Fortis fortuna adiuvat

Мидеймос уверенно поднимался по лестнице, ведущей во дворец Кремноса, его тяжелая поступь сотрясала каменные ступени, словно предвестие грозы. Каждый шаг отдавался глубоким эхом, завораживая и пугая одновременно. Это был звук непоколебимой власти, гром долгожданного возвращения домой. Величественные солдаты Авангарда ярости, выстроенные вдоль лестницы, стояли как живые золотые изваяния, вытянув перед собой руки с отполированными до блеска щитами, сверкающими на солнце, ослепляющими любого, кто осмелился бы поднять голову при виде Императора. Пилумы, устремленные в небеса, казались продолжением их непоколебимой воли. Их мускулистые тела, облаченные в броню, отражали слепящие лучи небесного света, создавая ауру непобедимости и послушания своему повелителю. Народ, собравшийся у подножья лестницы, встречал Императора с восторгом. Волна ликующих криков накрыла Мидеймоса, словно обезумевший морской прибой, соленая пена которого накатывалась на берега, не оставляя равнодушным ни одного из присутствующих. Толпа приветствовала его возвращение, но он, казалось, не замечал этого бурного проявления радости. Мидей с гордо поднятой головой не обращал внимания на ликующее окружение. Его спина оставалась прямой и невозмутимой, словно скала, противостоящая шторму. Солдаты расступались перед ним, словно берега Чермного моря перед Моисеем, и их голоса сливались в едином возгласе: «Приветствуем кровного Императора Кремноса!» Его глаза… Они были не просто золотыми. Светлые радужки, как два солнечных диска, сияли изнутри. В их глубине мерцали искры первородного пламени раздора, отблески мудрости, закаленной в битвах, и печали, которую не могли заглушить ни слава, ни власть. Взгляд его был устремлен вперед, словно он видел не только настоящую реальность, но и будущее, которое ему предстояло построить. К цели, что видел лишь Император. Он оказался дома. Уверенной поступью Мидей направился к порфировому трону, благородного пурпурного цвета, который величественно возвышался в полупустом тронном зале, что встретил его полумраком и тишиной. Алые камни престола, отполированные до зеркального блеска, пульсировали внутренним светом, отбрасывая багровые тени, напоминали лужи пурпурной крови его врагов, падших к ногам правителя Кремноса. Мидеймос опустился на трон с усталой грацией. Раскинув ноги и подперев щеку рукой, он окинул зал скучающим взглядом, скользя им по стенам, украшенным резьбой и золотыми орнаментами, которые рассказывали истории о великих подвигах предков. В тишине зала, нарушаемой лишь шорохом одежды и его шумными вдохами полной грудью, он произнес тихо, почти шепотом: «Мама… Я дома». Эти слова, полные тоскливого облегчения и глубокой привязанности, разнеслись по залу, как эхо, отразившись от высоких сводов. В зал, окутанный полумраком, словно призрак, скользнул высокий, широкоплечий мужчина. Его фигура, несмотря на кажущуюся хрупкость изящного белого льняного пеплоса, говорила о силе и мощи, которые вошедший не пытался прятать, но и не старался выставлять напоказ. Мышцы под тонкой тканью играли едва заметными волнами при каждом движении — плавном, словно течение реки, тихом, как падение первой капли дождя. Он был воплощением противоречия: утонченность и мощь, хрупкость и сила сплелись в нем в гармоничном, почти парадоксальном единстве. Лицо его — бледное, как лунный серп, утонченное, с высокими скулами и глубоко посаженными глазами цвета зимнего неба — поражало своей аристократичной красотой. Словно выточенное из белого мрамора, оно несло печать какой-то печальной, вселенской усталости, но и нежного, глубокого сочувствия. Тонкие черты лица, прямой нос с тонкой переносицей и небольшие, но чувственные губы, создавали впечатление хрупкости, которое моментально развеивалось при взгляде на его крепкую, атлетическую фигуру. Даже под легкой туникой были видны намеки на мускулатуру — широкие плечи, узкая талия, размытые очертания рельефной груди. Его волосы цвета выбеленного льна казались почти невесомыми, словно тончайший шелковый водопад, мягко струящийся по плечам. Они были убраны просто, без излишних украшений, подчеркивая естественную красоту. В его облике не было ни намека на царственность или воинскую доблесть — ни блеска золота, ни тяжести доспехов, ни пышности пурпура. Только чистый, безупречный пеплос, подчеркивающий своей длиной его высоту и статность. Он казался сотканным из лунного света и утренней дымки — эфемерным, но в то же время реальным, осязаемым в своей невероятной силе и внутренней гармонии. В нем чувствовалась скрытая мощь, способная сокрушить целые армии, но она была приглушена, укрощена глубокой, безграничной печалью. Лунный лик приблизился, не нарушая тишины зала. Его глаза цвета зимнего неба были полны нежности и какой-то вселенской усталости. Он казался призраком, сотканным из лунного света и воспоминаний. Мидеймос не изменил позы, лишь слегка повернул голову в его сторону. Золото его глаз смягчилось, уступив место чему-то похожему на надежду. Власть, величие, бремя империи — все это словно отступило на задний план, оставив лишь уставшего сына, жаждущего утешения в объятиях только что вошедшего мужчины. — Ты вернулся, Мидеймос, — прошептал мужчина, его голос был тихим, но отчетливым, с едва уловимой хрипотцой волнения в интонациях. Он остановился в нескольких шагах от трона, не смея приблизиться. — Что ты тут делаешь? — словно пытаясь вырваться из плена тянущей в груди близости мужчины, пробормотал Мидей. Сквозь полупустой зал пронесся легкий ветерок, словно шепот чего-то неуловимого, и он заставил Императора вздохнуть глубже, будто вбирая в себя всю тяжесть и величие своего наследия. — Встречаю своего Императора, — беззлобно улыбнулся Фаенон, взмахивая ладонью. Украшения на его запястьях весело лязгнули, нарушая покой правителя Кремноса. В зал тихо прошмыгнули три женщины в простых белых тогах. Они старались красться как можно более незаметно, но повелитель все же обратил тяжелый взор своих янтарных глаз на них. В руках женщины держали музыкальные инструменты: одна дева бережно несла в руках лиру, вторая — кифару, а третья прятала в белоснежной ткани своей одежды авлос, сделанный из кости животного. — Ты думаешь, что я останусь доволен? — расхохотался Мидеймос, кивая на незваных гостей, что покорно встали в углу, подготавливая инструменты для выступления. — Неужели мое Императорское Величество сегодня пребывает не в духе? — озорной, почти кошачий прищур полупрозрачных глаз Фаенона заставил Мидея искренне улыбнуться и спрятать растянувшиеся губы в кулак, закованный в когтистый доспех. — Мне стоило предугадать твои настроения и прийти менее одетым? — он покрутился, горделиво показывая свой наряд. Музыка полилась неожиданно, едва ли не пугая Мидея, который отвлекся на лицезрение обнаженного бедра мужчины, что показалось из разреза белого пеплоса. Фаенон, не долго думая, пустился в пляс. Танцуя, он словно растворялся в пространстве, а затем вновь проявлялся, очерченный мерцающими контурами. Белые и голубые ткани его одежд, сотканные из тончайшего волокна, взмывали вверх от каждого движения, словно крылья экзотической птицы, воспарившей в облака. Складки ткани, ниспадающие от плеч до самого пола, то облегали его тело, подчеркивая изящные контуры мышц, то расходились веером, создавая иллюзию легкой поступи. Отсутствие рукавов позволяло видеть плавные изгибы его рук, каждое движение которых было наполнено неземной грацией перекатывающихся мускулов. Кайма, отделанная серебряной нитью, мерцала в полумраке, словно россыпь звезд, разбросанных по ночному небу Кремноса. Фаенон двигался так, словно был не связан законами земного притяжения, его танец был песней, рассказанной телом, историей, написанной светом и тенью, что отбрасывали его конечности на залитый пурпуром мраморный пол. Иногда казалось, что он не касался каменных плит вовсе, а парил над полом, ведомый лишь мелодией, звучащей в его душе, что ловко играли девы, спрятавшиеся в тенях тронного зала. Его ступни, скрытые под волнами ткани, едва уловимо касались мраморной поверхности, словно Фаенон боялся нарушить хрупкое равновесие между миром яви и миром грез. Вращения были стремительными, но плавными, как полет ласточки в летнем небе. Каждый поворот открывал новые грани его красоты, новые оттенки в игре света и тени. — Фаенон… — хрипло шептал Мидеймос, завороженный танцем любовника, который одаривал его редкими взглядами из-под опущенных век, обрамленных светлыми, но такими длинными ресницами. Когда наложник наклонялся, ткань пеплоса мягко обтекала его тело, словно лаская горячую кожу, а затем, в момент выпрямления, взмывала вверх, создавая вокруг него ореол из белого и голубого шелка. В эти мгновения казалось, что Фаенон вот-вот воспарит, оставив за собой лишь воспоминание о неземной красоте, вызывающей сладострастное желание Мидея, что разрывало его на части изнутри, моля спуститься и коснуться едва уловимого образа любовника. Его движения были не просто танцем, а ритуалом, молитвой, обращенной к силе своего повелителя. В каждом жесте читалась тоска по утраченному раю в кровавых объятиях Мидеймоса, надежда на возвращение тех чувств, что сейчас Император или забыл, или ловко прятал за личиной преемника раздора, и вера во что-то светлое, но покрытое печалью недавней разлуки. Он был проводником между мирами, посредником между богами и людьми, и его танец был языком, понятным каждому, кто хоть раз в жизни ощущал прикосновение вечности. Иногда он замирал, словно статуя, сотканная из лунного света, и тогда казалось, что время останавливалось, а в зале воцарялась абсолютная тишина. Но даже в неподвижности чувствовалась внутренняя энергия, готовая в любой момент вырваться наружу, чтобы вновь закружить его в вихре танца. В эти моменты можно было разглядеть мельчайшие детали его одеяния: тончайшие нити, переплетающиеся в сложный узор, едва заметные складки, создающие игру света и тени, серебряную кайму, мерцающую, словно россыпь таких родных звезд. И когда, наконец, танец подошел к концу, Фаенон медленно опустился на одно колено, склонив голову в знак почтения. Тишина в зале стала еще более глубокой, словно все присутствующие затаили дыхание, боясь нарушить магию момента. И лишь когда он поднял голову, в его глазах отразился свет, и стало понятно, что танец окончен, но отголоски музыки еще долго будут звучать в сердцах тех, кто стал свидетелем этого чуда. Поднявшись, Фаенон медленно обвел взглядом зал, словно собирая остатки рассеянной энергии танца. В его глазах, глубоких и бездонных, отражались отблески свечей, превращая их в маленькие, трепетные звезды. Он казался отстраненным, словно еще не полностью вернулся из того мира, где обитали его движения, где гравитация теряла свою власть, а тело становилось лишь инструментом для выражения невыразимого. Затем, словно очнувшись, Фаенон сделал несколько шагов в сторону, и его пеплос вновь ожил, заструился, словно река, увлекаемая невидимым течением. Ткань мягко обвивалась вокруг его ног, создавая иллюзию, будто он плывет по воздуху, а не идет по земле. Каждый его шаг был наполнен осознанностью, каждое движение — грацией. Он подошел к небольшому столику, на котором стоял кувшин с алой жидкостью и несколько тонких, словно выточенных из лунного камня, кубков. Налив себе немного, он поднес кубок к губам, и его горло плавно содрогнулось, когда мужчина сделал глоток. Поставив кубок на столик, он провел рукой по ткани пеплоса, словно лаская ее трусящимися от напряжения руками. Его пальцы, длинные и изящные, скользили по складкам, будто перебирая струны невидимой арфы. Казалось, Фаенон разговаривал с тканью, благодарил ее за то, что она была его верным спутником в танце, за то, что она помогала ему выразить то, что невозможно выразить словами. Затем он повернулся к окну, за которым виднелось ночное небо, усыпанное мириадами звезд. Он долго смотрел на них, словно искал ответы на какие-то вопросы, словно пытался разгадать тайну, что глодала его душу. Во взгляде читалась тоска по чему-то далекому и недостижимому, по чему-то, что он, возможно, когда-то потерял. Император Кремноса жадно глотал гранатовый сок, его ярко-красный цвет отражал всю полноту страсти, что бушевала в его душе, а сладкий вкус напоминал о запретном удовольствии. Глаза правителя, полные жадности и желания, были прикованы к мужчине, который только закончил танец, тяжело дыша. В этот момент все его мысли, заботы и обязанности растворились, осталась только эта завораживающая картина, а в венах Мидея словно текла магма, распаляя его сердце и разум. Каждый взмах руки Фаенона вызывал в нем волну эмоций, заставляя забыть о том, кто он и о том, что его окружает. Его тело, словно песчаная буря, притягивало Мидеймоса, и он не мог устоять. Поднявшись с трона, он вальяжно спустился вниз, не отрывая взгляда от манящего Фаенона. В его движениях была уверенность, но в то же время некая безумная страсть, готовая вырваться наружу, стоило Императору коснуться наложника, который даже не смотрел в его сторону, будто смущенный таинством момента. Он подхватил Фаенона, закружив его в танце, который не имел ничего общего с мелодией, звучащей в зале. Их тела переплетались, словно две звезды, встретившиеся в бескрайних просторах ночного неба. В этот момент пространство вокруг них сжалось до минимума, оставляя только их двоих, закруженных в вихре чувств и эмоций. — Что ты делаешь? — спросил Фаенон, улыбнувшись, почти одними губами, его голос был легким, словно шепот ветра, но в нем звучала искорка удивления и игривости. Он чуть отстранился, чтобы встретиться с глазами правителя, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто игривость — там была искренность, нежность, и, возможно, какой-то необоснованный страх, будто этот момент был лишь едва уловимым сном Мидеймоса. — Люблю тебя, — произнес Мидей, и эти слова вырвались из его уст с такой естественностью, что казались аксиомой, не требующей доказательств. Он не прятал свои чувства, не пытался сдерживать их в себе. Его сердце пылало, словно разгоревшийся огонь, готовый сжечь все на своем пути. Эта простая истина, произнесенная вслух, наполнила пространство вокруг них теплом. — Тебе не стоит разбрасываться такими словами, — ответил Фаенон с проскользнувшей в голосе ноткой озорства, но в то же время и легкой тревогой. Его глаза блестели, как звезды в ясную ночь, и в них читались надежда и страх перед тем, что эти слова могут изменить все, что они знали. Он понимал, что каждое произнесенное слово может стать началом чего-то нового, чего-то, чего они оба так долго ждали, но боялись принять. Танец продолжался, и каждый их шаг, каждое прикосновение было наполнено эмоциями, которые не могли больше оставаться в тени. В этом вихре страсти и нежности они были только друг у друга, и мир вокруг них растворялся, оставляя только их двоих, закованных в объятиях любви и желания. Кремносец прислонился лбом к лбу Фаенона, и в этот момент мир вокруг них словно замер. Шумный выдох вырвался из груди Мидеймоса, наполняя пространство между ними теплом и напряжением. Их носы едва соприкоснулись, и наложник с искоркой игривости в глазах сморщился, словно пытаясь унять внутреннее смятение. — Почему ты не можешь всегда быть таким простым? Таким понятным? — произнес Император Кремноса, и в его голосе звучала нотка тоски, словно он искал ответ на вопрос, который терзал его душу. — О чем ты? — с недоумением спросил Фаенон. Взгляд мужчины был полон загадки и непонимания, которые он тут же озвучил, совсем не смутившись печали в голосе правителя. Ему хотелось услышать истину из уст Императора. Нет, из уст своего избранника, что пытался не показывать неимоверной скорби во взоре налившихся медным оттенком глаз. — Не важно… — отмахнулся Мидеймос, но в его голосе слышалась легкая дрожь. Он чувствовал, как нечто большее, чем просто физическое влечение, связывало их тонкой, но крепкой нитью. — Мне важно, Мидей… — настойчиво перебил его Фаенон, впервые вслух сокращая его имперское имя. Он не мог позволить себе оставить этот разговор без ответа. — Я не понимаю твоих намерений, но чувствую, как меня к тебе тянет, как я хочу быть только подле тебя, — признался правитель Кремноса, его слова были полны подлинной искренности. Он смотрел в глаза наложника, и в его взгляде читалась боль, смешанная с надеждой. — Мои намерения просты, и если ты их не понимаешь, то ты просто глупец… — Фаенон произнес это с легкой иронией и едва уловимой горечью, проскальзывающими в его словах. Он не хотел, чтобы их отношения были испорчены недопониманием. — Я люблю тебя, — вновь прошептал Мидеймос, и его голос был полон страсти. — Мое тело разрывает изнутри, когда ты рядом. Когда ты так близко со мной… — Он сделал шаг ближе, и в их дыхании заиграла мелодия взаимных чувств, словно они были единой душой, разделенной на два тела, пытающейся соединиться воедино. — Разве это плохо? — мужчина медленно моргнул. Губы расползлись в улыбке, но в ней была не только радость, но и неведомый страх. Он боялся того, что может потерять себя в этом бурном океане эмоций и наговорить лишнего. — Я не хочу растворяться в тебе и терять себя, — с глубокой тревогой в голосе простонал Мидей, целуя Фаенона в лоб, который покрылся мелкими каплями испарины. — Значит, это не любовь, — грустно подметил Фаенон, отстраняясь от Императора. В его словах была горечь, словно он осознал, что их чувства могут быть не столь простыми, как ему хотелось бы. Ощущение поцелуя теплых губ на лбу мужчины бередило его сердце так, что оно сбилось с ритма, пропустив бойкий удар, который заставил наложника задохнуться на мгновение. — Ты не веришь мне, не доверяешь. Вечно ищешь подвох, будто думаешь, что я способен на подлость в твою сторону… — любовник Императора отчаянно прошептал эти слова, и орган, разгоняющий кровь по телу Фаенона, вновь сжался от острой боли. Он не мог понять, почему правитель Кремноса не мог просто поверить в его искренность. Словно в ответ на его слова между ними повисла тишина, наполненная неразрешенными вопросами и неясными ответами. Они стояли, не в силах сделать шаг навстречу друг другу, как будто невидимая преграда разделяла их, но взгляды все еще встречались, не в противостоянии, а в попытках осознать мотивы друг друга. — Ты не понимаешь, — наконец произнес Мидеймос, голос его был полон горечи. — Я не могу позволить себе быть уязвимым. Я не могу открыть свое сердце, когда не уверен в твоих чувствах. — Но ты же знаешь, что я чувствую, — Фаенон сдался и шагнул ближе, его руки тянулись к мужчине, словно искали опору. — Я готов бороться за тебя, за нас. — Бороться? — Мидей усмехнулся, но в его глазах заблестели слезы. — Ты не понимаешь, что любовь — это не только борьба? Это доверие, это понимание, это готовность принимать друг друга такими, какие мы есть. Я — Император. Как я могу быть уверен в том, что ты всегда будешь рядом, всегда поддержишь, всегда… будешь искренне любить меня. — Если моих слов тебе мало, — наложник замолчал, нервно сглатывая слюну, которой не было. Кадык дернулся, удушаемый тонким ошейником с тяжелой подвеской полумесяца из блеснувшей на свету платины. — Что ты собрался делать? Император хорошо знал своего любовника, который всегда был несколько непредсказуемым. Особенно после того, как покинул свою родину и примкнул на веру к Никадору, влияние которого сказалось на Фаеноне не лучшим образом. Иногда он терял самообладание и крушил все вокруг, иногда вступал в драки с легионерами ярости и бил их так остервенело, что солдаты после подобных стычек восстанавливались месяцами, обходя безумного наложника правителя Кремноса за несколько плетров, а иногда казался таким потерянным и отстраненным, будто кто-то нашептывал ему на ухо пугающие вещи. Мидей понимал, что Фаенону было тяжело в чужой стране, но тот терпел все невзгоды и оставался подле своего правителя несмотря на безумие, что подступало к нему медленно, но безвозвратно. Любовник замер, будто понимая, о чем думал повелитель, лицо Фаенона, искаженное ранее смятением, обрело неземное спокойствие. Губы растянулись в безмятежной, почти детской улыбке, в которой не было ни тени сомнения или страха. Эта улыбка была настолько чиста и лишена всякой искусственности, что на мгновение Мидеймос забыл о своих опасениях, о словах, о слезах, которые еще секунду назад стояли комом в горле. Он увидел перед собой не взбалмошного, временами жестокого наложника, а беззащитное, ранимое существо, готовое на крайний шаг ради любви. Этот контраст поразил его до глубины души. Поцелуй Фаенона был нежным, полным невыразимой преданности и отчаяния. Он был прощальным прикосновением сухих губ к влажным губам Императора Кремноса, но в нем не было горечи, только бесконечность чувств, напоминающая о последнем лепестке увядающего цветка. Его пальцы нежно гладили лицо Мидея, словно прощаясь с каждой его чертой. После поцелуя улыбка Фаенона угасла, но в его глазах по-прежнему сияла ослепительная искренность. Правитель Кремноса попытался обнять его, прижать к себе, удержать от того, что, он инстинктивно почувствовал, вот-вот произойдет. Но наложник увернулся, движение его было резким, не характерным для его обычной мягкости. Он с нечеловеческой силой ударил себя в грудь, прямо под ребрами. Звук был глухим, резким, заглушенным только вздохом Мидея. Белая ткань одежды Фаенона тут же пропиталась темно-красной, густой кровью, которая распространялась, словно мерзкая чума. Фаенон с чавкающим звуком вынул свое сердце. Оно было больше, чем могло бы казаться, все еще билось, трепыхалось между его бледными, багровыми от крови пальцами, как маленькая птичка, пытающаяся вырваться из клетки на свободу. Кровь струилась по руке, капая на полированный пол императорского зала. Мужчина, с нечеловеческим усилием, вложил еще бьющееся сердце в дрожащую ладонь Мидеймоса. Его голос был едва слышен, словами сквозь хрип вырывался шепот, полный безграничной любви и отчаяния: — Vale et me ama, mei coccinum Imperator… После этих слов Фаенон опустился на колени, его тело податливо обмякло, глаза устало закрылись, и последний вздох послышался тихим, рваным звуком, сводящим Императора с ума сильнее, чем вся та власть, что легла на его плечи в юном возрасте. Сердце в руке Мидея сделало последний рывок и замерло. Вокруг царила тишина, прерываемая только шумом крови, стекающей на пол, и глухим биением сердца в руке Императора. Сердце его любимого, принесенное в жертву ради его спокойствия, ради его уверенности в вечной любви. Правитель Эйдеса опустился на колени рядом с телом своего наложника, сжимая в руке остывающий орган, понимая, что цена такой любви слишком высока, слишком страшна для недостойного этой жертвы Мидеймоса. — Убирайтесь! — он оскалился, подобно обезумевшему дикому зверю и зарычал, вкладывая в приказ всю свою ненависть и боль. Девушки, что еще не так давно играли на музыкальных инструментах, заворошились в тени, испугавшись всего того, свидетелями чего стали. Они побежали к выходу из тронного зала, спотыкаясь и едва сдерживая крик ужаса, что рвался изнутри неудержимым визгом. Мидеймос поднял теплое тело Фаенона и прижал к себе, одаривая его лицо краткими и влажными от слез поцелуями. Он бы хотел кричать, спрашивая, зачем наложник так поступил, но молчал и до скрипа сжимал челюсть, не позволяя себе терять последние крохи рассудка. Правитель опустил голову, лицо его скрывала густая, выгоревшая на солнце челка. Он не мог позволить кому-либо увидеть его обезумевший взгляд, пустеющий с каждой секундой все сильнее. Капли крови Фаенона, словно алые рубины, расплывались по полированному мрамору, рисуя жуткие узоры вокруг безжизненного тела. Рука, сжимающая остановившееся сердце, дрожала все сильнее. Холод пронзил его до костей, не от мраморного пола, а от леденящей пустоты, охватившей его душу. «Vale et me ama, mei coccinum Imperator», — слова Фаенона, пропитанные невыразимой болью и бесконечной преданностью, раздавались эхом в его голове, раскалывая сознание. Мидеймос, собравшись с силами, поднял глаза, взгляд его был пустым, лишенным жизнерадостного блеска, который был присущ ему прежде. Власть, когда-то казавшаяся абсолютной и незыблемой, теперь предстала перед ним жалкой и бесполезной. Вся мощь Империи, все ее богатства и войска ничего не значили перед этой бездонной, пронзительной пустотой, образовавшейся в его собственном сердце, которое окаменело навеки в тот момент, когда наложник одним резким движением вырвал свое. Он был Императором, правителем целого мира, но остался один, без того, кто был для него всем. Он вспомнил Фаенона: его смех, заставлявший дрожать воздух в императорских залах; его нежность, способную растопить лед в самом жестком сердце; его преданность, не знавшую границ. Теперь все это было лишь воспоминаниями, бледными призраками, преследующими его в бесконечной тоске. Сердце в его руке остывало, становилось тяжелым и безжизненным, словно камень. Мидеймос почувствовал, как на глазах вновь наворачиваются слезы, первые слезы за много лет его правления. Он прижал остывшее сердце к груди, словно пытаясь вернуть его к жизни, но это было бесполезно. Только холод и пустота отвечали на его безмолвные мольбы. Мир вокруг казался выцветшим, лишенным красок, превращенным в серую, беспросветную массу. Все его достижения, все его победы померкли перед этой неизмеримой трагедией. В этом пустом зале, окруженный холодом и тишиной, Император Кремноса понял горькую правду: вся его власть, все его богатство не в силах купить назад любовь и жизнь своего любимого. Цена спокойствия оказалась слишком высока. Цена была равна самой жизни, самой сути его бытия. И теперь, оставшись один с холодным сердцем в руке, Мидеймос понял, что потерял самое ценное, что у него было. Его царство стало пустым, а его сердце — вечно одиноким. *** Резкий вдох вырвался из груди Мидея, словно он тонул и вдруг вынырнул на поверхность. В голове бушевала буря обрывков кошмарных видений. Он рывком сел на широкой софе, стараясь сфокусировать взгляд, затуманенный слезами. Главный зал крыла наложников казался чужим и зловещим в полумраке. Глубокий выдох, еще один, и реальность начала возвращаться. Напротив, в кресле, расположился мужчина, поразительно похожий на Фаенона. Те же светлые, русые волосы, казавшиеся почти седыми в приглушенном свете. Голубые глаза, но без той обжигающей пронзительности, что была у императора. И более худощавое, изящное телосложение. — Очнулся? — в голосе незнакомца звучала мягкая ироничная улыбка. — А не должен был? — огрызнулся Мидеймос, тут же пожалев о своей резкости. Он говорил не с Фаеноном, а с незнакомцем, от которого не знал, чего ожидать. — Ты вернулся с ночной прогулки каким-то странным, рухнул на софу и проспал почти сутки. Я уж думал, не оклемаешься, — продолжал мужчина, не теряя бодрого расположения духа. — Я смутно помню, что вообще куда-то выходил, — признался кремносец, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы. Он вообще не понимал, почему беседовал с незнакомцем, искренне недоумевая, кто этот мужчина такой. — Императорское вино, да? — с легким смехом предположил собеседник. — Неудивительно, что ты так быстро опьянел… — Кто вы такой? — прямо спросил Мидей. — Просто наложник, как и многие другие, но ты… — мужчина сделал некоторую паузу, словно подбирая слова, — но ты, похоже, не совсем обычный гость в этом месте. — Наложник? — Мидеймос невольно охнул. Он скорее поверил бы, что перед ним отец Фаенона, чем в то, что этот человек — всего лишь один из любовников императора. — Да, наложник прошлого императора, — мужчина пожал плечами. — По совместительству — дядя нынешнего правителя. Принц Кремноса молчал, ошеломленно глядя на человека, который так непринужденно признавал свое родство с правящим Эйдесом человеком. Он все еще не мог избавиться от ощущения безумного сна, который настойчиво возвращался в его сознание. — Мой покойный братец — гладиатор, от которого залетела Императрица. А Император, назло ему, взял в гарем меня. — Если вы дядя Императора, почему живете здесь? — Мидей поморщился, оглядывая роскошное, но все же змеиное логово, в котором они находились. Этот человек был каким-то необычным для местной среды, каким-то неправильным и слишком несерьезным, что не могло не злить кремносца. Перед глазами мелькали образы танцующего Фаенона, который смотрел на него так, будто принц был для него целой и единственной вселенной, что он так желал и боготворил. Картинки резко сменялись на окровавленные пальцы, удерживавшие уже замершее сердце мужчины и слезы, душившие его так, что не хотелось жить. Боль и любовь давили одновременно на очнувшегося Мидеймоса, тянули тяжестью в груди и сковывали ребра. Принц Кремноса уже забыл о загадочном собеседнике, поглощенный животрепещущими образами сна, которые отказывались добровольно его отпускать, будто не хотели прощать поведения Мидея из видений. — А куда мне податься? — наложник буквально выдернул утопающего Мидеймоса из собственных дум. — Меня буквально вытащили из канавы, притащили сюда, закрыли все мои долги от ставок на гладиаторских играх и подарили надежду на безмятежную жизнь. Которой я и наслаждаюсь… — Фаенон знает? — тихо спросил он, вновь осматривая мужчину. Он и вправду напоминал ему Императора Эйдеса, но старше и вылизаннее. Мидей усмехнулся, понимая, что Фаенон с возрастом будет похож на него, как две капли воды. И это не могло не удивлять, потому что правитель даже спустя лет двадцать останется таким же красивым, как и сейчас. — А в каких ты отношениях с моим племянником, что так фамильярно зовешь его по имени? — Мидеймос замер, обдумывая насмешливый вопрос наложника. Кремносец почувствовал, как краска заливает его щеки. Он не привык отчитываться за свои отношения с кем бы то ни было, тем более перед незнакомцем, пусть и дядей Императора. Но в этом вопросе сквозило не только праздное любопытство, но и что-то еще, что Мидей не мог уловить. Он и сам не знал, в каких они отношениях. — Это не ваше дело, — буркнул он, отводя взгляд. Принц поднялся с софы, лениво потягиваясь, и сделал пару шагов, в попытках понять свое самочувствие. Все тело невыносимо ныло от долгого сна в одной позе. Мужчина же усмехнулся, но не стал настаивать, внимательно наблюдая за рыжегривым любовником Императора. Именно такой вывод сделал мужчина об их взаимоотношениях. — Как скажешь. Но поверь мне, мальчик, в этом дворце все — чье-то дело. Особенно то, что касается Императора, — он замолчал на мгновение, словно обдумывая что-то. — Ты кажешься… другим. Не таким, как остальные. — Другим? — Мидей нахмурился, обернувшись на родственника Фаенона. — В каком смысле? — Ты не похож на человека, что ищет власти, плетет интриги и пытается выслужиться перед Фаеноном. Ты просто… существуешь. Это странно, учитывая, где ты находишься. Мидеймос не знал, что ответить. Он и сам не понимал, как снова оказался в этом гадюшнике, когда вчера намеренно покинул его, не собираясь возвращаться. — Может быть, я просто глуп, — пробормотал он. — Глупость — это роскошь, которую здесь мало кто может себе позволить, — возразил мужчина. — Скорее, ты наивен. И это может быть опасно. — Он снова улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было иронии. — Но, возможно, именно это и привлекло внимание моего племянника. Фаенон любит загадки. Мидей почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Неужели Император действительно испытывает к нему что-то большее, чем просто мимолетное влечение? Или он просто играет с ним, как с очередной игрушкой? — Что вы знаете о Фаеноне? — спросил кремносец, стараясь скрыть волнение в голосе. — Я знаю его лучше, чем он думает, — ответил наложник. — Я видел, как он рос, как он становился Императором. Я знаю его слабости и его сильные стороны. И я знаю, что он не прощает предательства. Мидей похолодел. Он вновь вспомнил свой сон, где правитель Эйдеса был совсем другим. Искренним и пытающимся доказать свою любовь. — И что мне, по-вашему, делать? — ядовито спросил принц Кремноса, чувствуя, что все вокруг знали и понимали Императора, кроме самого Мидеймоса. Мужчина устало вздохнул, будто у него каждый божий день просили подобные советы. — Будь собой. Не пытайся быть тем, кем ты не являешься. И помни, что в этом дворце никому нельзя доверять. Даже мне, — он встал с кресла и подошел к окну, глядя на ночной город. — И еще кое-что. Не верь всему, что видишь. И особенно тому, что слышишь. Фаенон именно такой, каким он хочет показаться тебе. С этими словами он вышел из комнаты, оставив Мидея одного в полумраке, наедине со своей головной болью и усталостью. Он обошел софу, чувствуя, как дрожали ноги. Нужно было прийти в себя, разобраться в своих чувствах. Принц Кремноса подошел к окну, туда, где только что стоял дядя Императора, и посмотрел на ночную Элизию. Город казался спокойным и безмятежным, но Мидей знал, что это лишь иллюзия. Под покровом ночи плелись интриги, вершились предательства, решались судьбы. И он был не исключением из правил. Правда, о намерениях кремносца знало слишком много людей, чтобы это можно было назвать «интригой». *** В тени серебристых олив, где воздух был напоен густым ароматом жасмина, Фаенон, облаченный в тонкую льняную тогу, неспешно отпивал из резного кубка терпкое императорское вино. Солнце, пробиваясь сквозь листву, играло бликами на его светлой коже. Безмятежность этого момента, казалось, была выткана из самой ткани времени, но ее грубо нарушило появление Аглаи. Она возникла, словно тень, поступь ее была лишена обычной грации. В глубоких, цвета молодой листвы глазах плескалось раздражение, а тонкие губы были плотно сжаты в прямую линию. Без единого слова она опустилась на мраморную скамью рядом с Императором, не скрывая своего мрачного настроения. Ее шелковый хитон, обычно безупречный, было слегка помят, словно она долго шла пешком. — Что замышляешь, Аглая? — с лукавой усмешкой спросил Фаенон и отставил полупустой кубок, внимательно изучая ее лицо. — Хотя, признаться, Мидеймос проболтался о кое-каких твоих планах. — Я так и знала! — Принцесса Охемы устало вздохнула, проводя рукой по лбу в попытках убрать мешающую светлую челку. — Ему словно медом намазано рядом с тобой! Давно ты знаешь, где он? — Когда я встретил его в Колизее, я сначала даже не узнал его… — правитель Эйдеса вспомнил то, что чувствовал в тот момент, когда увидел алое пятно, буквально лезущее в клетку ко львам. — Но что-то внутри меня потянулось к нему, словно нечто столь естественное… Я не смог устоять. — Вы и в Тартаре друг друга найдете, — с натянутым смехом ответила Аглая, пытаясь увести разговор в сторону от истинной причины ее беспокойства. Она встала и начала нервно расхаживать перед ним. — Пожалуйста, Аглая, не впутывай его в свои интриги… — Я делаю это ради тебя! — она остановилась, повернувшись к нему лицом, и в ее голосе зазвучала мольба. — Знаю, но не играй на ненависти Мидея к отцу. Я могу устроить так, чтобы они сразились на арене Колизея, и никто не обвинил Мидеймоса в отцеубийстве. Но если с ним что-то случится… что я тогда смогу сделать? — Ты переживаешь за него больше, чем за себя? За свою Империю? За нас всех? — в ее голосе звучало отчаяние, граничащее с истерикой, которую Аглая ни за что бы не явила миру, будь они не наедине. Принцесса схватила Фаенона за руку, ее пальцы впились в чужую кожу. — Аглая, не начинай, — Император дернул своей ладонью, выпутывая ее из крепкой хватки. — Просто скажи, почему ты решила, что можешь изменить то, что предначертано небесами и предсказано девами Янусополиса, как моя судьба? — Я собираюсь собрать консилиум и обсудить предсказание еще раз. Я уверена, что все указывает на смерть Еврипона, а не на твою, Фаенон! — А если ты ошибаешься? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. Его голос был тих, но в нем чувствовалась привычная сталь, проскальзывающая каждый раз, когда правитель Эйдеса был чем-то недоволен. — Тогда мне придется вернуться в Охему и занять престол, — Аглая вздрогнула, словно от пощечины. — Даже брак с Анаксагором не спасет меня от этой участи. Повелитель искренне понимал ситуацию принцессы Охемы, но не мог позволить ей впутывать Мидеймоса, даже если его собственная императорская жизнь зависела от него. Он впервые отчетливо понимал, что принц Кремноса не заслуживал роли пешки. Его цель была прозрачна, и было бы глупо отказывать ему в помощи, но усложнять ситуацию и менять судьбу с его помощью — это было чересчур даже для Аглаи. Фаенон поднялся со скамьи, подошел к принцессе и нежно погладил ее по голове, растрепав тщательно уложенные волосы. Она позволила ему это, закрыв глаза и прижавшись к его руке, будто этот сакральный жест мог исправить любую ситуацию. — Знаю, ты боишься за свою жизнь, — мужчина посмотрел на нее сверху вниз, словно видя, что Аглая пыталась хитрить, выводя его на эмоции. — Я не позволю тебе уехать в Охему даже после моей смерти, поверь мне. Но если Еврипон не падет, судьба Мидеймоса будет в разы хуже твоей… — Ты переживаешь за всех, кроме себя, Фаенон! — в ее голосе звучала горечь, но принцесса все же вырвалась из-под пленительного взгляда правителя Эйдеса и усмехнулась. Аглая в первую очередь переживала за самого Императора. Во-вторую — за свое благополучие. И уже где-то на третьих ролях мелькали остальные лица империи. Она никогда намеренно не скрывала своих мотивов от Фаенона и при попытке схитрить всегда бывала раскрыта в первые же дни, что не могло ее не печалить. Ей удавалось манипулировать даже собственным супругом, который считал себя умнейшим и самым выдающимся лицом Империи, но не смогла обмануть самого Императора. Теперь ей оставалось лишь разложить по полочкам все аспекты плана и понять, как проще всего поступить, чтобы все остались в выигрыше, а иначе правитель Эйдеса не спустит ей этого с рук. — Такова участь Императора, — с грустной улыбкой ответил он, приводя Аглаю в чувства. — Пойдем, прогуляемся, моя принцесса… Фаенон повел ее обратно в дворец, оставив позади тень оливковых деревьев и аромат жасмина, словно оставляя позади и саму возможность безмятежности. Впереди их ждала неизбежность судьбы, которую они оба пытались изменить. Каждый по-своему. Фаенон знал, что его время подходит к концу, и единственное, что он мог сделать — это подготовить Империю и тех, кого он любил, к тому, что должно было произойти. И, возможно, в этом и заключалась его истинная участь. Но с каждым новым днем, с каждой новой встречей с Мидеймосом правитель понимал, что больше не хочет принимать свою судьбу такой, какой ее показывали Трибиос. Хотелось пережить еще пару сотен, пару тысяч счастливых моментов, которые бы грели душу своими воспоминаниями всего его окружения… Хотелось, чтобы никто не жалел о его гибели… Но больше всего Фаенон хотел услышать заветные слова Мидея о его чувствах к Императору Эйдеса, которые он искренне испытывал. И мужчина всем сердцем надеялся, что принц Кремноса их все же искренне испытывал. *** Ночь сгустилась в покоях Мидеймоса, растекаясь тягучей темнотой, подобно расплавленному черному янтарю. Он бродил по своим апартаментам, шаги его эхом отдавались в пустоте — бесцельное, лихорадочное странствие по лабиринту роскоши, окруженному шелками и благовониями. Каждый шаг был тяжел, как камень, привязанный к ноге. Он перебирал в руках золотые браслеты, которые нашел на небольшом столике, и теперь гладил холодную, гладкую поверхность, словно ища в ней утешение. Но утешения не было. Только пустота, глубокая, как колодец, вырытый в душе. Он вглядывался в зеркало, в отражение его лица — бледное, изможденное, с темными кругами под глазами, — похожее на призрак, украденный у жизни. Мысли кружились беспорядочным вихрем, запутываясь в ткани горечи и разочарования, которые преследовали его с момента реалистичного сна, что Мидей пережил и пропустил через себя, чувствуя все ощущения, как наяву. Он не помнил, когда последний раз чувствовал себя по-настоящему живым, не погруженным в это тягостное ожидание, когда же его отпустит, в этот безмолвно текущий песок гаремной жизни, что его искренне раздражал. На рассвете, омывая лицо в медной бадье с ледяной водой, кремносец чувствовал себя еще хуже. Вода не приносила облегчения, лишь подчеркивала его усталость. Выйдя в общий зал, он остановился, ошеломленный внезапно разразившимся шумом. Зал, обычно погруженный в полусонную тишину, кишел жизнью. Наложники, девять изящных юношей, суетились, как птицы в клетке, готовясь к полету. Их яркие, праздничные одеяния словно пылали на фоне сдержанной элегантности гаремных стен. Они перешептывались, смеялись, причесывались, поправляли украшения — вихрь цвета и движения, поглотивший все пространство. В центре зала, на низкой софе, опираясь на подушки, сидел дядя Императора — мужчина в шикарном, хотя и неброском, халате, с улыбкой наблюдая за этой живой картиной. Его спокойствие резко контрастировало с суматохой вокруг. Мидей присел рядом, спросив хриплым голосом: — Что происходит? — Император позвал девятерых наложников на завтрак, — ответил дядя Императора, не отрывая взгляда от юношей. Его улыбка стала еще шире, когда он взглянул на собеседника. — Они тут чуть не подрались, кто же пойдет. Кстати, выглядишь очень плохо. — Сразу девятерых? — язвительно хохотнул Мидей, осматривая нарядных наложников, уже готовых к выходу, окруженных евнухами. Его голос прозвучал резче, чем он задумывал. Он чувствовал себя одиноким и отчужденным в этом веселом вихре. Он кивнул одному из евнухов, и тот поспешил подойти. — Чего изволите? — дежурная фраза была сказана слегка нервно, будто молодой человек пытался намекнуть принцу Кремноса, что тот решил что-то спросить совсем не вовремя. — Могу я попросить вас принести мне мяса? Я уже не могу жевать вашу траву, — сказал Мидей. Он не хотел капризничать, но голод он чувствовал сильнее, чем желание не доставлять хлопот евнуху. Что-то внутри него бурлило, требуя удовлетворения, хотя бы в такой мелочи. — Мне надо сопроводить наложников на завтрак, — извинился мальчик-евнух. — Но я сообщу о вашей просьбе Императору… — Не надо Императору, — сразу сдался Мидей, чувствуя нарастающую тоску. Рядом засмеялся дядя Императора, даже не пытаясь спрятать свое веселье. — Сообщи-сообщи, — поддакивал он, весело хохоча. — Хорошо, — непонятно, с кем согласился евнух, но выпрямился и вернулся в строй. Наложники лепетали, ожидая своей очереди отправиться к Фаенону. Все это заставило кремносца закатить глаза и недовольно скрестить руки на груди. — Ревнуешь? — спросил дядя Императора, его глаза блестели от интереса. — Нет, хочу мяса здесь и сейчас, — отрезал Мидей, его голос был наполнен усталостью и скрытой горькой иронией. Он понимал, что это пустая затея, но в этот момент ему нужно было что-то конкретное, что-то осязаемое, что на минуту отвлечет от пустоты в его душе. И мясо, простое мясо, казалось ему единственным спасением от этой душной, насыщенной красками и шумом реальности гаремной жизни, которая лишь напоминала ему о наложнике из его сна. — Оправдывайся! Наложник прошлого Императора вообще был сам по себе самой загадочной личностью гарема. Всегда веселый и какой-то двуличный, хотя не источал ни капли злобы. Мидеймос был искренне рад, что нашел хоть одного человека в Золотом дворце, кто не пытался им манипулировать, а просто искренне смеялся. И принцу Кремноса было все равно, смеялся ли родственник Императора над ним или вместе с ним. Главное, что этот человек, похожий на Фаенона, просто был. — Знаешь, если ты ворвешься в обеденный зал Императора и потребуешь мяса… — То что? — обреченно спросил Мидей, закатывая глаза. Он снова повернулся к группе юношей, которые, казалось, забыли о предстоящем завтраке, увлеченные спорами о чем-то на повышенных тонах. Один из них, с волосами цвета воронова крыла и глазами цвета расплавленного золота, резко выкрикнул что-то, после чего другой, более хрупкий, но с лицом, полным непокорного огня, швырнул в него небольшую фарфоровую статуэтку. Один из евнухов едва увернулся от украшения интерьера и, будто обдумав ситуацию, быстро направился к выходу. Принц Кремноса, глядя на эту сцену, чувствовал прилив тошноты. Не только от голода, но и от всего этого блеска, от напыщенности дворца, от бездушной роскоши, которая его душила. Дядя Императора, наблюдавший за этой сценой, тихо рассмеялся. Его смех был низким и бархатным, как шепот ночного ветра в саду Золотого дворца. — Не волнуйся, — сказал он тихо, словно читая его мысли, — это лишь игра. Игры могут быть красивы, но они никогда не заменяют настоящей жизни. А настоящая жизнь… Она всегда находится за стенами этого крыла. Его слова были просты, но в них скрывалась глубокая правда. Мидеймос вгляделся в лицо дяди Императора, и в его глазах увидел не только мудрость, но и скрытую печаль. Печаль человека, который много видел, много понимал, и который знал, что за блеском и роскошью всегда скрываются боль и одиночество. — Это будет очень забавно! Так что, вперед, молодой человек, — он подтолкнул кремносца и рассмеялся, будто забыв о той серьезности, что показал собеседнику минутой ранее. — Не забудь рассказать, как эти парнишки-курицы закудахтают, когда ты явишься! — Я никуда не пойду, — взвыл принц Кремноса и пихнул мужчину в ответ. Он бы, может, и что хотел сорваться, но опасался встретить Еврипона в зале для трапез. Последние дни Мидей почти не вспоминал об отце, и это искренне его удивляло. В его голове поселились совершенно другие мысли, настолько далекие от мести за Горго, что стыд разливался в груди, спускаясь ниже и сводя солнечное сплетение до леденящего онемения. Фаенон заполнил все его пространство, будто намеренно заставляя Мидеймоса забыть о мести, мысль о которой на секунду показалась тошнотворной и такой неправильной. — Зря, очень зря, — успокоившись, произнес родственник Императора, но кремносец лишь тяжело вздохнул в ответ на это заявление. Через несколько минут вернулся евнух, что сбежал от конфликта наложников. Он нес небольшую тарелку, на которой лежал кусок жареного мяса. Мидей взял его с ненасытным аппетитом, не обращая внимания на удивленные взгляды окружающих. Он откусил кусок, и его лицо преобразилось. Это было не только удовлетворение голода, но и чувство возвращения к себе, к своей настоящей сущности. Простой, добротный обед отрезвил его сильнее, чем все убеждения самого себя в том, что Мидеймос действует неправильно. Его первозадача вновь вернулась в строй, отодвигая на второй план все неясные и не до конца понятные чувства принца Кремноса к Фаенону. Дядя Императора наблюдал за тем, как Мидей задумчиво уплетал кусок мяса, взглядом скользившим по спинам наложников, что покидали главный зал гарема, и спокойная улыбка не сходила с лица наложника, будто он понимал, что происходило в голове кремносца. — Приятного аппетита, — кивнул мужчина и поднялся с софы, расправляя свои одежды. — Возьми хотя бы вилку. Не пугай народ, варвар! — Шпасибо, — вгрызаясь в говяжий стейк, пробормотал Мидеймос, но предложение об использовании столовых приборов проигнорировал. — Удивительно, как быстро исполняются твои желания, не правда ли? — напоследок сказал родственник правителя Эйдеса и, насвистывая незатейливую мелодию, направился к двери, ведущей на выход. — Пойду, растрясу свои старые кости… Принц Кремноса проводил наложника немым взглядом, пережевывая сочный кусок. Мягкое, с хрустящей корочкой, мясо таяло во рту, оставляя после себя насыщенный вкус трав и специй. Забытые ароматы детства, когда он еще был не угрозой престола Еврипона — принцем Кремноса, а всего лишь мальчиком, играющим в небольшом садике у дома матери в каструме, вернулись к нему с неожиданной силой. Вкус возвращал ему утраченную почву под ногами, заземлял, вырывая из омута сомнений и нерешительности. Родственник Императора, наблюдавший за ним у выхода с тихой настороженностью, вновь улыбнулся, будто этому была какая-то причина. Улыбка была не лицемерной, а просто… доброй. Как у старого друга, понимающего без слов. Слишком странным был наложник прошлого Императора, слишком непонятным и чрезмерно веселым. Хотел бы и Мидей быть таким, но его непростая жизнь не позволяла ему ухватить даже толики подобного образа жизни…