Fortis fortuna adiuvat

Аглая, подобно хищной кошке, скользнула по мраморным плитам коридора, ведя за собой Мидеймоса, облаченного в непривычную для него броню. Ещё в стабуле принцесса Охемы вынудила Мидея переодеться в доспехи преторианцев, объясняя кремносцу, что так в нем никто не признает принца Кремноса. Теперь Мидеймос, высокий и рыжеволосый, словно облизанный языками пламени, вспыхивающими среди пепла, был почти неузнаваем под шлемом преторианской гвардии. Броня, отполированная до блеска, отражала призрачный свет факелов, подчеркивая его мужественную фигуру, которая как нельзя кстати вписывалась в строй статных гвардейцев, когда они возвращались в Элизию. — В письме же не было и слова о моем возвращении в Элизию, — прозвучал его приглушенный голос, нарушая тишину. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Аглаю с непроницаемым выражением лица. Принцесса Охемы, до этого момента уверенная в своем плане, удивленно вскинула брови. Она не ожидала от принца Кремноса такой проницательности. — Да, ты прав, — признала женщина, не пытаясь увиливать. В ее глазах мелькнула тень досады, но она быстро взяла себя в руки. — Почему тогда ты решила меня вернуть? — Мидеймос не отступал, его взгляд был прикован к принцессе, словно он пытался прочитать ее мысли, которые ловко утаивались, скрываемые миловидным личиком, что могло ввести любого человека в заблуждение, но только не кремносца, который на физическом уровне чувствовал, что Аглая была не так проста, как хотела показать. Женщина на мгновение отвела взгляд, размышляя. — Вопрос в другом, — парировала она, снова глядя ему в глаза. — Почему ты решил вернуться, зная, что Император был против? — Она наблюдала за его реакцией, пытаясь понять, что скрывалось за словами мужчины. – Как я могу оставаться в городе, зная, что в столице Император Кремноса? — Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и усмехнулся, позволяя принцессе Охемы рассмотреть, как искрились сарказмом его глаза. — Зачем тогда все эти сложности с прочтением послания Фаенона? — Аглая обвиняюще указала на него пальцем, — Ты ловко использовал меня, Мидеймос! – Она чувствовала себя обманутой, словно ее саму разменяли в чужой игре. — У меня и правда некоторые сложности с чтением. Тут я не соврал, — Мидей развел руками в примирительном жесте. — Да, и ты ловко используешь меня. Разве я не прав? Зачем я тебе? Тем более в тайне от правителя Эйдеса? — Ты же знаешь о пророчестве. Я хочу изменить финал. И ты должен мне помочь, а взамен я помогу тебе, — Она говорила искренне, надеясь, что он поверит ей. — Каким образом? — Мидей оставался скептичным, его голос был полон недоверия. Принц Кремноса слишком часто слышал слова, о, так называемой, помощи и ни разу не видел ни одной попытки реально ему помочь. Люди, кричащие о сотрудничестве, никогда не понимали его искренних мотивов, поэтому и помочь ничем не могли. Именно так считал Мидеймос. Он всегда прозрачно признавался в своих замыслах, но в ответ получал лишь понимающий взгляд, будто люди знали куда больше, чем Мидей понимал сам. — Я переговорю с Трибиос и претором Сената, чтобы наверняка понять, что можно предпринять. У меня есть план, и я в нем уверена, но, в первую очередь, мне нужно твое послушание. — И почему я не удивлен? — Мидеймос закатил глаза. — Мне нравится наблюдать за тем, как все вокруг хотят извлечь из моей персоны выгоду, но при этом ни во что меня не ставят. Все в Эйдесе такие? — Мидеймос… — О, не оправдывайся. Я не глупый. Сейчас ты начнешь уверять меня в том, что поможешь мне с восхождением на престол, но, вот незадача, мне не интересен трон. Я хочу убить Еврипона. Моя страна для меня давно уже чужая. Все, что меня туда тянуло, сейчас находится здесь. И только поэтому я не стану противиться твоим замыслам и даже помогу. — Каждый преследует свои цели. А что, если я скажу, что девы Янусополиса, вероятно, допустили ошибку в своем предсказании и цель у нас одна? Принц нахмурился, словно переваривая ее слова. Он медленно обошел Аглаю, задумчиво поглаживая подбородок. В его движениях чувствовалась какая-то хищная грация, словно он был готов в любой момент броситься в атаку. Принцесса Охемы ненароком почувствовала, как по коже поползли табуны мурашек, и поежилась под пристальным взглядом Мидея. Сейчас рыжегривый наследник престола Кремноса больше всего ей напоминал Фаенона, когда тот находился не в духе, подозревая, что у любой ситуации есть двойное дно. Аглая не смогла сдержать молчаливую усмешку от того, как же на самом деле были похожи мужчины, но яростно отрицали свою связь, будто от этого что-то могло измениться. И если правитель Эйдеса хоть как-то смирился со своей любовью, то Мидеймос никак не мог поступиться собственной гордостью и опрокинуть свои предрассудки, смиряясь с непростой судьбой. И Аглая была уверена, что у них одна судьба, пусть и не была провидицей, но не заметить искры, летящие во все стороны, когда эти двое оставались наедине, она не могла. — Тогда я хочу узнать об этом поподробнее, Аглая, — его голос стал тише, почти шепотом, но в нем чувствовалась стальная решимость. Аглая выдохнула с облегчением, почувствовав, что лед тронулся. — Я хочу, чтобы ты убил Императора Кремноса в Колизее. Так, как это видела Трибби и её сестры, — она наблюдала за его реакцией, готовая к любому повороту событий. Мидей остановился, как вкопанный. Его глаза расширились от удивления, а затем плотоядно сузились, словно он пытался разглядеть что-то скрытое от посторонних глаз. — Обмануть пророчество? — Он произнес это, скорее, как вопрос, чем как утверждение. — Возможно, это пророчество обманывает нас. Я хочу лицезреть видения оракулов своими глазами, чтобы удостовериться в своей правоте. — Даже если ты права, то как ты одна все это реализуешь? — Мидей усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Подойдешь к Еврипону и скажешь, что на арене тебя ждет сынок, который жаждет твоей крови, и он, радостный от воссоединения со своей кровью, сам наткнется на мой меч... в попытке обнять меня? — Он саркастически выделил последние слова, изображая некое подобие объятия. Этот жест вынудил Аглаю нахмуриться, будто она поняла, насколько сложная задача перед ней стояла. — Это будет непросто, да. Мне придется задействовать Фаенона. Он, как никто другой, знает слабые стороны твоего отца, Мидеймос. — Да, они же друзья до погребального костра… — принц Кремноса скривился, словно откусил что-то кислое. — Вряд ли их взаимоотношения можно охарактеризовать понятием дружбы, — возразила Аглая, стараясь не вдаваться в подробности. — Мне все равно. Будь они даже любовниками. Это никак не повлияет на мою точку зрения, — мужчина отмахнулся от ее слов, словно от назойливой мухи. Его взгляд был устремлен в никуда, словно он видел что-то недоступное другим. Она могла поклясться, что увидела в золотом ореоле расширенных зрачков Мидея что-то смутно похожее на ревность. И вряд ли такое яркое чувство было посвящено его отцу. Кремносец очень доступно показывал всем своим видом ненависть и презрение к правителю его родной страны, что было вполне естественно. Пусть принцесса Охемы и не вдавалась в подробности его истории, но знала, как с Мидеймосом поступал его отец. Лишил матери, друзей, соратников, дома и явно покушался на его жизнь, хоть потом и сбагрил престолонаследника, как ненужную вещицу, в Эйдес, Аглая была уверена в том, что если Еврипону выпадет шанс — он им воспользуется и с не меньшей остервенелостью попытается забрать жизнь сына. Принцесса замолчала, обдумывая слова Мидеймоса. В его голосе звучала такая неприкрытая ненависть, такая ледяная решимость, что она невольно поежилась, несмотря на духоту коридора. Она понимала, что Мидей — это опасный союзник, словно дикий зверь, которого можно приручить, но никогда нельзя быть уверенным в его покорности. Его ненависть к Еврипону была настолько всепоглощающей, что могла как помочь ей в достижении цели, так и обернуться против нее самой, если вдруг пророчество было безошибочным. Аглая прикрыла глаза, на мгновение позволяя себе усомниться в правильности собственного решения. — Я свяжусь с тобой, как только обговорю все детали с Девами Янусополиса и претором… — Почему ты не называешь его мужем или хотя бы Анаксагором? — Кремносцу в его дурном расположении духа показалось, что сейчас самое время пробить оборону Аглаи, проникая в ее личную жизнь также, как пыталась когда-то она. — Это правда так важно? — хохотнула принцесса Охемы, чувствуя, что Мидей нашел ее слабое место. — Я называю его и мужем, и Анаксагором, но, только тогда, когда речь не идет об интеллектуальном превосходстве. — Ты умна, Аглая, — искренне произнес Мидеймос и, лучисто улыбнувшись, взял женщину за руку, проводя по сухой ладони своим большим пальцем, будто хотел разгладить линии ее судьбы. — Если тебе интересно, то я думаю, что ты умнее его. Пусть я и не так близко знаком с Анаксой, но вижу, что его высоко задранный нос мешает ему рассмотреть настоящее сокровище рядом. — Ты заигрываешь со мной? — изумленным голосом просипела принцесса Охемы, зачарованно осматривая собственную конечность, что стала заложницей теплых прикосновений кремносца. — Это несколько неуместно… — О, Никадор! — Мидей задорно рассмеялся, по-доброму щурясь. — Не пойми меня неправильно, но ты мне не интересна. — Ничего страшного, я знаю, кто тебе искренне интересен, — Аглая ухмыльнулась и вырвала свою руку из ладони принца Кремноса. — Спасибо за комплимент. Значит ли это, что ты теперь со мной за одно? — Если ты о Фаеноне, то забудь… — Ну же, я видела, как ты оберегал его во сне, Мидеймос! — принцесса Охемы двинулась дальше по коридору, оставляя кремноса позади себя. — Не знаю, каким монстром ты его считаешь, что накидываешься с рукоприкладством по утру, но, я уверяю тебя, все это глупости, и Фаенон — единственный, кому ты доверяешь настолько, чтобы защищать его даже во сне… — Это мне за Анаксагора? — догоняя Аглаю, обозленно взвыл Мидей. — Думай, как знаешь. Не собираюсь оправдываться за свои слова! — Мидеймос прищурился, его рыжие волосы колыхнулись от сквозняка, гуляющего по коридору, который вел в крыло дворца, где располагался гарем Императора. *** Гарем Фаенона был похож на пышный, но душный сад, переполненный цветом и ароматами. Мягкий свет рассеивался в дыму благовоний, освещая мужчин, собравшихся в просторном зале. Они были разными, как драгоценные камни в короне: тонкие юноши с темными, словно смоль, волосами, с бледной кожей, подчеркнутой яркими одеждами; более полные, с блестящими, словно лакированные, русыми волосами, в шелковых халатах, напоминавших лепестки экзотических цветов; и мускулистые мужчины с загорелой кожей, с короткими, подстриженными волосами, в простых, но дорогих одеждах. Они были красивы, расслаблены и привыкли к вниманию, их лица выражали ленивую праздность. Появление Мидеймоса среди мужского цветника стало неожиданностью. Его высокий рост, яркие волосы, скрытые лишь частично шлемом, резко выделялись на фоне привычной красоты гарема. Шум, обычно сопровождающий их беспечные беседы, сразу стих. Мужчины, привыкшие к определенному типу красоты, остановились, застыв в своих грациозных позах, взоры их устремились к неожиданному гостю. В их глазах смешались удивление, интрига и скрытая враждебность. Аглая, увидев их реакцию, улыбнулась, ее улыбка была холодной и насмешливой. Она знала, что сегодня в этой части Золотого дворца появится нечто совершенно новое, что-то, что будет по-настоящему уникально. И это был Мидеймос. Неожиданность, вызванная появлением Мидея, пронзила зал, подобно ледяному ветру, прорезавшему застойный воздух, насыщенный сладковатым запахом благовоний. Мужчины, до этого погруженные в безмятежное созерцание собственной красоты и взаимного флирта, застыли, словно статуи, выточенные из мрамора. Их взгляды, прежде полные высокомерной неги, теперь выражали смесь удивления, недоверия и едва заметной угрозы. Один из юношей с волосами цвета воронова крыла нервно сжал в руке чашу с вином, красная жидкость, качнувшись, чуть не пролилось на его шелковый халат. Аглая, не обращая внимания на изменившуюся атмосферу, плавно прошла сквозь замершую толпу, ведя за собой кремносца, словно охотник, выводящий на арену своего прирученного зверя. Броня Мидеймоса, казалось, излучала холодное сияние, противопоставляя себя роскоши окружающего пространства. Его фигура, подчёркнутая жесткими линиями доспехов, выглядела чужеродно среди изнеженных форм гаремных обитателей. Он держался прямо, взгляд его, скрытый под забралом шлема, казался пронзительным, наполненным какой-то тёмной решимостью. — Ты пока поживешь здесь, — спокойно произнесла принцесса Охемы, совсем не обращая внимания на шепот, который, словно шипение вороха змей, прополз по залу. Одни наложники испуганно переглядывались, другие пытались оценить нового жильца, третьи, более смелые, или, быть может, просто глупые, начинали шептаться, гадая о его происхождении и цели появления. — Тут даже дышать нечем, — поморщившись, прокряхтел Мидей, презрительно оглядывая мужчин, которых он считал идиотами. Мужчины созданы для войны, для защиты своего рода, для создания семьи и для… Для чего угодно, но не для того, что видел принц Кремноса в гареме. Здоровые и сильные молодые люди выглядели подобно женщинам, прихорашивались и носили наряды, которые Мидей бы ни за что не надел. Да, он бы со стыда сгорел или умер на месте, увидь, как его обряжают в шелка и золотые цацки, делают женственные прически и красят лицо. — Нравятся наряды? — увидев кислую мину кремносца, улыбнулась Аглая. — Я и для тебя такой нашла, чтобы ты не выделялся… — Нет! — взревел Мидеймос, не дав принцессе Охемы договорить. — Я ни за что в это не обряжусь. — Он вскинул руку в воздухе, обводя всех уставившихся на него мужчин, и захрипел, пытаясь найти слова в свое оправдание, чтобы не обидеть присутствующих. — Будет очень подозрительно, если среди гарема Императора будет шастать преторианец, не находишь? — Найди мне простую тогу, без всех этих вышивок и драгоценных камней! Аглая, не сводя с Мидеймоса пристального взгляда, остановилась у края фонтана, струи в котором журчали, едва ли перебивая шепот сплетен в крыле наложников Золотого дворца. Вода, отражая свет факелов, искрилась, подобно глазам принцессы Охемы. Она тихонько повернулась к Мидеймосу, голос её звучал низко, словно шёпот ветра в пустыне: — Мидеймос, помни все, что я тебе говорила. Здесь ты — птица в клетке, подобная всем этим мужчинам. Чтобы не вызвать подозрения двора и, уж тем более, Императора, который не в курсе нашего плана, ты обязан покориться. Понимаешь? Аглая, не реагируя на нарастающий гул недовольства, повела принца Кремноса к покоям, отведённым для него. Помещение, хоть и роскошно обставленное — стены были увешаны шёлком, пол покрыт персидскими коврами, а воздух благоухал экзотическими специями, — вызывало у мужчины лишь раздражение. Он чувствовал себя заложником, хоть и добровольно пошел на этот шаг. Каждый блестящий предмет, каждая изысканная деталь интерьера являлись для него символом слабости и праздности. Мидеймоса не интересовали шелка и специи, его мир состоял из стали, пота и земли, пахнущей кровью и дымом. Аглая, наблюдая за его реакцией, слегка улыбнулась. Она понимала его презрение, разделяла его отвращение к этой показной роскоши. Его жизнь в гареме — это всего лишь игра, необходимая для достижения политических целей. Мидей — её пешка, но и инструмент, с помощью которого она намерена изменить расклад дальнейшей судьбы правителя Эйдеса. Принцесса оставила воина одного, дав ему время освоиться. Принц Кремноса, сняв шлем, медленно оглядел свои апартаменты. Его лицо, загорелое и уставшее, выражало крайнее недовольство. Он прошёлся по комнате, осторожно касаясь пальцами гладкой поверхности мебели, словно проверяя её на прочность. Внезапно его взгляд упал на большой, богато украшенный сундук, стоящий в углу. Он подошёл к нему, откинул крышку и увидел множество шелков, украшений, дорогих камней. Мидеймос презрительно фыркнул. Все эти богатства ничего не значили для него, он предпочел бы простой, практичный меч, надёжный щит и верного боевого коня, потому что в верблюдах кремносец успел разочароваться. Он вспомнил про животное и грустно усмехнулся, думая о том, забрали ли его преторианцы или так и оставили в каструме. Внезапные звуки за дверью прервали мрачные размышления. В комнату вошел немолодой мужчина в одеждах евнуха и с испуганными глазами. Он несмело предложил ему еду — изысканные блюда, украшенные съедобными цветами. Мидей грубо отмахнулся от него. Его желудок требовал простой, сытной пищи, а не этих искусных, но бесполезных излишеств. Евнух, побледнев, отступил, оставив еду на столе. Кремносец, оставив её нетронутой, сел на край кровати и стал размышлять о своём положении. Мидеймос никогда не сдавался без боя. Он посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и увидел в них не символ бессилия, а определение своего будущего. Он будет бороться. Он всегда боролся. И он выживет. *** Алый шёлк — словно кровь, разлитая по грубой коже. Мидеймос, воин до мозга костей, с отвращением ощущал на себе эту ткань, скользкую и пахнущую чем-то приторно-сладким. Он рылся в сундуке, словно шаря в куче гниющего мяса, выискивая что-то менее оскорбительное, но ничего, кроме шелка и кружев, там не оказалось. Выбор был сделан не сердцем, а отчаянием — алый был наименее блестящий, наименее… женственный. Сжав кулаки в тяжелых, шершавых от бесконечных тренировок какого-то преторианского гвардейца перчатках, которые, к счастью, разрешили оставить, он вышел в зал. Тишина. Воздух, обычно гудящий от сплетен и шепота, застыл. Десятки пар глаз, прикованных к нему, с немым вопросом, с любопытством, с… ненавистью? Мидеймос стиснул зубы. Их предупредили. Неприкасаемый. Временный. Это должно было хоть как-то смягчить унижение, но не смягчало. И вот он — лёгкий шорох шелка, и возле принца Кремноса возник юный наложник, гибкий, как тростинка, с глазами, полными вызывающего любопытства и презрения. Парень, едва достающий ему до плеча, подошёл так близко, что Мидеймос почувствовал тёплое дыхание на своём солнечном сплетении. От этого неожиданного вторжения в личное пространство он рассмеялся — короткий, горький смех, больше похожий на рычание. — Давно у нас не было новых мужчин, — пропел юноша, его голос — тонкий и пронзительный, как звон разбитого стекла. — Кто же ты такой, что тебя привела сама Принцесса Охемы? Даже не думай, что Император обратит внимание на такого, как ты. Ты выглядишь как тупой вояка! Кремносец ощутил, как его руки сжимались в кулаки. Он хотел ответить, хотел огрызнуться, но понимал — любая агрессия здесь будет истолкована неправильно. Он опустил взгляд на свои ладони, ощущая в них остатки привычной силы, силы, которой здесь нет места. Алый шёлк скользил под пальцами, а холодный мрамор пола казался тверже, чем любая крепостная стена. Он молча выдержал взгляд юноши, понимая, что вся эта театральная постановка — лишь часть его нового, противного, временного существования. — Мне все равно, — хмыкнул Мидей пренебрежительно. Он повернулся и увидел, как быстро изменилось выражение лица наложника. Презрение сменилось удивлением, а затем и скрытой тревогой. Мидеймос понял, что задел его за живое. Он не ожидал такого резкого ответа. Он ожидал насмешек, издевательств, но не этого спокойного безразличия. Вдруг, юноша сделал шаг назад, его взгляд устремился куда-то в глубину зала. Туда, где стояли его подпевалы. Кремносец едва не расхохотался в голос, понимая, насколько же скучно тут живут наложники, изо дня в день строя друг другу козни и пытаясь задеть всех тех, кого они не принимали в свои круги. Принцу Кремноса нечего было здесь доказывать и бить себя кулаком в грудь, восклицая, кто он и что из себя представляет. Хотя от наложников его мало что отличало, разве что мужчина не гнался за напускной женственностью и вниманием правителя Эйдеса. Фаенон и без того слишком часто уделял ему внимание, словно специально нервируя Мидея, который явно не ценил подобного, не то, что некоторые здесь находящиеся. Он признавал, что спал с Императором по своей воле и ему это нравилось. Он понимал, что Фаенон был единственным мужчиной, под которым он стонал и просил большего. Он четко видел, что не будь у него своих целей и намерений, Мидеймос мог бы совершить ошибку и отдаться правителю вновь, а, может, и взять его сам. А еще… Еще он резко почувствовал нечто смутное и неприятное, болезненно сжимающее его грудь, стоило Мидею понять, что Фаенон, возможно, спал с каждым из наложников, которые продолжали пялиться на нового жителя гарема. И это нечто продолжало распространяться под его ребрами, медленно захватывая все тело мужчины, покоряя и уничтожая его достоинство. — Просто запомни, что здесь тебе нет места, — рыкнул другой парень из толпы, отрезвляя Мидеймоса. — Если бы не принцесса Охемы, ты бы уже бежал отсюда… — Боитесь женщину? — расхохотался принц Кремноса. — Может, покажешь, на что способен? — Ты… — Перестаньте! Завтра гладиаторские игры, неужели вы хотите их пропустить из-за драки по пустякам? — Точно! Не надо, Аксель. Тронешь этого вояку и не попадешь в Колизей. — Да! Жаль, что Бессмертный больше не выступает… — Эх, такой мужчина. Я бы его… — Мидей предпочел не слушать дальше, что с ним хотели сделать мужчины гарема, лишь усмехнулся и скрылся в своих покоях. Знали бы они, что их любимый гладиатор сейчас среди них… Мидеймос закрыл за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Он прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. «Бессмертный» — это прозвище, когда-то звучавшее как гимн его силе и непобедимости, теперь резало слух, словно осколок стекла. Сколько событий он пережил с момента, как в последний раз стоял на арене, вдыхая раскаленный воздух полной грудью. Кремносец подошел к зеркалу, вглядываясь в свое отражение. Он провел рукой по непослушным волосам, стараясь избавиться от ощущения чужой кожи на себе. В глазах, некогда полных огня и решимости, теперь плескалась усталость и тень сомнения. Он больше не видел в них Бессмертного, лишь тень былого гладиатора. Добился ли Мидей того, чего хотел там, на арене? У него все также была лишь видимость свободы, но был выбор и шанс отомстить. Завтра игры. Он знал, что Еврипон будет там, в императорской ложе, наблюдать за кровавой бойней. Аглая явно ждала от него преданности, послушания, незаметности. Но что, если он больше не мог? Что, если жажда свободы, жажда вернуть себе свое имя и честь, окажется сильнее долга? Он сжал кулаки. Нет, он не мог позволить себе слабость. Он должен был играть свою роль до конца, пока не появится шанс вырваться из этой золотой клетки, освободиться от пут старой и мучившей его ненависти и выполнить обещание, данное матери, когда Мидей смотрел в ее потухшие, мутные глаза. Мидеймос отвернулся от зеркала. Завтра он снова скроет лицо платком, будет незаметным и покорным. Но под этим платком будет гореть огонь, огонь мести и надежды. И этот огонь однажды вырвется наружу. *** Шелковая рубашка цвета заката, расшитая золотыми нитями, скользила по телу Мидея, скрывая под собой сложную вязь татуировок, рассказывающих историю его жизни, историю, которую он предпочитал держать в тайне. Поверх рубашки — длинный, свободный хитон из тонкой шерсти цвета темного, почти черного индиго — скрывал под собой не только рисунки на коже, но и его истинную сущность, сущность воина, а не послушного наложника Императора. Пояс из вышитой кожи, затянутый не слишком туго, позволял свободно двигаться. Сандалии были простыми, из мягкой кожи, не вызывающими внимания. Этот наряд, подобранный с тщательностью, был маской, предназначенной скрыть его от любопытных глаз. И дополнял его алый платок, повязанный на голове. Колизей, в этот поздний час пустеющий, казался гигантским, выеденным временем черепом. Игры еще не подошли к концу, но объявили последний бой на сегодня, и многие жители Элизии предпочли поскорее покинуть трибуны арены, чтобы не застрять в толпе, хаотично плывущей к выходу. Тень от высоких стен ложилась на пыльные каменные ступени. Мидей, словно призрак, скользил между рядами полупустых сидений, его взгляд беспрестанно метался, выискивая знакомую фигуру. Громовой рык львов стих, растворившись в гуле, доносившемся из глубин Колизея. Этот гул, смесь криков, стонов и рева толпы, проникал даже в заброшенные, полуразрушенные сектора, где скрылся от лишнего внимания принц Кремноса, сбежав от ядовитой компании наложников, которые всем своим вычурным видом пытались привлечь то ли Императора, то ли бьющихся на песке гладиаторов, то ли простых жителей Эйдеса. Он достиг вольеров, где в полумраке величаво покоились львы. Два огромных зверя с гривами цвета темной бронзы лежали, лениво лижущие лапы. Запах человека заставил их поднять головы. Громовой рык пронесся по арене, эхом отскакивая от каменных стен. Могучие тела пришли в движение, мускулы напряглись под короткой золотистой шерстью. Но, ощутив запах незнакомца, львы лишь поднялись, пристально посмотрели на Мидея, широко распахнув золотистые глаза, и отошли к дальнему углу вольера. Мужчина отметил, что в обществе хищников ему было куда приятнее находиться, чем среди людей, чьи помыслы он понять был не в состоянии. Мидеймос надеялся найти Аглаю на одной из трибун Колизея, но нигде не приметил ее светловолосую голову. Тогда он поискал Анаксагора, которого тоже не заметил ни на трибуне Сената, ни в ложе Императора. Зато Мидей увидел того, кого предпочел никогда не знать. Еврипон сидел на императорской трибуне среди роскоши шёлка и золота, в окружении придворных и правителя Эйдеса. Его лицо, истерзанное временем и, казалось, бесконечными интригами, было освещено мерцающим светом факелов. Бой на арене, бушующий водоворот крови и стали, был для него лишь развлечением. Он смеялся громко и беззаботно, указывая рукой на арену, где два гладиатора, оба измученные, покрытые ранами, сходились в смертельной схватке. Один, что в потрескавшейся броне, падал на колени, испуская хриплый стон. Другой, что с окровавленным мечом, наносил смертельный удар. Кровь, тёмная и липкая, брызнула фонтаном, окрашивая песок арены в багровый цвет. Толпа ревела, словно взбесившийся зверь, ликуя от зрелища смерти. Звуки сражения, металлический скрежет, стоны раненых, крики восторга и ужаса — всё сливалось в единый, ужасающий симфонический оркестр насилия. На арене сменялись бои: бой гладиаторов, схватки с хищниками — все это было нескончаемым спектаклем, приводившим в ярость и восторг толпу, а на трибуне Император Кремноса наслаждался зрелищем, обсуждая с правителем Эйдеса подробности боя, смеясь над мучениями и смертью людей. Мидей сжимал кулаки, его пальцы белели от напряжения. Ткань платка прижималась к лицу, словно пытаясь сдержать вспышку ярости, готовой разрушить его маску послушного наложника. Но он не отводил взгляда, прикованного к фигуре отца, его сердце разрывалось от ненависти, от болезненного узнавания, от горького понимания того, что этого ублюдка он видит не в последний раз. В этот момент Мидей понял: игра должна быть окончена и очень скоро. Кремносец пришел в себя от воспоминаний недавно увиденного зрелища и, затаив дыхание, медленно протянул руку к решетке, едва касаясь заржавевшего металла клети. Его сердце билось, откликаясь на мощь и дикость животных, на их непредсказуемость. Он чувствовал, что они ощущают его ненависть и одновременно — его смелость. Внезапно, знакомый, резкий голос пронзил тишину: — Что ты творишь? Мидей вздрогнул, словно от удара. Он застыл, стоя спиной к говорящему, тело окаменело. Голос Императора, холодный и властный, был знаком ему слишком хорошо. Мидей понимал: если он отреагирует, то его маска будет разоблачена, а его тайная прогулка — раскрыта. Он стоял неподвижно, зажатый между дикими львами и гневом повелителя Эйдеса, его загадочная игра была прервана — игра, в которой он рисковал всем ради минуты своей собственной свободы. Кремносец медленно выдохнул, стараясь, чтобы его дыхание не выдавало волнения. Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот, прилипая к ткани его наиболее простого, но дорогого наряда наложника. Рука, всё ещё дрожащая от соприкосновения с ледяной решеткой клетки, медленно опустилась. Он не решался повернуться. Каждый мускул его тела был напряжен, словно туго натянутая тетива лука. Если Фаенон признает в нем не просто любовника из гарема, а Мидея — Аглая не обрадуется. Принц Кремноса понимал, что ему самому ничего не грозило, но подставлять принцессу Охемы не хотелось. Не смотря на все ее замыслы, Мидеймос чувствовал, что женщина не достойна такого предательства и провала своего плана. Да, и объясняться с правителем Эйдеса ему совсем не хотелось, как и пересекаться с ним лишний раз. «Но, чему быть — того не миновать», — подумалось кремносцу, и он хмуро усмехнулся, проклиная свою удачу. Мидей совсем недавно лицезрел Императора в компании Еврипона в ложе правителя, но прошло менее получаса, и Фаенон уже стоял подле него, явно недовольный выходками одного из своих наложников. Голос Императора, словно ледяной кинжал, пронзал его насквозь, оставляя за собой след леденящего страха. — Я лишь любовался, Ваше Императорское Величество, — наконец, прошептал Мидеймос, голос его звучал сипловато, словно он долго не говорил. Он попытался сделать свой голос ровным, бесстрастным, но хрип предательски выдавал его. Ему стоило понять, что Император — человек проницательный, способный уловить малейшую фальшь. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжелая, словно предгрозовое небо. Львы, чувствуя изменение атмосферы, зарычали, этот звук отражался от каменных стен, усиливаясь в многократном эхе. Мидей почувствовал, как по его позвоночнику пробежали мурашки. Он не отваживался даже шевельнуться, боясь нарушить хрупкое равновесие, которое висело на волоске. Затем он услышал лёгкий шорох шагов. Шаги были уверенные, тяжелые, и принц Кремноса понял, что Фаенон приближается. Мужчина чувствовал, как дыхание правителя Эйдеса опаляет его шею, хотя тот еще находился на расстоянии шага. Запахло дорогими маслами и благовониями, смешанными с запахом свежей земли и львиной гривы. — Любовался? — голос Императора был спокоен, но в нём звучала стальная резкость. — И решил, что рука тебе больше не нужна? Мидей сглотнул слюну. Его язык прилип к нёбу. Кремносец знал, что ему ничего не грозило от животных царского рода, которых постоянно привозили сюда на убой и потеху толпы. Он много раз проделывал этот трюк, будучи гладиатором. Львы, хоть и были голодны, но боялись людей не меньше, чем люди их. Принц мог спокойно войти в вольер и сесть рядом с животными, не боясь за свою жизнь. Он просто чувствовал, что львы не причинят ему зла, если и Мидей ответит им тем же. Светлогривые огромные кошки уже знали, что их ждет за пределами клетки, поэтому вольер был самым безопасным местом как для них, так и для посетителей царей зверей. — Думаете, мне и вправду нужна рука? — издевательски произнес принц Кремноса, вспоминая, чем занимались наложники в гареме. Они только и делали, что красовались, наряжались и скандалили между собой, будто это была их единственная цель в жизни. И Мидея это раздражало даже сильнее, чем их внешний вид. — Верю, что нужна, — голос приобрел манящие нотки, и кремносец слегка расслабился. Фаенон имел честь заигрывать с наложником, явно не подозревая, кто скрывается за багровым платком. Повелитель подошел ближе, его тень накрыла Мидея. Аромат его духов, смесь мирта и сандала, заполнил все чувства кремносца. — Так что ты тут делал? — прошептал Император, губы мужчины едва коснулись уха Мидея сквозь ткань платка. — И где остальные наложники? — принц застыл, чувствуя близость мужчины, которая отнюдь не пугала, а манила. — Я… — начал Мидей, но Фаенон поднял его руку, сжимая пальцами ладонь принца, прерывая попытку оправдаться. — Хватит, — сказал Император, его голос снова стал спокойным, но в нем звучало удовлетворение. — Если тебе нравятся львы, то я подарю их тебе. — На их месте будут другие, — опешивши, пролепетал Мидеймос. Внезапно в тихом уединении мужчин послышался шум и гогот голосов, и в помещение ввалилась целая вереница наложников. Их шелка и парча зашелестели, словно листья на ветру, а воздух наполнился шумом восторженных вскриков и запыхавшихся вздохов. Несколько из них, самые смелые или, возможно, просто неосведомлённые о происходящем, вскрикнули, увидев Фаенона, Императора, в такой близости к Мидею. Их лица выражали смесь ужаса и восторга — ужаса от неодобрения повелителя и восторга от его присутствия. — Повелитель! — воскликнул юноша, которого Мидеймос хорошо запомнил. Это был тот самый наложник, который попытался укорить мужчину в гареме. Любовники правителя, словно стая бабочек, сбились в кучу вокруг Фаенона. Их руки, украшенные кольцами и браслетами, потянулись к нему, нежно оглаживая ткань его одеяния, касаясь его плеч и рук. Они залепетали что-то невнятное, перебивая друг друга в стремлении привлечь внимание Императора, сыпля комплиментами и просьбами. Их голоса слились в неразборчивый, но настойчивый гул, словно жужжание пчелиного роя. Мидей остался стоять на месте, ощущая, как недоумение от происходящего сменилось жгучей ревностью. Он наблюдал за этой сценой, за тем, как легко внимание Фаенона переключилось, как быстро он забыл о нём, о недосказанных словах и прикосновении, которое ещё несколько мгновений назад казалось таким значимым и привычным. Чувство, сжигавшее его изнутри, усилилось, становясь невыносимым вихрем из разочарования и бессильной ярости. Его лицо осталось неподвижным, но глаза горели, отражая бушующий внутри шторм. Фаенон, поглощённый вниманием своих наложников, отвечал на их ласки лёгкими жестами и полуулыбкой. Он уже совершенно забыл о принце Кремноса, оставленном стоять возле вольера со львами, как ненужная игрушка. С ненавязчивым взмахом руки Император повел свою свиту к выходу, оставляя Мидея в одиночестве с его горечью и неутихающим чувством обиды. Ветхая дверь за ними тихо закрылась, оставляя его в глубокой тишине покоя, заполненной лишь эхом невысказанных слов и горьким привкусом забытья. — Ну, — вздохнул кремносец и обернулся ко львам, — хотя бы не понял, кто я… *** Золотой дворец, обычно гудевший, как переполненный улей, сегодня был удивительно тих и смирен, словно боялся потревожить покой новоприбывшего гостя — самого Императора Кремноса, что явился в Элизий со своей многочисленной армией. Стены, отливающие медью и янтарем при свете сотен свечей, казались свидетелями бесчисленных интриг, рождавшихся здесь едва ли не каждый день. В одном из боковых коридоров, устланных коврами, мягкими, словно облака, неспешно брел Мидеймос, без особого интереса рассматривавший местные убранства. Алый шелк, словно жидкий огонь, облегал тело Мидея, пытаясь скрыть под собой привычную грубость татуировок, рассказывающих историю его жизни, жизни воина, а теперь — заложника судьбы. Наряд был вычурно роскошен даже для Золотого дворца: узкие штаны из того же алого шелка, украшенные золотым шитьем, обтягивали мускулистые бедра, подчёркивая их силу, которую должны были скрывать. Широкий пояс, инкрустированный драгоценными камнями, плотно сидел на узкой талии, а сверху свободно ниспадал длинный, богато расшитый халат, спущенный с плеч, чтобы максимально обнажить грудь и ключицы, украшенные лишь тонким золотым ожерельем и вязью багровых тату, которые Аглая так рекомендовала спрятать под одеждами наложника. Рукава халата были длинными, с широкими манжетами, скрывающими кисти рук, привыкшие к клинку, а не к нежным прикосновениям. На голове, под алой тканью, свободно струились его рыжие волосы, оставляя лишь намек на их густоту. Лицо, полностью скрытое за шёлком, выдавало лишь острый изгиб скул и напряженную линию подбородка. Даже сквозь ткань просачивалась безудержная сила, будто дикий зверь, запертый в клетке из дорогих материалов. Мидеймос продолжал брести по коридору, но его мысли были далеко от роскоши Золотого дворца. Принц Кремноса не мог избавиться от ощущения, что его, будто проклятого, манит это место. Он не понимал, почему вновь оказался здесь, на этот раз в совершенно новой роли. Его целью был собственный отец, который, словно почувствовав охоту на себя, отправился в Элизию. Кремносец оправдывал себя тем, что только это обстоятельство вынудило его вернуться в позолоченную клетку Фаенона, который на этот раз не знал о его присутствии в стенах своих владений. Мидей был несказанно рад этому обстоятельству, ведь ему только этого и не хватало — встретиться с Императором Эйдеса вновь. Проклятие ли это, или просто слепая надежда на месть, тянущая его обратно к Фаенону, который обещал помочь? Принц уже не рассчитывал на его поддержку, надеясь лишь на то, что правитель Эйдеса не станет ему мешать. Мысль о том, что его отец здесь, в Элизии, была как колющая боль в боку. И рядом с этой мыслью разворачивалась другая — о Фаеноне. Этот человек, такой величественный и несгибаемый, вызывал в нём противоречивые чувства. Глубокая, жгучая ненависть, родившаяся из непонимания этого человека и его мотивов, смешивалась с потаенной страстью, которую он столь же отчаянно отрицал, сколь и потаенно лелеял. Образы мужчины в его воображении — ослепительно светлые волосы, холодная, мраморная кожа… Мидеймос представлял, как его губы касаются этой кожи, сперва скулы, потом четкая линия подбородка… Желание было сильнее, чем любая ненависть. И это порождало новые волны неприязни. Мысли о правителе Эйдеса, о его ледяном прикосновении, о том, как его пальцы скользили по разгоряченной коже, оставляя после себя след жгучего желания и холодящего недоверия, пронзали его насквозь. Мидеймос пытался подавить эти воспоминания, но они всплывали, навязчивые и яркие, как видения. Он помнил запах Фаенона, который чувствовал совсем недавно — резкий, мужской, с ноткой чего-то дикого, неприрученного, что притягивало его так же сильно, как отталкивало. Каждое мгновение, проведенное с Императором, отпечаталось в его памяти, как клеймо, как знак позора и одновременно безумного удовольствия. Мидеймоса бесило то, как Фаенон управлял им, как он ослабил его волю, приручил его дикий характер, превратив воина в подобие одного из своих наложников. Как он уничтожил его гордость, заставил идти по этому пути. Теперь, скрытый за алой тканью, он приближался к цели, чувствуя себя и жертвой, и охотником одновременно, запутавшись в сети своих же желаний и ненависти. Он шел по коридорам дворца, словно в тумане. Стены казались бесконечными, а каждый шаг был тяжелым, как будто он тащил за собой груз собственных дум. В каждом встречном взгляде он видел осуждение, презрение, а иногда и скрытое любопытство. Ему казалось, что все знают о его тайне, о его связи с Фаеноном, о его роли в этой сложной игре. Но никто не смел произнести ни слова. Тишина давила сильнее любого крика. Мидей доверился Аглае, но это доверие было хрупким, словно тончайший лед на горной реке. Он чувствовал её холодную расчетливость, видел в её глазах хищный блеск. Он понимал, что она использует его, что Мидеймос — лишь пешка в её игре, но в этой партии он тоже хотел получить свою выгоду, прекрасно понимая, что её замысел вряд ли идет в разрез с целями принца Кремноса. В любом случае, он убьет Еврипона, встреться они в Золотом дворце или на арене Колизея, да, или где-либо еще. Его рука не дрогнет, воля не сломится, и сердце не ёкнет, завидев падение человека, который породил Мидеймоса. Воздух пропитался тяжелым ароматом мирры, свечи догорали и на последнем издыхании ждали, когда их придут заменить, а кремносец всё продолжал свой путь по бесконечному коридору Золотого дворца. Повернув в очередной раз, Мидей остановился и уставился на небольшой балкон, на котором его встретил Фаенон. Мужчина расслабленно стоял, опершись локтями о резные перила и смотрел на принца, будто точно знал, что это он тяжело шагал в закутке коридора, и поджидал, когда Мидеймос явится. — Признаюсь, удивлен, — он вальяжно оторвался от ограждения балкона и, расправив пурпурные одеяния, пристально посмотрел на замершего принца Кремноса. — Мне стоило раньше догадаться, что это ты, Мидеймос… Кремносец напрягся, вспоминая события вчерашнего вечера. Он заигрывал с ним, даже не осознавая, что все это время флиртовал с Мидеем, и это несколько задевало самого принца Кремноса. — Что ты тут делаешь? — мужчина старался говорить незаинтересованно, буднично, будто ему и вовсе был не интересен ответ. — Дышу свежим воздухом, — пожав плечами, ответил правитель Эйдеса и в мгновение преодолел разделявшее их расстояние. Император застыл на мгновение, но тут же пришел в себя и нетерпеливо дернул багровый шёлк, скрывавший лицо кремносца. Ткань тихо зашуршала, поддаваясь манипуляциям Фаенона, и небрежно опала на плечи Мидея, который с безысходным вздохом прикрыл глаза. — Тебе идёт… — Где Еврипон? — Этот старый жук, пытавшийся споить меня и пол вечера поправлявший всех вокруг, что он Царь, а не Император? — его взгляд был веселым, но опьяненным выпитым алкоголем. — Надеюсь, что он захлебнулся в собственной рвоте и отправился прямиком в Тартар… – проворчал он и перевел взор на небо, где во всю расцветал закат. — Мне не до твоей искрометности, Фаенон… — отрезал Мидеймос, скрестив руки на груди в попытках отстраниться от навязчивого внимания правителя Эйдеса, который хоть и не смотрел на него, но находился так близко, что Мидей чувствовал кисло-сладкий аромат вина. — Хорошо, тогда ответь, почему ты здесь? — в его глазах плясали искорки раздражения. — Я просил тебя не приезжать, надеялся на благоразумие Аглаи, которая не пустит тебя в столицу. Но что я вижу? Ты в одеждах наложника разгуливаешь по Колизею, а теперь и по Золотому дворцу, и вернулся ты сюда явно не ради меня… — Спроси у принцессы Охемы, почему я здесь, — он усмехнулся, незатейливо пожимая плечами. — Но ответ ты уже знаешь. — Мидей, почему ты просто не попросишь меня? Одно твоё слово — и Император Кремноса будет убит. Сам Кремнос… перейдет в твои руки, если тебе оно надо, — голос его был тих, но в нём звучала нескрываемая власть, ледяной расчет и что-то ещё — усталость от вечной игры в латрункули, где все шашки — живые люди. — Я хочу прикончить его своими руками, — он опустил взгляд, разглядывая свои конечности, что все еще держал сложенными. — Хочу окропить себя его грязной кровью… — пробормотал Мидей, его голос был спокоен, словно он говорил о погоде. Он сделал шаг к Фаенону, его тени удлинились в лунном свете, напоминая призраков, и положил свою ладонь на плечо Императора. Касание было легким, но в нем чувствовалась непреодолимая уверенность в своем решении. Фаенон дрогнул, закрыв глаза, и почувствовал дуновение ветра, который по-прежнему шумел в мраморных колоннах балкона, будто подслушивая их тихий разговор. Повелитель Эйдеса терял самообладание, ощущая, как маска цинизма на его лице покрывалась узором трещин, пытаясь сдержать бурю эмоций, бушевавшую внутри него. Он чувствовал себя измотанным, словно после долгой и тяжелой битвы. Битвы, в которой он сражался не с врагами, а с самим собой, со своими чувствами, со своими желаниями. — Делай, что должен, Мидей… Принц Кремноса, до этого момента державшийся с внешним спокойствием, вздрогнул. Его лицо, прежде освещенное смелым высокомерием, побелело. Он сильнее сжал мощное плечо Фаенона, скрытое под одеждами Цезаря, но мгновенно отдернул руку. Вместо гнева, вместо ярости — оцепенение. Затем, словно всполох молнии, по его лицу пронеслась гримаса искреннего удивления, быстро сменяющаяся неконтролируемым, зловещим смехом. Звук этот был раскатист и пуст, как эхо в пустом тронном зале. Его плечи тряслись, волосы распадались, лицо исказилось в ужасной гримассе. Это был смех не от радости, не от облегчения, а от глубокого, пронизывающего до костей ужаса — ужаса перед абсолютной, безграничной властью Фаенона, перед той простотой, с которой Император предложил гибель правителя чужой страны, как некий торг, как пустяк, а после даже не стал отговаривать Мидея от отцеубийства на территории Элизии, которое могло обернуться войной с Кремносом, если наследника не признают в роли нового Царя, ведь именно так Еврипон велел себя величать и даже издал указ о новом титуле, наплевав на имперские законы, что существовали сотни лет. Смех постепенно стих, оставляя после себя тяжелую тишину, прерванную лишь глубокими вдохами кремносца, задыхающегося от приступа неконтролируемого хохота. Он выпрямился, лицо его было бледным, глаза — расширенными и полными не только безумия, но и горького понимания. Сейчас он наверняка знал, что Фаенон в силах сдержать своё слово. И это было страшнее любого меча. В тишине Золотого дворца висела не только опасность, но и безмолвная, удушающая правда о всесильности Императора и собственной беспомощности, если что-то пойдет не так. — Ты в курсе замысла Аглаи? — Фаенон опешил от вопроса, который никак не ожидал и не хотел услышать после душераздирающего смеха Мидея. — Да, и мне это не нравится, — честно признался мужчина, отходя от собеседника. Император встал, облокотившись на мраморный парапет балкона, вглядываясь в ночные виды Элизии, расстилавшиеся под ними, как бесконечное море огней. Его лицо, обычно спокойное и непроницаемое, было напряжено, губы — плотно сжаты. Его взгляд упал на кубок с недопитым вином, стоявший на выступе. Рука Фаенона непроизвольно потянулась к кубку, но он остановился, сжав кулаки. Он беспокойно оглянулся на Мидея, словно ожидая от него каких-то действий, но ничего не сказал. — Ты правда готов убить Еврипона сам, но не готов позволить сделать это мне? — Мидей шумно сглотнул. — Я не прошу помогать. Мне этого не надо… Просто не вмешивайся. — Если я скажу «нет», ты всё равно сделаешь так, как желаешь, — Фаенон хотел бы его остановить, одернуть, молить о том, чтобы Мидеймос забыл о мести, но кем он был для кремносца, чтобы проявлять подобного рода заботу, о которой его никто не просил? — Ты неплохо меня знаешь, — Мидей выдавил из себя улыбку, четко осознавая, что пути обратно у него уже не будет. Сейчас мужчина пренебрегал редкой добросердечностью Фаенона, бежал от него, разрывая нити бесстыжей судьбы, и нарочито показывал, что смерть Еврипона принцу Кремноса куда важнее, чем благополучие Императора, хотя сам так не считал. Мидей бы пережил жгучую ненависть в груди, потушил бы её со временем, вернув себе самообладание, но успокоить встревоженную участью Фаенона душу не мог. Глубоко внутри него разрасталось обезумевшее смятение, наполняющее рот нестерпимой горечью слов, что Мидей не мог высказать Фаенону, даже будь принц на пороге смерти. Он не желал обрывать его жизнь, не желал причинять боль ни физическую, ни моральную, не желал одаривать близких правителя Эйдеса печалью утраты. Но было то, чего он втайне вымаливал у небес, которые своей глубиной и бескрайней лазурью напоминали взор Императора. Мидей просил лишь об иной судьбе для Фаенона, пусть и смирившегося с пророчеством, но явно его не заслужившим. Кремносец лишь единожды смог почти безмолвно пробормотать в плавно плывущие облака слова о том, чтобы боги забрали его жизнь и окропили багровый песок Колизея кровью Мидея, целью жизни которого раньше была лишь месть. — Я помогу с вашим замыслом, но ты должен мне пообещать одну единственную вещь. — Какую? — Мидеймос сжал кулаки, чувствуя, как внутри нарастает буря. — Ты должен выжить в схватке с собственным отцом и потом направить свой клинок на меня… — слова Фаенона, словно ядовитые змеи, заползали в его разум, отравляя его сомнениями и непониманием. — Ты… Никадор тебя покарай… Ты правда так стремишься умереть? — Я стремлюсь освободиться, Мидей, — он загадочно улыбнулся. — А если предсказание Дев Янусополиса и правда было не целостным и слишком размытым? Что, если мой отец тот самый Император, которого я должен убить? Что, если ты сейчас просишь меня освободить тебя от того, что тебя никогда не держало? — Тогда я не умру, — Император весело пожал плечами, пытаясь показать, что вовсе не переживает за свою жизнь. — Будь по-твоему! — В его глазах не было ни капли жалости или сочувствия. Он легко протянул руку, взял кубок и, не отрывая взгляда от Фаенона, медленно выпил до дна, после чего бросил пустой кубок на каменный пол, где он разлетелся на мелкие осколки. Звук разбившегося стекла разрезал тишину ночи. Терпкое вино тут же обожгло рот Мидея своей сладостью. Он впервые поддался порыву выпить, хоть и не до конца понимал зачем. Его раздражало веселье в голосе Императора, выводило из себя его поведение в целом. Принц Кремноса не понимал, чего хотел больше: придушить его прямо сейчас или уйти и оставить его одного. — Почему ты злишься? — Потому что не понимаю тебя! — Мидей горько усмехнулся. — А ты хочешь меня понять? — просил Фаенон, словно не понимая, что творилось в душе Мидеймоса. Между ними возникло молчание. Император смотрел неотрывно на Мидея и не замечал ничего вокруг. Вопрос повис в воздухе, словно вызов. Правитель Эйдеса смотрел на него, не отрываясь, словно пытаясь заглянуть в самую душу. В его глазах не было ни страха, ни мольбы, лишь какое-то странное, неземное спокойствие. Кремносец почувствовал, как его охватывает ледяной ужас. Он не понимал, во что ввязался. Но было уже слишком поздно. Он сделал свой выбор. И теперь ему придется разбираться с последствиями. Ночь только начиналась, и она обещала быть долгой и мучительной. — А себя? — грустно спросил Фаенон, уже не ожидая ответа на предыдущий вопрос. — Себя ты понимаешь? — Что? — Если я сделаю так, — он едва коснулся его лица кончиками пальцев, — что ты чувствуешь? Мидей молчал и не пытался отпрянуть от чужой руки. — А если так? — он убрал прядь рыжих волос за ухо мужчины и погладил его, чуть зажав мочку между большим и указательным пальцами. — Или может так? — Фаенон приблизился к нему и едва уловимо поцеловал его в уголок губ. — Ничего, — хрипло ответил Мидеймос в губы, — ничего не чувствую, — и подался вперёд, пленяя уста Императора своим ртом. Он целовал его так, будто пробовал на вкус. Поцелуй был коротким, но жадным, словно принц Кремноса пытался выпить из правителя всю жизнь, всю его скрытую боль и недосказанность. Император, привыкший к покорности и выверенным жестам придворных, опешил от этой неожиданной напористости, которую дозволял только ему. Его пальцы, до этого едва касавшиеся лица Мидеймоса, сжались на его талии, привлекая ближе. В ответ на нетерпеливый напор Мидея Фаенон углубил поцелуй, язык скользнул в горячий влажный рот, исследуя его с той же жадностью, с какой кремносец целовал его самого. Вкус Мидеймоса оказался неожиданно сладким, с едва уловимой горчинкой, как хорошее вино, выдержанное долгие годы в прохладном погребе. Фаенон зарылся пальцами в мягкие волосы принца Кремноса, чувствуя шелковистую гладкость его прядей, скользящих между длинных пальцев. Тело кремносца трепетало в его руках, отвечая на каждое прикосновение, каждый вздох. Воздух между ними звенел от невысказанных слов и бурлящих эмоций. Поцелуй становился все глубже, все страстнее, переплетаясь с нежностью и грубой силой одновременно. Фаенон чувствовал, как тепло разливается по его венам, растапливая лед, сковавший его сердце от молчаливых ответов мужчины на вопросы. Мидеймос, казавшийся прежде холодным и отстраненным, превратился в горячий поток ласки и желания. Его руки скользнули под хитон Императора, пробираясь к обнаженной груди. Касание было легким, но нетерпеливым, будто обещание чего-то большего, чего-то сладострастного. Фаенон отстранился. Лишь на мгновение, чтобы взглянуть в золотой плав взгляда Мидея. В его зрачках отражалось пламя, тот же пыл, который зажегся в самом сердце правителя Эйдеса. Глаза принца были полны вопросов, и в тот же момент они отвечали на вопрос, который Фаенон задавал себе все чаще в последнее время. Они говорили о желании, о страсти, о том глубоком чувстве, которое было запретным, но неизбежным. Император провел большим пальцем по щеке Мидеймоса, снимая с нее капельку влаги, оставшуюся от поцелуя. Его руки медленно, словно испугавшись своей смелости, спустились вдоль тела Мидеймоса, останавливаясь на каждом изгибе, на каждой линии. Он чувствовал биение его сердца, быстрое и сильное, как отголосок собственной волны эмоций. — Это был ответ на мой вопрос? — с тоской произнес Император и улыбнулся. — Хочешь прогуляться? — он пытался перевести тему, чтобы принц Кремноса не заметил печали в его взгляде. — На улице ливень, — вздохнул Мидей, не отрывая взгляда от Императора. — Да? — насмешливо спросил Фаенон. Его брови удивленно дернулись, будто мужчина и правда не заметил бушующей непогоды. И правда, он не заметил, очарованный зрительным контактом с нахмурившимся Мидеймосом. С каждой секундой его разум утопал в жидком золоте взора кремносца, не позволяя правителю Эйдеса вернуть и толики трезвости самообладания, которые тот пытался проявлять каждый раз, стоило Императору завидеть обворожительного принца Кремноса. Его ноги немели, становясь ватными, будто намеренно не желали сделать и шагу в сторону от притягательного мужчины. Сердце начинало бешено биться где-то в горле, мешая ему сделать глубокий вдох, который был так необходим Фаенону каждый раз, когда он видел Мидея. Руки потели, словно Император был мальчишкой, что впервые увидел объект своего обожания. И его взор всегда искал ответного контакта, будто ничего не имело в этом мире смысла, пока Мидеймос не посмотрит на Фаенона в ответ. Правителя Эйдеса это бессилие раздражало до невозможности, до разъяренного рыка, который застревал в груди, до колик в желудке, которые все привыкли считать безумными порхающими бабочками. Фаенон пытался бороться со своим телом, так и льнущим к теплу Мидея, но из раза в раз проигрывал ещё до начала боя. Он милостиво сдавался в плен принца кремносца, который ещё не осознавал своей власти над Императором Эйдеса. — Ты всё ещё желаешь прогуляться? — Мидей неловко усмехнулся, игриво склонив голову, и Фаенон растаял окончательно, делая краткий шаг, приближающий его к плоду собственных сокровенных желаний. Они буквально встали вплотную друг к другу. Он знал, что не сможет противостоять этой странной силе, очаровавшей его настолько, что Фаенон впервые в жизни казался себе настолько безвольным и павшим ниже некуда. Император был готов ползать в ногах Мидея, лишь бы тот коснулся его, лишь бы посмотрел без пелены ненависти и неприязни, лишь бы беззлобно улыбнулся ему. О большем он просить не смел, но как же Фаенон хотел того самого большего. — Да… — он буквально выдохнул своё согласие на насмешливый вопрос, прекрасно понимая, как глупо он выглядел в этот момент. Ему был безразличен дождь, барабанивший по крышам Золотого дворца, ему было все равно на молнии, сверкавшие белизной в прорезях окон, ему было наплевать на гром, который, будто намеренно перебил его тихое «да», скрывая за своим рокотом глупость и безволие правителя целой Империи, что простиралась на далекие дали и существовала в своём величии, благодаря лишь мудрому правлению Императора, опьяненного собственными чувствами к принцу чужих земель. Мидей, казалось, заметил его внутреннюю борьбу. Уголки его губ приподнялись в едва заметной улыбке, которая заставила Фаенона забыть о ливне, о громе, о долге и ответственности, о всей своей императорской власти. В этот момент он был лишь мужчиной, пленённым взглядом другого мужчины. Мидей медленно моргнул, и этот простой жест, словно электрический разряд, пронзил правителя Эйдеса насквозь. Воздух между ними загустел, наполнившись невысказанными словами, непроизнесёнными обещаниями и тайными желаниями. Фаенон почувствовал, как его ладони вспотели еще сильнее, и он инстинктивно спрятал их за спиной. Ему хотелось прикоснуться к Мидею, просто провести пальцами по его волосам, почувствовать тепло его кожи, но страх перед тем, как это может быть воспринято, сдерживал его. Страх перед тем, как это может изменить их хрупкое равновесие. — Куда ты шел? — будто протрезвев, спросил Император. — Это так важно? — Если еще раз повторишь то, что только что сделал… — он шумно сглотнул, — я забуду обо всех своих вопросах. — Что я сделал? — Мидеймос вскинул брови и уставился на правителя так, будто и правда не знал, что натворил. — Поцелуй… — Повторять дважды разгоряченному Мидею не требовалось. Мужчина, свалив все на впервые выпитый алкоголь, остервенело набросился на правителя Эйдеса, пленяя его рот вновь. Он прикусил губу повелителя Эйдеса и застонал в полость рта от металлического вкуса крови на языке. Это было похоже на безумие. Мидеймос терялся в собственных чувствах, едва ли понимая, что с ним происходило. Его тело горело, каждая клетка дрожала от странного, неконтролируемого возбуждения. Вкус крови, соленый и едкий, смешался со сладковатым привкусом вина, создавая удивительно притягательное и пугающее сочетание. Руки кремносца потряхивало, он сжимал плечи Фаенона, впиваясь пальцами в напряженные мышцы. Глаза Императора, широко распахнутые от удивления и боли, смотрели на него с немым вопросом. В них Мидей увидел не отторжение, а странное подобие ответа, тихое согласие, затаившееся где-то на грани сознания. Это еще больше сбило его с толку. Он никогда не испытывал ничего подобного, никогда не позволял себе такой дикой и необузданной эмоциональной бури. Никогда, кроме тех моментов, когда он был подле Мидеймоса. Его воспитание, его привычки, все его устоявшиеся представления о морали рушились под напором такого неистового порыва чувств к этому мужчине. Он отстранился, всматриваясь в лицо Фаенона. Небольшая ранка на его губе медленно кровоточила, блестя на бледной коже. Мидей провел пальцем по струйке, чувствуя вязкость жидкости на кончиках пальцев. В его голове проносились фрагменты воспоминаний, обрывки снов, в которых он видел мужчину, но в другом свете, в другом контексте. Это были сцены интимности, наполненные страстью, жаром кожи и томными стонами. И принц Кремноса хотел этого снова, безумно и бесконтрольно. — Вопросов больше не будет? — хрипло спросил он, не веря в то, что только что произошло. — Только один, — Император нервно облизнул губы, придумывая тот самый вопрос. Разум отказывался подавать признаки жизни, покоренный неожиданным напором Мидеймоса. — Слушаю… — вымученная ухмылка расцвела на опухших от поцелуев губах. — Где ты будешь содержать всех львов, когда я запрещу участие животных на гладиаторских боях? — Что? — Ты все еще можешь просто поцеловать меня, а не отвечать, — довольно промурлыкал Фаенон, сдерживая лучезарную улыбку от собственной идеи о поцелуях, но губы все равно выдавали его, ехидно подрагивая от нетерпения. — Найду где, — он прыснул со смеха от вида поверженного повелителя Эйдеса и, накинув на голову платок, развернулся на пятках, намереваясь покинуть общество разгоряченного мужчины. Время прекратило свое течение, остановившись в этом моменте совершенного недоумения Фаенона, где страсть нехотя уступила место неистовому потоку веселой игривости, заглушая все остальное. Океан внизу бушевал, но для правителя существовал только Мидей, его тепло, его ласка, его властный и таинственный поцелуй, что обещал вечность, забывчивость, безумие и его внезапный уход… — Постой! — окликнул Император Мидеймоса. — Не хочешь вернуться в свои покои? — Остальные вопросы обсудим потом, Ваше Императорское Величество! — Фаенон не видел, как искренне улыбался кремносец, уходя в темноту коридора, в котором догорали свечи. — Но пока я поживу в твоем гареме, послушаю, что о тебе говорят… Правитель Эйдеса замер, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Тень поглотила Мидея, оставив после себя лишь слабый и неповторимый аромат его кожи. Он не мог понять, что только что произошло. Этот дерзкий мужчина, с глазами цвета опаленного золота, заставлял его теряться в бесконтрольном водовороте чувств. Император медленно провел пальцами по своим устам. Они все еще горели от поцелуев Мидеймоса, таких неожиданных и требовательных. Губы слегка припухли, напоминая о той короткой, но бурной встрече. Фаенон чувствовал легкое покалывание, словно от прикосновения острых специй с далеких стран востока. В чувство его привел грохот недовольного неба, которое проливало долгожданный ливень на земли Эйдеса, одаривая жителей Элизия ночной непогодой. Взгляд упал на разбитый бокал, и Император едва улыбнулся, совсем не понимая, почему он влюбился в такого непостоянного и до ужаса раздражающего наследного принца.