Fortis fortuna adiuvat

Зал для пиршеств, окутанный мягким светом множества масляных ламп, представлял собой величественное и одновременно зловещее зрелище. Высокие мраморные колонны, словно древние и надёжные стражи, поддерживали сводчатый потолок, будто мерцающий от света тех самых ламп. Их пламя трепетало, отбрасывая причудливые тени на фрески, что оживали под рыжими всполохами. Каждая колонна была украшена тончайшей изящной резьбой, повествующей о героях и богах, чьи истории эхом отдавались в этих стенах. Сводчатый потолок, подобно небесному полотну, был расписан картинами, где мифические существа и легендарные события оживали в виртуозных мазках, увлекая взгляд в мир грез и фантазий. Под ногами простирался полированный мраморный пол, отражающий свет ламп, будто бесчисленные звезды, упавшие с небес, создавая иллюзию бесконечного пространства. Длинный пиршественный стол, накрытый тяжелой, бархатной тканью, ломился от изобилия, предстающего гостям настоящим гимном щедрости природы, воплощенном в кулинарном искусстве. Жареные фазаны с золотистой корочкой; фаршированные олени, источающие аромат трав и специй; горы сочных фруктов, будто драгоценные камни, и редкие дары моря, сверкающие перламутром, — все это создавало феерию вкусов и ароматов. Запах свежеиспеченного хлеба и пряных оливок смешивался с экзотическими благовониями, наполняя воздух пьянящим дурманом. В центре стола возвышались огромные блюда с рыбой, запеченной в меду и травах, ее чешуя мерцала – казалось, она была усыпана самоцветами. По одну сторону стола, в тени своих мыслей, восседал Император Эйдеса. Его лицо, обрамленное серебром локонов, увенчанных венком, который играл золотом лавра, было величественно. Он был облачен в тогу из небесно-голубого шелка, струящегося, словно вода, и подчеркивающего его царственное достоинство. Взгляд, устремленный вдаль, казалось, проникал сквозь стены зала, позволяя увидеть судьбу своей империи. Лишь изредка он позволял себе отвлечься на звуки пира, на смех и веселье, которые, казалось, доносились до него издалека. На противоположном конце стола, словно дикий зверь, вырвавшийся на свободу, развалился правитель Кремноса. Его манеры были грубы и необузданны. Он хватал рыбу руками, будто боялся, что она исчезнет, и громко хохотал, когда наложницы подносили ему вино. Его тога, сшитая из грубой ткани, пестрела яркими, кричащими узорами, подчеркивающими его варварское происхождение. Он был далек от изысканности и утонченности, скорее, напоминая о воинственном происхождении мужчины. — Где гранатовое вино?! — проревел он, и его голос, полный недовольства, эхом отразился от мраморных стен. Фаенон, сидевший напротив, устало вздохнул. Его глаза, полные неприкрытого пренебрежения, на мгновение закрылись, когда он осознал, насколько оливковая ветвь отличается от самого древа, из которого она произрастает. Сын Еврипона, несмотря на то, что его считали варваром в Эйдесе, был опрятен и сдержан. Фаенон знал, что Мидей, несмотря на свою внешнюю сдержанность, носил в себе бурю. Бурю, взращенную годами унижений и ненависти к отцу, которая так яро отражалась в тяжелом взгляде наследного принца Кремноса. Эта буря могла как разрушить его, так и закалить, превратив в сталь. И правитель, как опытный кузнец, хотел помочь Мидеймосу направить эту энергию в нужное русло, выковать из нее нечто прекрасное, а не позволить ей уничтожить все вокруг, но, видя перед собой Еврипона, Император Эйдеса едва сдерживал свои эмоции под контролем. Мидей был слишком прекрасен, слишком чист для мести этому ублюдку, что пытался себя обожествить в глазах своего народа. Принц был как драгоценный камень, брошенный в грязь, которую после себя оставлял Еврипон. Пока повелитель Эйдеса пытался погасить свою ярость, перед его глазами вспыхнула желанная картина: он, вскочив с места, стремительно пересекает зал, его шаги — отточенные, уверенные. Приближается к Еврипону, его лицо искажено гневом, а руки сжимаются в кулаки. Он хватает тирана за горло, пальцы впиваются в кожу, перекрывая дыхание. Глаза Императора Кремноса расширяются от ужаса, его лицо краснеет, а затем синеет. Фаенон чувствует, как хрустит кость, как жизнь покидает тело этого мерзкого человека. Он отпускает, и бездыханное тело Еврипона падает на пол, словно сломанная кукла. Но это лишь мечта. Фаенон вздохнул, возвращаясь в реальность. Он понимал, что его чувства к Мидею — это нечто хрупкое, требующее защиты, но не подобных действий. И он сделает все, чтобы уберечь эту тонкую ветвь от грубого ветра, который мог бы ее сломать. Вокруг Фаенона закружились экзотические создания из гарема Эйдеса, отвлекая его от навязчивых мыслей о рыжегривом принце. Их движения напоминали танец мотыльков, плененных пламенем масляных ламп, что своим отражением мерцали, словно звезды, упавшие на землю. Туники, сотканные из нитей золота и серебра, обнимали тела мужчин, будто вторая кожа. Тончайшая ткань, словно паутина, лишь намекала на изгибы, дразня взор и будоража воображение. Волосы, водопадом ниспадающие на плечи, были цвета воронова крыла, меди и ночи, искусно уложенные в прически, достойные богов. Орхидеи, словно живые драгоценности, вплетались в локоны, а жемчуг и самоцветы, застывшие слезы луны, мерцали в полумраке. Сандалии из кожи, мягкой, как прикосновение ветра, обвивали их щиколотки, а на запястьях покоились массивные браслеты, инкрустированные рубинами, пылающими, как угли, и сапфирами, глубокими, как морская бездна. Лица, расписанные тончайшими узорами, выражали лишь отстраненное любопытство, будто они были лишь частью тщательно продуманной декорации, призванной подчеркнуть великолепие дворца Эйдеса. Громогласный хохот Еврипона разорвал напряженное безмолвие в зале. Его взгляд, грубый и алчный, заскользил по мужчинам-наложникам. — Этих мальчишек нужно бросать на арену, пусть кровь проливают, а ты их наряжаешь в тряпки и заставляешь скакать перед тобой и под тобой с широко разинутым ртом! — взревел он, смачно причмокнув языком. — Кстати, где же мой… выродок? — О ком ты говоришь? — Император Эйдеса ответил неторопливо, нарочито бархатным, как южная ночь, голосом, но в нем чувствовалась сталь, закаленная в привычном горниле интриг. — О своей плоти и крови! — правитель Кремноса едва ли не отплевался от произнесенных собой слов. Фаенон медленно поднял руку, его пальцы коснулись одного из драгоценных камней, украшающих стол. Движение было исполнено грации и лени, в которой затерялась скрытая сила, готовая вырваться наружу. — Не имею ни малейшего представления, — пророкотал Фаенон, и в его глазах вспыхнул огонь всепоглощающей ярости. — Кто-то воспользовался моим отсутствием в Элизии и похитил наследного принца… Он почти не лгал. Мидеймоса действительно когда-то выкрали из-под носа стражи, которым он приказал охранять принца-заложника, воспользовавшись его отсутствием. Это было так давно, что Фаенон почти забыл, какой путь пришлось пройти Мидеймосу, чтобы приблизиться к этой свинье, что сидела напротив него и с едким смехом спрашивала о своем «выродке». — Гарант нашей дружбы не при тебе? — Еврипон прекрасно знал, что наследный принц давно покинул Золотой дворец, но едва ли подозревал, что Мидеймос сам проложил себе дорогу со дна, чтобы вернуться обратно и отомстить. В груди правителя Эйдеса разлилось теплое чувство гордости и сочувствия. Он презирал Еврипона за его грубость и вульгарность, но в то же время ценил его сына за смелость и прямолинейность, пусть и граничащую с наглостью. Одна кровь, но какая колоссальная разница в отношении. — Брось, Царь, — обращение к повелителю Кремноса Фаенон почти выплюнул, словно яд. От него сквозило неприкрытой прохладой, но в глазах плясали искорки опасности. — Я же знаю, что ты приложил немало усилий, чтобы найти брешь в охране моего дворца… Я из уважения к тебе, дорогой друг, не стану принижать твои старания, — Еврипон хмыкнул, внимательно слушая сладкие изречения Императора Эйдеса, — но не могу не намекнуть на то, что если бы я был против подобных вторжений, ты бы и на шаг не приблизился к Эйдесу… Фаенон нежно провел пальцем по шее одного из танцующих наложников, прикосновение было едва заметным, но достаточно ощутимым, чтобы вызвать легкую дрожь. Он не был жесток ради жестокости, но мог быть коварен, как змея, скрывающаяся в траве. Его власть не нуждалась в демонстрации силы, она просачивалась в каждый уголок его империи, в каждый вздох его подданных. — Императорское Величество Эйдеса хитер, — Еврипон кивнул, но его лицо выдавало бурю негодования, сравнимую с песчаной бурей, бушующей в его родном Кремносе. — Все знает, все предугадывает… Правитель Эйдеса лениво откинулся на спинку трона, инкрустированного слоновой костью и драгоценными камнями. Его улыбка, напоминающая больше голодный оскал, едва ли отражала добродушие Цезаря Элизии и всего Эйдеса, коим он должен был отвечать на все слова Царя. — Не льсти мне, Еврипон. От твоей лести лавр на моей голове вянет, — он щелкнул пальцами, и один из наложников с грацией пантеры поднес ему бокал с темно-красным вином, настоянным на травах, собранных в лунную ночь. Фаенон сделал небольшой глоток, его глаза на мгновение закрылись, словно он погружался в глубины памяти. — Ты слишком много знаешь, мой дорогой друг. А знание — это оружие, которое может как спасти, так и уничтожить. И ты, Еврипон, всегда предпочитал второе. Ты жаждешь власти, как путник жаждет воды в пустыне, но ты не понимаешь, что власть — это не только сила, но и ответственность. Он открыл глаза, и в них отразился отблеск пламени ламп, словно в глубине его души горел неугасимый огонь. — Ты пришел сюда, чтобы найти своего «выродка», как ты его назвал? — Фаенон поставил бокал на стол с тихим звоном. — Ты можешь уйти сейчас, Еврипон, и вернуться в свой Кремнос, потому что ты знаешь, что Мидеймоса здесь нет. Или ты можешь остаться и увидеть, что происходит, когда пытаешься играть с огнем, пытаясь обмануть «друга». Выбор за тобой. — В Эйдесе даже тени не умеют хранить секреты, — Император Кремноса нервно сглотнул, — и ничто не остается незамеченным. Особенно — предательство. Так ты сказал в нашу первую встречу, Фаенон. — Ты слишком хорошо помнишь слова мальчишки, которого даже за правителя не считал, — он расхохотался, совсем не обращая внимания на то, как гулко подхватило его смех пугающее эхо. — Я бы не посмел так подставляться, мой дорогой друг, — Еврипон обвел глазами стол, ища, чем бы заткнуть собственный рот, чтобы не высказать чего-то лишнего. — Мне все равно, где гниет отпрыск Горго, лишь бы не отсвечивал в Кремносе! Мидеймос — смутьян и предатель. Он сеет раздор и подстрекает к бунту своим существованием. Я не могу позволить ему вернуться в Кремнос и разрушить то, что я строил годами. Фаенона тошнило от слов о Мидеймосе, о котором старый безумец распинался, как о чуме, о заразе, но сам он точно понимал, что возвращение блудного не по своей вине сына — это не угроза, а возможность. Возможность избавиться от его гнилой власти, от его тирании, от удушающего безумия, что уже столько лет душили Кремнос. — Боишься потерять власть? — ясные голубые глаза сощурились. Фаенон продолжал давить на слабости старого правителя, наслаждаясь его злобой и растерянностью. — Твоя трусость едва ли отвечает требованиям великого и кровожадного Кремноса. Разве Царь должен так трястись над собственным троном? — Наш разговор начинает меня утомлять, Императорское Величество Эйдеса, — Еврипон почувствовал, как его терпение начинает иссякать. Он знал, что должен оставаться хладнокровным, но слова правителя Эйдеса, как острые иглы, вонзались в его душу. Он не мог позволить себе потерять контроль. — Я ни в чем тебя не обвинял! Так какое право имеешь ты принижать мое величие и власть? — Разве не ты, Царь, пытался унизить меня моими же интересами? — Правитель Эйдеса нарочито нагло прижал к себе мужчину-наложника и поцеловал его жадно, показывая свое пренебрежение к мнению собеседника. Фаенон видел, как Еврипон скривился, стиснув зубы, заставляя себя не отворачиваться от этой сцены. Он знал, что любое проявление слабости только подстегнет собеседника. Внутри него бушевала ярость, но Император Кремноса старался сохранять спокойствие, как будто подобные провокации не могли пробить брешь в его самообладании. Он медленно поднял бокал, чтобы прикрыть лицо, и сделал глоток, пытаясь успокоить дрожь в руках. — Ты играешь с огнем, Фаенон, — произнес Еврипон, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Но помни, что огонь может сжечь не только тех, кто его разжигает, но и тех, кто стоит рядом. Император, не обращая внимания на предупреждение, откинулся на троне, как будто наслаждаясь зрелищем, но наложника не отпустил. Его глаза сверкали, и в них читалось безразличие к судьбе других. Он знал, что его власть непоколебима, и это придавало уверенности. — Ты слишком много говоришь о власти и ответственности, — произнес он с насмешкой. — Но разве ты сам не использовал свои связи, чтобы укрепить собственную позицию? Разве ты не предал тех, кто был тебе верен, ради собственного блага? Еврипон почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он знал, что Император Эйдеса прав, но не мог позволить себе признать это вслух. Вместо этого он попытался сменить тему, чтобы отвлечь Императора от его упреков. — Я пришел не для того, чтобы обсуждать свои ошибки, — сказал правитель Кремноса, стараясь говорить спокойно. — Мой дружеский визит оборачивается совсем не дружескими итогами… Я, Царь Кремноса, преемник раздора Никадора, прибыл в Эйдес, чтобы навестить старого друга и вместе с ним посетить гладиаторские игры Элизии, которые славятся своей кровожадностью! Ходят слухи, что даже фестиваль Кремноса, что величается Кровопролитием, не стоит рядом с жестокостью и жадностью гладиаторов Эйдеса… — Я показал тебе погребальные игры, — расхохотался правитель Эйдеса и крепче прижал к себе наложника, который явно не был рад подобным настроениям своего повелителя. — Так чего еще ты хочешь, Еврипон? Император Кремноса резко поднялся, его лицо сверкало злобой. Рука невольно потянулась к мечу, скрытому в резных ножнах. Но Фаенон спокойно наблюдал за ним, не сводя с него проницательных глаз. Старый Император понял, что любое резкое движение будет ошибкой. Здесь, в Эйдесе, он был беспомощен перед этим молодым, но неимоверно опасным человеком. — Если это все, что ты мог мне показать, то я разочарован, — ярость кипела во взгляде, в голове, в размашистых жестах. Еврипон уступал в красноречии Фаенону, но сдаваться не собирался. За время совместной трапезы Император Эйдеса смог задеть Царя за живое не единожды. И это было унизительно. Никто в Кремносе не смотрел ему в глаза так нагло, никто не говорил с ним так пренебрежительно, никто не тыкал ему в лицо его же ошибками. Правитель воинственной империи не мог не оценить храбрости Фаенона. Еврипон давно признал его равным соперником, но то, что молодой повелитель позволял себе в этом зале для пиршеств, было на грани его терпения. Император Кремноса не понимал за что на него взъелся правитель Эйдеса, но чувствовал что-то личное, и это повышало ставку. — Я раздосадован тем, что не смог впечатлить тебя, Еврипон, — наперекор своим словам, Фаенон лучезарно улыбнулся и, наклонившись ближе к наложнику, что-то прошептал. Молодой красавец энергично закивал, смущаясь, и потянулся за куском рыбы. Он тщательно вычищал кости из белого мяса и разделял его на небольшие кусочки. — Я останусь в Элизии еще на неделю, — кривая ухмылка и резкий тон. Так правитель Кремноса пытался восстановить контроль над ситуацией, с неприкрытой неприязнью наблюдая, как наложник кормил Фаенона рыбой, а тот довольно усмехался и облизывал губы. — Не хочешь показать пример для моих гладиаторов? — тщательно пережевывая пищу, спросил Фаенон. — Мне пригласить в Элизию своих бравых воинов? — Я предложил тебе выйти на арену, как самому кровожадному воину, которого я знаю, а ты говоришь о том, что пригласишь своих щенят? — Еврипон опустился в кресло, заслышав предложение Императора Эйдеса. Плечи мужчины опали, словно у старого, изнуренного пса. Он провел рукой по лицу, снимая маску власти и жестокости, но тут же вернул ее обратно, осознавая, что не время и не место показывать подобную слабость. Еврипон медленно поднялся, его взгляд, казалось, прожигал Фаенона насквозь. В каждом движении чувствовалась сдержанная ярость, готовая в любой момент вырваться наружу. Он обошел стол, приближаясь к Императору Эйдеса, и остановился в нескольких шагах, словно хищник, оценивающий свою добычу. Фаенон же, наблюдая за этой демонстрацией силы, невольно усмехнулся про себя. Его затея, казалось, удалась. Он хотел вывести Еврипона из равновесия, заставить его действовать импульсивно, и, судя по всему, ему это удалось. Теперь оставалось только посмотреть, насколько далеко зайдет правитель Кремноса в своем стремлении доказать свою силу. Он прекрасно понимал, что Еврипон не хочет этой битвы, но гордость и страх потерять лицо перед своими подданными заставляли его идти на поводу у Фаенона. — Не боишься за своих гладиаторов? — с явной угрозой спросил мужчина, возвышающийся над правителем Эйдеса. — Главное, чтобы ты не боялся… — Его взгляд был полон насмешки и вызова. Он ждал, как паук, плетущий свою сеть, наблюдая за тем, как жертва все глубже запутывается в ней. — В кремносском языке не должно быть слова «страх»! — Еврипон резко развернулся и направился к выходу из зала для пиршеств. Его шаги были твердыми и решительными, словно он уже принял окончательное решение. — Если ты желаешь, чтобы я показал свою мощь, то я сделаю это. Но я уверен, что ты не найдешь смертника, который выйдет против меня на песчаную насыпь Колизея… — Царь Кремноса, не оборачиваясь, бросил эту фразу через плечо, словно выплюнул яд. Он знал, что Фаенон наблюдает за ним, и хотел, чтобы тот видел его уверенность, даже если внутри бушевал ураган сомнений. Выйдя из помещения, он почувствовал, как на него обрушивается тяжесть принятого решения. Колизей Элизии… место, где кровь лилась рекой, а смерть была обыденностью. Он, правитель Кремноса, должен будет там сражаться. Не за земли, не за власть, а за свою гордость, за иллюзию непобедимости, которую он так тщательно поддерживал. В коридоре его ждала свита, лица которых были полны тревоги. Они чувствовали напряжение, витавшее в воздухе, и понимали, что что-то произошло. Еврипон не стал объяснять. Он просто отдал приказ готовить его к отъезду. Ему нужно было вернуться в Кремнос, чтобы подготовиться к предстоящему поединку. Не физически — он был в прекрасной форме, — а морально. Ему нужно было найти в себе ту жестокость, ту беспощадность, которые когда-то сделали его правителем. Фаенон же, оставшись один, довольно улыбнулся. Он знал, что Еврипон не сможет отказаться от вызова. Гордость — его слабое место. Но теперь перед ним вставала другая проблема: найти силы, чтобы отпустить Мидеймоса на поединок с правителем Кремноса. Битва должна быть зрелищной, кровавой и запоминающейся, но лишь одна мысль о подобном заставляла сердце Фаенона гулко биться в груди, выдавая его беспокойство. Он подозвал одного из вошедших после ухода Еврипона евнухов и отдал приказ сопроводить наложников обратно. Представление было окончено. Император едва ли не столкнул сидящего на коленях мужчину, который, несмотря на старания и ухаживания, не производил никакого впечатления на Фаенона. — Постой, — приказал он евнуху, — он поел? Ему не надо было уточнять, о ком шла речь. Все в крыле гарема были предупреждены о том, что у них гостит важный для Императора человек, поэтому вся прислуга старалась оказать Мидею любезность. Даже если Мидеймос по-варварски требовал кусок мяса. — Да, Ваше Императорское Величество, — кратко кивнул молодой слуга из крыла наложников. — Хорошо, идите! — Фаенон задумчиво потер переносицу. Мидеймос… Дикий, непредсказуемый, но невероятно сильный и красивый. Его грубая, почти животная привлекательность противоречила изысканности императорского дворца, но именно это и притягивало правителя. Он не испытывал к Мидею обычной императорской похоти — это было нечто большее, нечто… загадочное. Возможно, это была просто игра, опасная игра с огнем, но Фаенон никогда не боялся этой стихии. Мысль о его поединке с правителем Кремноса настойчиво возвращалась. Император представлял себе арену, утопающую в крови, крики толпы, смертельный танец двух воинов. Он понимал, что позволяет рисковать не только жизнью принца Кремноса, но и пророчеством. Победа Мидеймоса могла спровоцировать войну с Кремносом, поражение — унижение и ослабление его собственной власти, изменение его судьбы. Идея пожертвовать кем-то ради достижения своих целей казалась ему иногда неизбежной, но оттого еще более неприятной и колющей грудь. Мидей был неприрученным, диким, выросшим вдали от манящего блеска власти. Дворец был клеткой, хоть и золотой, для такой души. Он уже видел, как кремносец с напряжением смотрит на слуг, как сжимаются его кулаки в момент особого нетерпения. Фаенон почувствовал приступ необычной для него мягкости. Повелитель Эйдеса наполнил чашу вином, его рука слегка дрожала. Как бы ему хотелось сейчас оказаться подле необузданного принца, но приходилось довольствоваться малым — знанием, что с Мидеймосом все хорошо. *** В преддверии ночи, когда солнце, словно раненый зверь, истекало алым маревом, сад, в который по наитию забрел Мидей, купался в багряном свете. Древний, пропитанный шепотом вековых кипарисов и пьянящим дыханием жасмина, он словно утопал в золотистой дымке. Утомленный бременем дня, Мидей присел на обветренную каменную скамью, склонив голову на мраморный оскал льва. Тяжелые веки сомкнулись, и сон нахлынул внезапно, словно теплая морская волна. Сначала — лишь вспышки яркого, слепящего красного, расцветающие за сомкнутыми веками, словно кровь, пролитая на бледный холст заката. Затем — звуки, резкие, как удар кнута, пронзительные крики на кремносском наречии, языке, погребенном в глубинах памяти, но теперь разрывающем сон на мириады осколков. Тысячи голосов, сливаясь в жуткую какофонию, твердили одно и то же: — В кремносском языке не должно быть слова «страх», — эта фраза, словно проклятие, эхом отдавалась в лабиринтах его сознания, переплетаясь с грохотом битв, предсмертными стонами и горькими рыданиями. И вдруг — тишина. Алые пятна угасли, крики затихли, оставив лишь гнетущую, всепоглощающую пустоту. Мидей распахнул глаза. Мир вокруг был залит призрачным, серебристым светом луны. Тишина давила на барабанные перепонки, напоминала тяжелый саван. И в этой мертвенной тишине он услышал их — тяжелые, размеренные шаги. А затем — знакомое, щемящее сердце женское пение. Мидеймос зажмурился, судорожно сжимая в ладони платок — маленький оберег, дар материнской любви. — Сын Горго! — прозвучал голос, близкий, но неуловимый. Он огляделся, пытаясь различить говорящую в полумраке. Из густой тени медленно, словно сотканная из лунного света, возникла женщина. На ней были латы Эгиды, не грубые, не воинственные, а изящные, почти неземные. Золото мерцало серебристым отблеском в лунном сиянии. Нагрудник украшали рельефные изображения крылатых богинь, а на плечах сверкали перья, напоминающие оперение грозового орла. Шлем с открытым лицом прикрывал лишь макушку, а поверх лат был накинут плащ из бархата цвета того самого заката, который увидел Мидей перед тем, как заснуть. Перехваченный тонким, почти невидимым поясом из серебра плащ едва развевался, хотя принц Кремноса не чувствовал ветра, который бы мог его колыхать. Родное лицо, озаренное лунным светом, было нежным, и на губах играла тихая, загадочная улыбка. — Мама… — он не был удивлен, но был поражен красотой, которую помнил по сей день. — Мидеймос, сын мой! — произнеся это, Горго сорвалась на бег, словно желая преодолеть невидимую преграду, отделяющую ее от родной крови. Ее поступь была легкой, почти бесшумной, как у лани, скользящей по лесной чаще. Лунный свет играл в ее волосах, превращая их в медный водопад. Она приближалась, и Мидей чувствовал, как в его груди разгорается пламя надежды, тепло, которое он давно позабыл. Но что-то было не так. В ее глазах, обычно полных материнской любви, плескалась печаль, бездонная, как ночное небо. И в ее улыбке, такой знакомой и родной, таилась тень скорби. Когда она приблизилась, он увидел, что ее руки, протянутые к нему, не касаются его. Они проходили сквозь него, словно он был призраком, а она — живой. — Мама, я здесь! — воскликнул он, пытаясь коснуться ее, обнять, почувствовать тепло ее тела. Но его руки встретили лишь холодный лунный свет. — Мидеймос, — прошептала она, и ее голос звучал как эхо далекого колокола, — ты должен помнить. Ты должен помнить все. И в этот момент словно пелена спала с его глаз. Он вспомнил. Вспомнил крики, кровь, огонь. Вспомнил предательство и смерть. Вспомнил, как его мир рухнул в одно мгновение. Даже в этом желанном сне Мидей видел лишь нежеланное прошлое. — Я помню, мама, — прошептал он, и слезы потекли по его щекам. — Я помню все. Горго остановилась, и ее лицо исказилось от боли. — Тогда ты знаешь, что должен сделать, — сказала она. — Ты должен отомстить. И с этими словами она начала растворяться в лунном свете, словно сон, ускользающий из памяти. Ее голос становился все тише и тише, пока не превратился в шепот ветра. — На прощание, сын мой, я хочу… — Мидеймос почти не слышал ее слов, но пытался понять едва различимые слова, — сказать… слова твоего отца… лишь бой решает, кто достоин трона… И затем она исчезла, оставив его одного в мертвой тишине под призрачным светом луны с пламенем мести, горящим в его сердце. Теперь он знал, что должен сделать. Он должен был отомстить за смерть матери, за разрушенный дом, за украденное будущее. Он поднялся, ноги, казалось, приросли к земле, но воля, проснувшаяся в нем, была сильнее. Платок, оберег матери, все еще сжимался в его руке. Он поднес его к лицу, вдохнул слабый, едва уловимый аромат — запах ее покоев, запах дома, запах утраченного рая. Этот неясный запах стал его якорем, его связью с прошлым, его клятвой. Мидеймос разжал ладонь и посмотрел на платок в лунном свете. Тонкая ткань казалась сотканной из слез и надежды. Он бережно сложил его и спрятал в крое своего хитона, ближе к сердцу. Это было знамя его мести, символ долга. Он огляделся. Вокруг простиралась выжженная земля, усеянная обломками и пеплом. Луна, словно свидетельница трагедии, безмолвно взирала на руины. Но даже в этом хаосе, в этой мертвой тишине он чувствовал жизнь. Жизнь, требующую возмездия. *** Солнечный луч, пробившись сквозь резные листья виноградной лозы, упал на лицо Мидея, выхватив из сна. — Мидейчик! Просыпайся, Аглая ждет… — нежный, но настойчивый голос Трибби коснулся его уха. Он резко распахнул глаза и удивленно осмотрелся, не понимая, как оказался в саду. — Трибби? — приходя в себя, спросил принц Кремноса и лениво потянулся, сладко зевнул, ощущая на коже еще остатки ночной прохлады сада. Мир вокруг медленно обретал краски: шум цикад, аромат жасмина и легкий запах влажной земли. — Поспешим! У Аглаи есть новости, Мидейчик! — быстро щебетала Дева Янусополиса и тянула кремносца, пытаясь поднять его со скамьи, где он провел ночь. Мидеймос не сопротивлялся, послушно вставая с неудобного места ночлежки. Вместе они поспешили выйти из сада, он — завороженный, она — легкая, как весенний ветерок. Оракул вела его, словно нить Ариадны, а принц Кремноса, чье сердце сковал ледяной гнев, едва замечал дорогу. В памяти Мидея еще жил ночной визит — образ матери, величественной Горго, истинной правительницы Кремноса, чью жизнь оборвал Еврипон. «Скоро, — шептал он про себя, — скоро придет время расплаты. Скоро все будут отомщены». Через какое-то время они достигли небольшого зала, в центре которого на низких мраморных скамьях расположились Анаксагор с видом человека, изнывающего от скуки, его жена Аглая и две сестры Трибиос. Трибби, подтолкнув принца вперед, направилась к ним. Мидей, словно очнувшись от забытья, окинул взглядом всех присутствующих и остановил взор на сестрах-провидицах. Они были как две капли воды похожи друг на друга: тонкие, бледные, с большими, испуганными глазами, обрамленными темными кругами. Казалось, они не спали уже несколько ночей. Их платья, обычно светлые и нарядные, сейчас были тусклыми и помятыми, словно отражали внутреннее состояние девушек. — Раз уж почти все собрались, — начала Принцесса Охемы, важно поднимаясь со скамьи, — я предлагаю обсудить причину, почему я попросила вас о встрече! Мидеймос, словно зачарованный, кивнул в знак согласия, стараясь не упустить ни единого слова. Его взгляд, до этого блуждавший по залу, теперь был прикован к Аглае. В ее голосе чувствовалась сталь, скрытая под бархатистой маской светской дамы. — Я хочу посмотреть предсказание сестер Трибиос! — заявила принцесса, обводя взглядом присутствующих. Она грациозно вытянула руку, указывая на перепуганных провидиц. Ее тон не допускал возражений, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Ты не имеешь права просить о таком! — резко возразила Триннона. Ее голос, обычно тихий и робкий, сейчас звучал неожиданно твердо. Она вскочила со скамьи, ее бледное лицо покрылось красными пятнами. Вторая сестра, Трианна, испуганно вцепилась в ее руку, пытаясь усадить обратно. — От этого зависит жизнь правителя Империи! — парировала Аглая, ее голос стал ледяным. — Или ты предпочитаешь, чтобы он погиб, а вместе с ним и весь Эйдес? Триннона замерла, словно получив удар. Ее решимость пошатнулась. Она опустила взгляд, кусая губы. — Это… это личное пророчество, — прошептала она, глядя на сестру. — Предсказание о жизни правителя… Если Фаенон узнает о подобном вторжении, то нас ждут неприятные последствия. — Последствия будут куда хуже, если мы будем бездействовать! — настаивала Аглая. — Мы должны знать, что его ждет, чтобы попытаться это предотвратить. Анаксагор, до этого безучастно наблюдавший за происходящим, наконец подал голос. — Ты уверена в необходимости этого шага? — спросил он, нахмурив брови. — Я не верю в предсказания и судьбу, но, тем не менее… — Я уверена, Анаксагор, — тут же парировала Аглая, не отводя взгляда от Тринноны. — У нас нет другого выбора. Триннона, почувствовав на себе тяжелый взгляд принцессы Охемы, глубоко вздохнула. — Хорошо, — прошептала она, — но я не могу гарантировать, что увиденное вам понравится. И помните, что знание — это бремя, которое может сломать даже самого сильного человека. Мидеймос, затаив дыхание, наблюдал за разворачивающейся драмой. Он чувствовал, как напряжение в зале сгущается, словно перед грозой. Слова Тринноны эхом отдавались в его голове, напоминая о том, как Трибби заглянула за завесу его будущего, предрекая то, что наследный принц Кремноса погубит Императора Эйдеса. Трибби, подошедшая к Мидею, незаметно коснулась его руки, словно пытаясь успокоить. Он благодарно кивнул ей, стараясь сохранить невозмутимый вид, хотя внутри бушевал вихрь противоречивых чувств. — Мы готовы принять любое знание, каким бы оно ни было, — твердо произнесла Аглая, обращаясь к Тринноне. — Главное, чтобы у нас был шанс спасти Империю. — Ты хочешь спасти Фаенона, так зачем сладко поешь об Империи? — вклинился Анаксагор, поправляя повязку на глазу. Он выглядел самым расслабленным в зале, словно его и вовсе не интересовала судьба ни Эйдеса, ни его правителя. Триннона с помощью сестры медленно поднялась со скамьи. Ее движения были скованными, словно она несла на себе непосильную ношу. Она подошла к небольшому столику, стоявшему в углу зала, и достала из него несколько старинных свитков, исписанных непонятными символами. — Для предсказания нам понадобится присутствие человека, судьбу которого мы будем читать, — произнесла она, не поднимая глаз. Аглая на мгновение задумалась, а затем с миловидной улыбкой, которая совсем ей не шла, посмотрела на Мидеймоса, что так хотел остаться незамеченным. — Вот, — сказала она, указывая рукой на кремносца. — Он же должен поднять меч над головой Фаенона… Мидеймос почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Воздух вокруг него словно стал плотнее, тяжелее. Он не мог отвести взгляда от сестер Трибиос, чьи лица становились все бледнее и напряженнее. Принц Кремноса знал, что Аглая подставила его, использовала, чтобы манипулировать ситуацией. Но сейчас сопротивление было бессмысленно. Кремносец медленно подошел к Тринноне, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Взор Анаксагора был особенно пронзительным, словно тот видел его насквозь. Трибби, казалось, хотела остановить Мидея, но он лишь покачал головой, давая понять, что это — его выбор. Оракул, не поднимая глаз, указала на стул, стоявший перед столиком. Мидеймос сел, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь одежду, которая еще не до конца просохла от утренней росы. Она разложила перед ним свитки, испещренные знаками, которые казались ему одновременно знакомыми и совершенно чужими. — Просто закрой глаза, — прошептала Триннона, ее голос был едва слышен. Мидеймос послушно исполнил просьбу, пытаясь очистить разум от страха и сомнений. Он представил себе Фаенона, его лицо, его голос, его силу. Он вспомнил Кремнос, его родные горы, его народ, его долг. Он попытался увидеть свою судьбу, но видел лишь туман, сквозь который пробивались вспышки меча и отблески пламени. Триннона начала читать. Ее голос, сначала тихий и неуверенный, постепенно становился громче и сильнее. Слова, произносимые ею на древнем языке, казались вибрирующими в воздухе, проникающими в самую суть его существа. Трибби присоединилась к ней, и их голоса слились в единый, завораживающий хор. Принц чувствовал, как его сознание расширяется, как он выходит за пределы своего тела и времени. Он видел картины прошлого, настоящего и будущего, переплетающиеся в сложный узор. Он видел рождение Фаенона, его восхождение к власти, его жестокость и его страхи. Было странно, немного некомфортно, будто девы Янусополиса проникли через Мидея в жизнь Фаенона, а он был лишь случайным зрителем, который не должен был видеть всего этого. Он больше не был просто наблюдателем, отстраненным созерцателем чужой судьбы. Принц Кремноса чувствовал Императора. Ярость, клокотавшую в его груди при воспоминании о родителях, страх, ледяным когтем сжимавший сердце перед лицом неизбежности, и даже мимолетные проблески нежности, которые Фаенон так тщательно скрывал от мира. Это было похоже на погружение в ледяную воду, когда дыхание перехватывает, а тело немеет. Но вместо холода Мидей ощущал обжигающий жар чужих эмоций, их вес, их плотность. Он видел мир глазами Фаенона, чувствовал тяжесть лавра на его голове, ощущал вкус пепла на языке после каждой пролитой крови. С каждой их встречей, с каждым взглядом, брошенным украдкой, с каждым словом, произнесенным вполголоса нити их жизней сплетались все туже, образуя сложный, причудливый узел. Мидеймос чувствовал, как эта связь крепнет, как она проникает в самые глубины его существа, меняя принца, перекраивая его душу. И, вопреки всему, его это не пугало. В этом странном единении он находил что-то завораживающее, что-то, что манило его, как мотылька на пламя. И вдруг он увидел себя, стоящего над тенью Императора с мечом в руке, но, будто не понимал, что произойдет дальше. Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Мидеймос резко распахнул глаза, чувствуя себя выжатым, словно лимон. Его спутницы, Триннона и Трибби, тяжело дышали, их лица блестели от пота, словно после изнурительной тренировки. Трианна осталась стоять в стороне, будто боялась заглядывать в прошлое, надеясь, что сестры справились и без нее. — Что ты увидел? — нетерпеливо прозвучал голос Принцессы Охемы, ее обычно спокойные глаза горели тревогой. Но прежде чем Мидеймос успел ответить, в помещение ворвался Фаенон. Его лицо было искажено гневом, а в голосе звучала неприкрытая угроза. — Что вы тут устроили?! — прорычал он, и все взгляды немедленно обратились к нему. Триннона молчала, опустив взгляд. В ее глазах мелькнуло сочувствие, адресованное Императору Эйдеса, словно она знала что-то, что было скрыто от остальных. Трибби, напротив, сделала шаг вперед и взяла Фаенона за руку, пытаясь успокоить его своим прикосновением. Ее ладонь была теплой и успокаивающей, контрастируя с ледяным холодом, который, казалось, исходил от правителя. Напряжение в комнате сгустилось, словно перед грозой, предвещая неминуемый взрыв. Мужчина вырвал руку из хватки провидицы, словно ее прикосновение обожгло его. — Не трогай меня! — рявкнул он, его взгляд метнулся к принцу Кремноса, словно он был главным виновником его ярости. — Что это было? — Фаенон, успокойся, — Аглая нахмурилась. — Как я могу успокоиться, когда… — Фаенон резко перебил Принцессу Охемы, его голос дрожал от гнева и страха, — когда чувствовал его, как себя! — Он сделал шаг к Мидеймосу, его кулаки сжались. Мидеймос, все еще ощущавший отголоски видения, поднял руки в примирительном жесте. Не дожидаясь ответа, Император стремительно пересек комнату и, к всеобщему изумлению, не ударил кремносца, а заключил его в отчаянные объятия. Это было не объятие друга, не жест поддержки, а, скорее, попытка укрыть, спрятать и защитить. Он прижал Мидея к себе так сильно, что тот едва мог дышать, словно хотел впитать его в себя, сделать своей частью, чтобы никто и ничто не могло до него добраться. — С остальными поговорим позже, — уже беззлобно проворчал правитель Эйдеса, утыкаясь носом куда-то в область плеча мужчины. В этот момент гнев Фаенона окончательно испарился, оставив лишь леденящий душу страх. Страх потери, страх неизвестности, страх перед тем, что он только что почувствовал — связь, такую сильную и пугающую, что она словно вырвала его из реальности. — Уходите! — рыкнул мужчина. Он не мог понять, почему именно с этим человеком он ощущал такую силу, такую неукротимую потребность прижать его к себе и не отпускать. Не знал, за что его каменное сердце выбрало Мидеймоса, но сопротивляться не мог. Внутри Фаенона разгорался огонь — смесь страха потерять и желания защитить, которая грела его грудь, словно пламя, разгорающееся в холодной ночи. Он ощущал тепло тела принца, его дыхание, его пульс — все это было для него как маяк, как последний оплот спокойствия в мире, полном хаоса и неопределенности. — Фаенон! — отчаянный крик Аглаи эхом прокатился по залу, сотрясая тишину, воцарившуюся после внезапного припадка Императора. — Мы должны знать, что произойдет в будущем! Я прошу тебя… С трудом придя в себя, Фаенон отстранился от Мидея, размыкая объятия, которые, казалось, сковали его в ледяной хватке. — Триннона, расскажешь нам все, что видела, но не здесь, — произнес он, вытирая выступивший на лбу пот. Его взгляд скользнул по лицам присутствующих, и в нем мелькнула тень тревоги. Он выпрямился, стараясь вернуть себе императорское величие, и жестом указал на дверь. Триннона, бледная как полотно, кивнула и, не поднимая глаз, направилась к выходу. Трианна последовала за ней, положив руку сестре на плечо в знак поддержки. Трибби, переминаясь с ноги на ногу, поплелась следом, оглядываясь на Императора с нескрываемым беспокойством. Аглая, бросив на Фаенона последний, полный мольбы взгляд, подтолкнула Мидея к двери, и они вместе покинули небольшой зал, оставив после себя лишь гнетущую тишину. — Анаксагор, останься, — голос Императора прозвучал резко и властно. Он обвел взглядом оставшихся, словно отсекая их от себя. — И зачем я только ввязался в это? — пробормотал он себе под нос, но остался стоять на месте, с покорностью ожидая, когда дверь за последним уходящим захлопнется и оставит его наедине с Фаеноном. Дверь с тихим щелчком закрылась, отрезая мужчин от остального мира. Император тяжело опустился рядом с ученым на скамью. Он потер виски, словно пытаясь унять пульсирующую боль. — Анаксагор, ты единственный, кому я могу доверять в этом вопросе, — начал правитель Эйдеса, его голос звучал устало и хрипло. — Я откладывал этот разговор так долго, как только мог… Претор Сената подсел ближе, его взгляд был серьезен и сосредоточен. — Ваше Величество, вы знаете, что я всегда к вашим услугам, — голос Анаксагора звучал привычно саркастично, разряжая напряженную обстановку. Фаенон устало кивнул, его взгляд был устремлен в никуда, словно Император пытался собраться с мыслями. — Прости меня, — тихо сказал правитель Эйдеса и положил голову на плечо Анаксы. Тяжелая тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим дыханием мужчин. Фаенон казался сломленным, тень былой властности и силы едва угадывалась в его поникшей фигуре. Претор Сената оставался невозмутимым, словно статуя из черного мрамора, хотя в глубине его единственного глаза мелькнула искра беспокойства. — Начинается, — саркастично проблеял Анаксагор и закатил глаза, чувствуя, как привычная маска цинизма трещит под напором надвигающейся бури. — Послушай меня! Если я… Когда я умру, позаботься об Аглае, — Слова Фаенона, тихие и полные отчаяния, резали слух. — Она моя супруга. Ты уверен, что это корректная просьба? — ответил Анаксагор, стараясь сохранить холодный тон, но в его глазу мелькнула искорка беспокойства. — И проследи, чтобы у Мидеймоса все было хорошо. Знаю, тебе вряд ли есть дело до простых смертных, но об этом прошу я, — продолжал Император, не обращая внимания на реакцию Претора. Он знал, что его слова могут показаться неуместными, но в этот момент, когда тень смерти уже начинала окутывать его, он не мог позволить себе оставаться равнодушным к судьбам тех, кто останется после него. Для Анаксагора просьба о заботе об Аглае, его супруге, была не просто странной, она была кощунственной. Их брак был политическим, холодным, лишенным всякой теплоты. Но даже он, закоренелый скептик, понимал, что в этой просьбе кроется нечто большее, чем просто забота о будущем. Просьба о Мидеймосе, этом наглом принце Кремноса, была еще более неожиданной. Что связывало Императора с этим человеком? Неужели… Нет, Анаксагор всегда считал Фаенона выше мирских забот, погруженным в государственные дела и философские размышления. — Как Император? Или как… — вопрос застрял в горле, не решаясь вырваться наружу. Он знал, что Фаенон не потерпит сантиментов, не позволит себе проявить слабость. — Анаксагор… — ученый терпеливо молчал, ожидая продолжения. Он знал, что Император сейчас был уязвим, что его слова — это крик души, последняя надежда. Но он также знал, что не позволит себе поддаться эмоциям, не позволит себе забыть о своем долге перед Эйдесом. — Я знаю все, что ты скажешь. Фаенон, я уверен, что никогда не любил. Это ниже моего достоинства ученого — размениваться на чувства. Все в порядке. То, что было между нами… — слова Анаксы звучали как попытка защитить себя, но в них уже не было той уверенности, что раньше. — Нет, Анаксагор, не начинай. Ты никогда не любил меня — это правда. Но не думай, что я не помню, как ты в детстве был готов пойти на все ради одной златокудрой принцессы, которая явно не замечала маленького прихвостня придворного ученого. Воспоминания о том времени, когда они были детьми, словно вспышки света, пронзали мрак настоящего. Анаксагор с его неукротимым стремлением к знаниям всегда был в тени, но в его сердце горела искра, которую никто не мог потушить. Он помнил, как с замиранием сердца наблюдал за Аглаей, когда она смеялась, как солнечные лучи играли в ее золотистых волосах и как он мечтал о том, чтобы однажды стать для нее чем-то большим, чем просто тенью. — О чем ты? — прохрипел Претор Сената, чувствуя, как маска невозмутимости сползает с его лица. Он попытался единственный раз в жизни состроить из себя последнего дурака, надеясь, что Фаенон закроет эту тему, но его старания не оценили. Даже не придали им большого значения. — О, Великий ученый Рощи Муз, я хочу напомнить тебе о том злополучном дне, когда ты потерял свой глаз… Анаксагор похолодел. Эти воспоминания были погребены глубоко в его памяти, запечатаны печатью стыда и боли. Он всегда старался забыть о том маленьком, наивном мальчике, который был готов на все ради улыбки Аглаи. Воспоминания хлынули на него, словно ледяная вода. Он помнил все: страх, боль, отчаяние и, самое главное, — безграничную любовь к слепой Принцессе Охемы. Любовь, которую он похоронил глубоко в себе, любовь, которая отравила его жизнь. Анаксагор молчал, не зная, что сказать. Он был разоблачен, его тщательно выстроенный мир рухнул в одно мгновение. Фаенон видел его насквозь, видел его слабости и его тайные желания, которые сам ученый уже давно не замечал. — Зачем ты это говоришь? — наконец спросил он, чувствуя, как в его голосе дрожит неуверенность. В тишине воспоминаний Анаксагор вновь оказался на том далеком дне, когда детство обернулось неожиданной болью. Он был прилежным учеником, внимательным и усердным, но в тот раз, устав от строгих наставлений, тайком покинул урок и направился во внутренний двор дворца Охемы. Там, среди смеха и беззаботных голосов, играли дети. В центре их забавы стояла слепая принцесса Аглая — робкая и застенчивая, но все же согласившаяся принять участие в игре «сбей яблоко». Добровольца не нашлось, и дети, смеясь и подбадривая друг друга, затащили в эту игру Анаксу. Он встал у дерева с яблоком, аккуратно помещенным на его макушку, и чувствовал, как его сердце стучит в унисон с нарастающим волнением вокруг. Ребята ехидно подсказывали Аглае, куда целиться, а она, сосредоточившись, медленно двигала острием стрелы, натягивая тетиву. Ее лицо было сосредоточенным, и в этот момент он увидел в ней наивную девочку, что была готова на отчаянные шаги ради завоевания всеобщего внимания. И на краткую долю секунды Анаксагор испугался, но даже не попытался отойти или уклониться от блестящего наконечника стрелы, который Аглая игриво направляла, выбирая траекторию, что ей советовали дети. Она выстрелила, и в этот миг время словно замерло. Стрела, пронзая воздух, попала в яблоко, и в воздухе повисло напряжение. Дети заверещали в ужасе, а кто-то закричал от ликования, но только Анаксагор почувствовал дикую боль, пронизывающую его глаз. Он не мог поверить, что это произошло. — Ты попала, — прошипел он, сжимая зубы, глотая слезы боли, чувствуя, как теряет сознание. Его мир погрузился в темноту, и он не мог понять, что произошло. Аглая, с ее слепотой и невинностью, стала причиной его страданий. В тот момент, когда он упал, он понял, что между ними навсегда перечеркнута граница, знак равенства между именем принцессы и понятием дружбы. Спустя годы, уже будучи ученым, Анаксагор нашел в себе силы осознать, что Аглая была лишь ребенком, а он слишком сильно желал ее внимания, за что и поплатился. Взамен на свою слепоту, он подарил ей зрение, найдя способ воздействовать на ее ничего невидящие глаза. А потом… Принцесса Охемы оказалась в Эйдесе. — Анаксагор! — позвал его Фаенон, слегка толкая в бок. — Я тебя прекрасно слышу, — сглотнув вязкую слюну, ответил Претор. — Это все, о чем ты хотел поговорить? — Нет, — легкая улыбка расцвела на губах Императора. — Знаешь, когда меня не будет… Увези Аглаю в Рощу Муз, поселитесь там и заведите детей, иначе зачем я столько старался, чтобы свести вас? — То есть секс со мной ты называешь сводничеством? — Анаксагор расхохотался, забыв о тяжести на сердце от детских воспоминаний. — Прости, Мое Императорское Величество, но ты, кажется, слегка не понимаешь значения слова «свести». — Я отвлекал твою бдительность, Анаксагор! — Ты отвлекал мою бдительность, — повторил он, подмигнув. — Но не забывай, что я не просто философ, а еще и наблюдатель. Я вижу больше, чем ты думаешь. Император, слегка нахмурив брови, наклонился вперед, словно пытаясь уловить суть слов своего собеседника. — И что же ты увидел, умнейший из умных? — В его голосе послышалась нотка игривости. Претор, почувствовав, что разговор принимает интересный оборот, ответил с легкой усмешкой: — Не с тем заигрываешь, Фаенон, — он поднялся со скамьи и отряхнул невидимую пыль со своей белоснежной тоги, расправив ее складки. — И ты не умрешь… — Если все-таки я погибну, то завещаю свое тело науке, — правитель Эйдеса произнес это так легко и спокойно, зная, что Анаксагор отреагирует правильно. — Не хочу ни гнить в земле, ни гореть в огне… — Всегда знал, что у тебя есть вкус! — Претор Сената, с легким поклоном, протянул свою руку Императору, сидящему на скамье, словно приглашая его в мир, где наука и власть могли бы соединиться в едином порыве. Фаенон с задумчивым выражением лица принял это предложение, и вместе они направились к выходу из зала. Коридор, освещенный мягким светом, казался бесконечным, но в его конце уже ожидали Аглая и Мидеймос. Их фигуры выделялись на фоне холодного камня, словно два ярких пятна в сером мире. Трибиос, почувствовав напряжение в воздухе, удалились, оставив за собой лишь легкий шорох своих одежд, когда разговор о предсказании, словно тень, покинул пространство. Мидей, стоя в ожидании, хмуро наблюдал за сомкнутыми руками Анаксагора и Фаенона, которые выходили из зала. Его охватывали волны раздражающего жара, что вынуждали дышать чаще. — Мы можем ему не говорить о пророчестве? — с легкой улыбкой спросила Аглая у принца Кремноса, прерывая его молчаливую попытку уничтожить взглядом ученого, что так вальяжно шел и улыбался исключительно Императору. — Как хочешь, — буркнул Мидеймос и отвернулся. — Я не видел лица Императора, как и девы Янусополиса, но это не значит, что у меня нет желания проткнуть вашего правителя. Это лишь призрачный шанс на то, что предсказание вовсе не о Фаеноне, но спроси себя, почему тогда эту судьбу напророчили ему? — Не ревнуй, — Принцесса Охемы заливисто рассмеялась, похлопывая собеседника по плечу. — У них сложные отношения. Даже я не могу понять, как два таких разных человека однажды сошлись… — Кто тут ревнует? — он закатил глаза, буквально прорычав этот вопрос. — Я бы на твоем месте, Мидеймос, наслаждалась оставшимся с ним временем, если твои слова правда, — ноги сами ее понесли навстречу мужчинам. — Но я буду настаивать на том, что этот исход предназначается не Фаенону! — обернувшись, она выкрикнула это во весь голос, словно бросая вызов судьбе. В ее голосе звучала надежда, подкрепленная тем, что девы Янусополиса не увидели в пророчестве образа Фаенона. Анаксагор, услышав ее слова, остановился, нахмурив брови. Император же лишь усмехнулся, продолжая идти вперед. — Женщина, не стоит так кричать, — мягко упрекнул ее Анаксагор. — Ты привлекаешь ненужное внимание. — Я просто выражаю свое мнение, мужчина, — пожала плечами Аглая, лукаво улыбаясь. Фаенон, не обращая внимания на перепалку супругов, сосредоточенно смотрел на кремносца, который оставался в стороне от их неожиданно шумной компании. Он изучал его, словно искал в его глазах ответ на вопрос, который мучил его самого. Ему было необходимо понять, чувствовал ли принц Кремноса то же самое, что и он, когда Трибиос пытались заглянуть в будущее. Мидеймос же ощущал, как его сердце бешено колотится в груди. В этот момент он понял, что больше не может оставаться в тени своих мыслей. Он должен был высказать все, что у него на душе, даже если это означало отложить на второй план свою первоначальную цель. Но Император, словно намеренно, прошел мимо, не замечая, что Мидей уже открыл рот, готовясь произнести нечто важное. Фаенон не мог позволить себе отвлекать принца Кремноса своими чувствами, которые могли сбить его с толку. Месть, к которой он стремился так долго, не могла быть затуманена ничем, особенно после того, как Еврипон согласился на бой. — Готовься, Бессмертный. Ты выйдешь на арену против своего отца… — прошептал он, остановившись чуть позади Мидеймоса. Он боялся увидеть на его лице предвкушение и радость, которые были посвящены вовсе не ему. Принц Кремноса, не в силах сдержать волнения, почувствовал, как его тело напряглось, словно натянутая струна. Мысль о предстоящем поединке с Еврипоном, о том, что он выполнит нарекание матери, захватила его разум безумной тревогой, смешанной с какой-то болезненно-приятной радостью. Он знал, что это не просто бой — это возможность разорвать цепи, которые связывали его с прошлым, с тем, что считал своим долгом. — Через неделю, гладиатор, — Фаенон усмехнулся, его голос звучал как приговор. Кремносец почувствовал, как холодный пот выступил на его лбу. Он знал, что это время не для размышлений, а для подготовки. И откладывать тренировки нельзя. Мидеймос слишком давно не держал в руках ни пиллум, ни гладиус, ни даже шамшир. Принц почти забыл, каково это — рубить и разрезать воздух, не то, что врагов. Внутри него разгорелась борьба. С одной стороны, желание отомстить. С другой — любовь. Именно так Мидей охарактеризовал чувство, которое он испытывал к Императору Эйдеса. После того, как девы Янусополиса влезли в его голову, он, наконец, смог целостно собрать все свои оскольчатые чувства, что в каждом воспоминании о Фаеноне болезненно впивались в его сердце и разум. Он стиснул зубы, пытаясь унять дрожь. Нужно было отбросить сомнения, заглушить внутренний голос, шепчущий о любви и прощении. Сейчас он — воин, инструмент мести родного, но погибшего Каструма, и должен действовать соответственно. Мидеймос слышал, как правитель Эйдеса удалялся, а вместе с его уходом тело кремносца покидало и разъедающее внутренности чувство, что просилось наружу…