиться своих целей, — Аглая вздохнула, чувствуя, как терпение медленно испаряется. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату, запыхавшись, ворвался преторианец. Его взгляд метался между Аглаей и Мидеем, пока он, наконец, не выпалил: — Где Император? Аглая, не дрогнув, поднялась со своего места, машинально разглаживая складки на своей тунике. — Он ушел на кухню. Что-то случилось, гвардеец? — Император Кремноса ступил на земли Эйдеса со своим Авангардом ярости, — Преторианец перевел дух и выпалил новость, от которой в комнате словно похолодело. — Явился, — Принцесса Охемы покивала сама себе. — Ступай, найди Фаенона, и пусть он не тратит время в пустую. Мы пока останемся здесь, чтобы не пересекаться с Еврипоном. Солдат, едва дослушав распоряжения Аглаи, выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Взгляд Мидея был намеренно прикован к подносу с едой, который принесла Аглая. Остывшая еда казалась ему неуместной в этот момент, но желудок беспощадно ныл от голода. Мысли о предстоящем столкновении с отцом заполнили его разум, и он не мог избавиться от ощущения, что судьба сама подталкивала его к этому решению. Шанс, который он так долго ждал, был так близок, что сердце колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Убить царя, своего собственного отца — эта идея много лет не покидала его. Но как можно было броситься в бой с голыми руками против мощи Авангарда? Мидей знал, что его противник — не просто человек, а символ власти и силы, окруженный верными воинами, готовыми отдать жизнь за своего правителя. Он вздохнул, пытаясь сосредоточиться. Внутри него боролись страх и решимость. С одной стороны, он понимал, что это может стать его единственным шансом изменить судьбу Кремноса, освободить народ от гнета, который тянулся долгие годы. С другой стороны, он не мог игнорировать тот факт, что этот шаг может стоить ему жизни, которую никто из присутствующих в стабуле не даст ему пожертвовать, пока не сбылось предсказание дев Янусополиса, о котором сам Мидеймос прознал не так давно. *** Спустя полчаса время, проведенное в комнате, казалось Мидеймосу застывшей вечностью. За окном серая пелена дождя скрывала и без того мрачный пейзаж, который еще ранним утром радовал своими солнечными лучами и свиристелью птиц. В комнате царила тяжелая атмосфера, сгущаемая молчаливым ожиданием. Аглая сидела напротив, ее лицо было бледным, но выражение глаз — необычайно сосредоточенным. Она медленно перебирала нити туники своими длинными пальцами, словно плела сложную интригу, обдумывая, что делать дальше. Каждое движение ее рук было размеренным, каждая минута была потрачена не напрасно, отведенная на определенные размышления. Внезапный стук в дверь нарушил напряженную тишину. Появился преторианец, его броня блестела, отражая тусклый свет сосновой лучины, которую зажгла принцесса Охемы, завидев свинцовые тучи, перекрывающие солнечные лучи. Строгий профиль, бесстрастные глаза — живая статуя императорской воли. Он казался незыблемым, неприступным, как сама стена императорского дворца. Шлем, который он держал в руках — символом власти, давящий своей безликой могущественностью. Свиток в его другой руке — явный приказ, запечатанный воском императорской печати. Каждый жест преторианца был пронизан таким холодным достоинством, что Мидеймос еще больше погрузился в свои мрачные раздумья. Предыдущий солдат, заявлявшийся в их скромные покои, явно был простым посыльным, без чинов и многолетнего стажа воинской службы, которую с достоинством несли преторианские гвардейцы. — Император просил передать послание принцу, — безэмоционально произнес мужчина, встав по стойке смирно. Его ладонь протянула свиток Мидею, действуя точно по приказу. Стоило кремносцу забрать пергамент, как преторианец тут же отошел к двери. Аглая, не отрываясь от своих мыслей, деловито спросила: — А мне что? — Вам велено сопроводить оставшихся солдат обратно в Элизию, — ответил он, не меняя строгого выражения лица. Казалось, гвардеец лишний раз запрещал себе вдохнуть полной грудью, чтобы не привлекать к своей персоне внимания. Мидеймос нахмурился, поднеся пергамент ближе к свету лучины. Буквы плясали перед глазами, словно пьяные гладиаторы на арене. «A» то и дело превращалась в «V», «M» сливалась с «N», а длинные, витиеватые фразы, написанные рукой императора, казались лабиринтом, из которого невозможно выбраться. Мидей моргал, тер глаза, пытаясь сфокусироваться. Он был человеком действия, воином, привыкшим к четким приказам и быстрым решениям. Но этот текст… он словно насмехался над ним. Он снова и снова перечитывал первую строку, но слова упорно отказывались складываться в понятный смысл. «Imperator… Eides… non… tutum…» — Император Эйдес… не безопасно… Что дальше? Его разум словно натыкался на невидимую стену. — Что там написано? — спросила принцесса Охемы, нахмурившись. — Не знаю, — Мидеймос чувствовал, как к горлу подступает стыд. — Я не могу прочесть. — Могу я? — спросила она. — Да, — неряшливо кивнул кремносец и передал послание Аглае. Когда женщина взяла свиток, ее пальцы почувствовали шероховатость пергамента. Текст оказался коротким, но содержательным: «Я, как Император Эйдеса, прошу тебя остаться в стабуле. Не смей приближаться к Элизии. Это небезопасно». Быстрым взглядом она пробежалась по строкам, и ее лицо осветилось хитрой улыбкой. Эта улыбка была не предвестником радости, а знаком едва ли продуманного плана, который тут же пришел на ум Аглае. Она понимала, что играет с огнем, ставя на карту все, что у нее есть. Мидеймос уже потерял веру в людей, и заставить его вернуться в Элизию будет крайне сложно. — Фаенон просит, чтобы ты поехал со мной в Элизию и доверился ему в последний раз. Он знает, как избавиться от твоего отца, — произнесла она, глядя на принца Кремноса. Аглая наблюдала за реакцией Мидеймоса. Его лицо было маской недоумения и болезненного скептицизма. Каждое слово Фаенона отзывалось в его душе эхом прежних обманов. — Там точно это написано? — с недоверием спросил он. — Не веришь мне? Пусть прочтет он, — Аглая указала на гвардейца, который, взяв свиток, быстро пробежался взглядом по написанному Императором тексту и пронзительным взглядом посмотрел на принцессу, будто коря ее. Преторианец, повторяя слова Аглаи, казался лишенным чувств, как и всегда. — С чего бы мне снова ему верить? Я покинул Элизию, и сразу же Еврипон отправился в Эйдес. Это выглядит подозрительно. — Это всего лишь стечение обстоятельств. Если бы Фаенон хотел тебя сдать отцу, он не стал бы бегать за тобой, как курица за непутевым цыпленком, — принцесса старалась вложить в свои слова максимум убедительности, жестикулируя и приближаясь к нему. Мидеймос, все еще колеблясь, смотрел в пол, словно искал там ответ. Он не мог избавиться от ощущения, что его жизнь стала игрой, в которой он не знал правил. — Я не вернусь в Элизию, — произнес кремносец, поднимая голову и встречая взгляд Аглаи. В его голосе звучала решимость, но в глубине души он понимал, что это лишь маска. — Вернешься, — настаивала она, не отводя взгляда. — Ты думаешь, преторианцы здесь для защиты Императора? В этот момент в комнату вошла служанка с бадьей воды, прерывая напряженный диалог. Она поставила таз на пол и, не смея поднять глаза, быстро вышла, оставив за собой легкий запах дождя с улицы. Преторианец тенью последовал за девушкой, оставляя Мидея и Аглаю наедине. — Приведи себя в порядок, — будто ни в чем не бывало, сказала принцесса Охемы и направилась к выходу из покоев. — Я подожду тебя на улице. Давно я не чувствовала дождя на своей коже… Аглая, поправив волосы и надев на плечи накидку, вышла на улицу. Холодный воздух обнял её, и она на мгновение остановилась, чтобы собраться с мыслями. Гвардеец, стоящий у двери, с уважением кивнул, но в его глазах читалось беспокойство. — Во что я ввязался? — произнес преторианец, глядя на неё с недоумением. Его голос был спокоен, но в нем слышалась нотка тревоги. Он понимал, что служба в этом дворце — это не только защита, но и постоянная игра на грани. — По прибытии в Элизию собери дев Янусополиса и моего мужа вместе, — решительно произнесла Аглая, не обращая внимания на его вопрос. — Мне нужно с ними обсудить идею, которую я только что выдала за мысли Императора. Гвардеец кивнул, его лицо не выдавало никаких эмоций, но в глазах мелькнула искорка интереса. — А правитель? Нужно ли мне его уведомить? — спросил он, стараясь уловить суть её замыслов. — Позже. Он будет занят правителем Кремноса, — ответила она, уверенно шагая по мокрой от дождя каменной дорожке. В её голосе звучала решимость, и гвардеец почувствовал, что она не шутит. — Понял, — кивнул он, но в его глазах всё ещё оставалось сомнение. — А что делать с принцем? Если Император узнает, что он во дворце, боюсь, попадет даже вам, — произнес преторианец, его голос стал чуть тише, как будто он боялся привлекать внимание в пустынном дворе. — Отправь его к наложникам, — произнесла Аглая, останавливаясь и поворачиваясь к нему. В её глазах светился холодный блеск, который заставил гвардейца на мгновение замереть. Она знала, что это решение может показаться рискованным, но в голове принцессы Охемы уже выстраивалась сложная схема, где каждый ход был продуман заранее. — Почему туда? — спросил он, не в силах скрыть своего недоумения. В его представлении гарем был местом, где не только терялась честь, но и забывались амбиции. — Там его никто искать не будет, — произнесла Аглая, продолжая свой путь. Она чувствовала, как холодный ветер проникает под плащ, но это лишь подстегивало её решимость. — Император не посещает эту часть дворца, а мы этим воспользуемся. Насколько я помню, в мужском крыле около сотни наложников. Кремносец легко затеряется среди них, — терпеливо пояснила женщина. Гвардеец, следуя за ней, не мог не задуматься о том, как легко можно потерять себя в этом мире интриг и манипуляций. — Но не обидит ли наследного принца Кремноса такое место? — всё же осведомился он, пытаясь найти в её планах хоть каплю сострадания. Аглая остановилась и, обернувшись, взглянула на него с легкой усмешкой. В её глазах читалось понимание, но не сочувствие. Она знала, что в этом мире слабости не прощаются, и каждый, кто не способен адаптироваться, рискует оказаться на обочине. — Нет, — произнесла она уверенно. — Пусть лучше посмотрит, чем уступает красавцам императорского гарема, и, может, до него, наконец, дойдет, что наш правитель видит в нём нечто большее… За время, проведенное вместе с Фаеноном и Мидеймосом, она не могла не заметить, как взгляд Императора, полный надежды и страсти, каждый раз искал кремносца, словно тот был единственным источником света в его жизни. Но Мидей, казалось, не замечал этого. Его холодное поведение и игнорирование чувств Фаенона были настолько очевидны, что Аглая задавалась вопросом, неужели он действительно не понимает, что происходило вокруг. «Как же Мидей слеп даже к собственным чувствам», — думала она, — «я ведь видела, как он прижимал к себе Фаенона во сне, не желая отпускать его». Аглая чувствовала, как в груди у неё разгорается сострадание к другу, который, несмотря на свою императорскую личину, уже не мог таить собственных чувств внутри. Принц Кремноса же упрямо избегал тепла в своем взгляде, направленном на Императора, и был куда более благоразумен. «Но почему он не может просто признать это? — размышляла Аглая. — Почему не может взглянуть в глаза Фаенона и увидеть ту искренность, что горит в них?» — Я служу претору Анаксагору много лет и всегда его считал хорошим стратегом, но сейчас понимаю, как ошибался… — произнес преторианец и кивнул в подтверждение своих слов, отвлекая принцессу Охемы от размышлений. Аглая, не обращая внимания на его слова, продолжила свой путь, уверенно шагая по двору. — Никто не желает видеть в женщинах только их склад ума, — лениво бросила принцесса, её голос был полон иронии. — Я не уступаю своему супругу ни в чем, что касалось бы хитрости. Она повернулась на каблуках и улыбнулась. — Ваша светлость права, — преторианец поспешил согласиться, опустив глаза. Он прекрасно понимал, что принцесса Аглая, будучи женой могущественного претора Сената, обладала не только красотой, но и острым умом, способным превзойти любого мужчину в придворных интригах. Они неспешно прогуливались, выйдя со двора, и остановились у фонтана, где изваяние нимфы из белого мрамора изящно изливало воду в небольшой бассейн. Принцесса Охемы молча наблюдала, как вода струится, её лицо было спокойным, лишенным эмоций, но в глубине её светлых зеленых глаз горел умный огонь. Это было пламя стратега, мастера интриг, способного играть в политические игры с утонченной искусностью и не упускать из вида ни одной мелочи. — Никто не принимает моей помощи, поэтому я и не действую открыто, — тихо прошептала она, будто излагая свою философию жизни. — Видимо, я одна понимаю, что прямое противостояние Еврипону было бы неразумно. — Не поделитесь замыслом? — Всему свое время, — расхохоталась принцесса, подставляя свое лицо упругим каплям дождя. — Сначала мне нужно разложить все части мозаики на свои места… Она должна помочь пророчеству сбыться так, чтобы её друг не отдал душу Деснице тени. Пока все вокруг были уверены в том, что ничего нельзя изменить, Аглая решила биться до конца, и если Император не обретет счастливого финала, то хотя бы останется в живых. Не покинет её и не оставит свою страну без правителя…