Fortis fortuna adiuvat

В самом сердце Золотого дворца, где мраморные статуи дремлют в тени кипарисов, а фонтаны шепчут истории веков, раскинулся необъемлемый сад. Среди одичавших роз и оплетенных плющом колонн время словно замедлило свой бег. Забытый богами и людьми, этот уголок стал ареной для двух воинов, чьи клинки из дерева рассекали тишину звуками тупых ударов друг о друга. Мидеймос стоял под палящим солнцем, словно высеченный из бронзы, ожидая нового выпада противника. Его тога, простая и выцветшая до оттенка охры, показывала непритязательность мужчины, то, что мастерство принц Кремноса ценил больше, чем внешний лоск. Казавшиеся золотистыми под лучами солнца густые волосы, обычно распущенные и растрепанные, сейчас были собраны в небрежный хвост, позволяя прядям выбиваться и обрамлять его довольное лицо. Мидей опустил взгляд на свои руки. Слишком давно они не чувствовали тяжести оружия. Огрубевшие ладони, когда-то испещренные мозолями от рукояти меча и древка копья, теперь были гладкими, почти нежными. Время залечило не только раны, но даже память о них. Кремносец слишком расслабился, купаясь в теплых лучах солнца в Золотом дворце. Слишком легко забыл о том, что судьба отправляла его на верную смерть не раз и не два под палящим золотым диском, который не шел ни в одно сравнение с небесным ярилом, что мягко озаряло Эйдес. Солнце, восходящее над Элизией, было не в пример добрее и мудрее, чем палящее светило, которое, казалось, искало лишь жертву в Колизее. Уже пять дней он тренировался, не давая себе ни минуты передышки. Деревянный меч свистел в воздухе, рассекая тишину тренировочного двора. Мидеймос вкладывал в каждый удар всю свою ярость, всю свою решимость. Иногда он откладывал меч и брал в руки длинное копье, ощущая, как забытая сила просыпается в его плечах. Он не знал наверняка, какое оружие ему достанется в тот самый, главный бой его жизни. Арена… Одно это слово вызывало у него дрожь предвкушения и отвращения. Там, под палящим солнцем, в окружении ревущей толпы, выбирать не приходилось. Распорядители, словно бездушные кукловоды, решали судьбы гладиаторов. Они, не глядя, вкладывали в дрожащие руки меч, короткий и бесполезный, или тяжелый топор, требующий не только силы, но и опыта. Они отдавали приказы, кому идти на смерть, а кому — даровать мимолетную славу. И кремносец знал, что его судьба, как и судьбы многих других, висит на волоске, будучи зависимой от прихоти этих безликих судей. Он должен быть готов ко всему. Он должен выжить. — Сдаешься? — с уставшей улыбкой прорычал он, возводя рудис перед собой. Капли пота, словно роса на лепестках, стекали по лбу и щекам принца Кремноса, подчеркивая сосредоточенность взгляда. Его глаза цвета светлого меда были полны огня и решимости, в них читались жажда совершенства и непоколебимая воля к победе. Он бросился вперед, словно пантера, выкидывая корпус и обрушивая град ударов на противника, который так и не ответил. Каждый выпад был исполнен силы и грации, каждый взмах — обещанием победы. Его соперник, одетый в тогу из грубого полотна цвета пепла, отбивался с филигранной точностью. Деревянный клинок в его руках мелькал, словно крыло испуганной птицы, отражая атаки Мидея. Но за этой безупречной техникой чувствовалась усталость. Дыхание его стало прерывистым, а лицо покрылось испариной. Он отступал, шаг за шагом, уступая натиску, но не сдавался, словно древний дуб, устоявший под натиском бури. — Почему бы тебе не взять в противники кого-то более умелого, нежели я? — взвыл дядя Императора, едва успевая обтереть пот, стекающий на глаза, и попытался увернуться от сокрушающего удара. — Преторианцы только и ждут момента, когда им разрешат потренироваться и помахать мечами… — Гвардейцы бьются слишком предсказуемо! — Мидей обманным движением заставил противника поднять защиту, а затем, молниеносно сменив траекторию, нанес удар в незащищенное плечо. Соперник вздрогнул, но устоял на ногах. В его глазах мелькнула искра отчаяния, но тут же сменилась решимостью. Он отбросил рудис в сторону и, воспользовавшись замешательством принца Кремноса, бросился на него, пытаясь сбить с ног. Это был отчаянный, почти безумный ход, но в нем чувствовалась последняя надежда на победу. Мидеймос, не ожидавший такой перемены, едва успел уклониться. Они оба рухнули на землю, переплетясь в клубок тел и тог. Борьба стала яростной и беспощадной. Никаких правил, никакой чести — только желание победить. Они катались по земле, поднимая клубы пыли и сухих листьев, словно два диких зверя, сражающихся за территорию. В какой-то момент Мидей оказался сверху, прижав противника к земле. Он занес кулак для удара, но замер. В глазах соперника он увидел не страх, а усталость и смирение. В этом взгляде читалась вся тяжесть поражения, вся бессмысленность дальнейшей борьбы. — Вряд ли хоть один преторианец позволил бы себе выкинуть меч и напасть в открытую, — Мидей медленно опустил руку. — Поэтому я выбрал тебя. Он отпустил противника и отполз в сторону, тяжело дыша. Тишина вновь воцарилась в заброшенном саду, нарушаемая лишь прерывистым дыханием двух мужчин. Они лежали на земле, измученные и побежденные, но в то же время — освобожденные. Битва закончилась, и вместе с ней ушла часть напряжения, копившегося в душе кремносца. — Ты не выбирал, — наложник, чье имя Мидеймос так и не удосужился спросить за время некого подобия их дружбы, расхохотался, и этот звук эхом прокатился по затихшему саду. Дядя Императора ловко поджал под себя ноги, устроившись на поросшем мхом камне, едва торчащем из-под земли. — Я сам вызвался помочь, вот старый дурак! Кто ж знал, что передо мной непобедимый Бессмертный, на которого я в тайне от Императорской казны ставил ставки в Колизее. Принц Кремноса, потирая запястья после недавнего спарринга, с интересом смотрел на своего собеседника. Родственник Императора с его неукротимым смехом и искренней улыбкой выглядел так, как будто бы не знал усталости. Его светлые волосы, выбившиеся из-под повязки, блестели на солнце, а голубые глаза искрились от веселья. Он, казалось, был полон жизни, несмотря на то, что его тело носило следы последних сражений с Мидеем. Кремносец бросил на него мимолетный взгляд, подмечая, как же сейчас мужчина был похож на Фаенона, от упоминания которого сердце заходилось в сбивчивом бое с разумом. Его лицо, обычно непроницаемое, осталось бесстрастным, но в душе нарастала буря. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, пытаясь забыть о назойливом образе Фаенона. — Много выиграл? — вопрос прозвучал ровно, без малейшего намека на любопытство. Мидеймос знал, что на него делали ставки многие жители Элизии. Его победы в Колизее стали легендой, и он ни разу не разочаровал своих поклонников. Он был главным средством для убийства, отточенным до совершенства, у своего Ланисты, и его непобедимость приносила немалые деньги тем, кто умел рисковать. Кремносец понимал, что его слава в Элизии была неоспорима. Каждый бой, каждое сражение приносило ему не только победу, но и восхищение толпы — наиважнейший козырь для гладиатора, рискнувшего выйти на кровавый песок арены. — Хватало на бутыль императорского вина! — с гордостью ответил родственник Фаенона, его голос звучал как мелодия, полная радости и легкой иронии. Он улыбнулся, и в его глазах сверкнули искорки воспоминаний о тех днях, когда азарт и риск были частью его жизни. Мидеймос усмехнулся, едва заметно приподняв уголок губ. — Скромно как-то… — произнес Мидей, его тон оставался невозмутимым, но в глубине души он чувствовал, как его собственная слава и достижения иногда казались ему пустыми. Еще до его багровых достижений в Колизее, до этой арены, пропитанной кровью и отчаянием, он был героем. Его имя шептали с благоговением матери, укладывая детей спать, его подвиги воспевали и отыгрывали гистрионы, его ставили в пример юношам, мечтавшим о славе. Мидеймос был щитом Кремноса, его несокрушимой стеной. Он вел легионы в бой, и земля дрожала под поступью его воинов одинокого отряда Кремноса. Принц расширял границы Империи, отвоевывая у диких племен плодородные земли, даруя своим согражданам процветание и спокойствие. Он отбивал набеги варваров, защищая их дома от огня и грабежа. Он проливал свою кровь за их мирную жизнь, за их улыбки, за их благодарность. И они благодарили. О, как они благодарили! Его осыпали цветами, когда он возвращался с победой. Его имя вышивали золотом на знаменах. Он был их героем, их надеждой, их гордостью. Но стоило Кремносу вкусить плоды его трудов, стоило им почувствовать сладость спокойной жизни, как их сердца очерствели. Они забыли о его заслугах, о его жертвах, о его преданности. Они предали его. Когда чужой правитель, в то время казавшийся алчным и жестоким, потребовал выдачи Мидеймоса, они не дрогнули. Они отдали его, как ненужную вещь, как отработанный материал. Они сдали его без надобности, без боя, без единого слова протеста. Жители Кремноса предпочли сохранить свой покой, свою сытую жизнь, свою никчемную безопасность, пожертвовав тем, кто эту безопасность им даровал. — Да щас! — наложник махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки, чем отвлек Мидея от мыслей о предательстве своего народа. — Это вино настаивают на дурманах, собранных в лунную ночь, когда травы раскрывают все свои свойства. Ты ведь и сам успел попробовать его… Раскрепощает на раз. Редкая штука, но нашего Императора с детства поили им, чтобы бедный мальчик не плакал и хорошо спал… Но Императрица совсем не думала о том, что это вызовет привыкание. Фаенон теперь не может спать без чарки этого напитка. Мидеймос, задумчиво глядя на золотой диск, ощутил, как в его душе зашевелились тени. Он вспомнил о том, как в детстве, когда мир казался простым и понятным, он мечтал о славе и величии. Но теперь, когда Мидей достиг всего, о чем когда-то мечтал, его сердце было наполнено пустотой. Слава, как и это императорское вино, могла быть сладкой, но она также оставляла горький осадок. — Знаешь, — произнес он, не отрывая взгляда от горизонта, — иногда я думаю, что слава — это лишь иллюзия. Она приходит, как светлый день, но уходит, как вечерняя тень. Наложник, усевшись поудобнее, внимательно слушал, его лицо стало серьезным. Он, казалось, понимал, о чем говорит Мидеймос. В запустелой части сада, где природа вновь брала верх над человеческими творениями, они оба ощущали, как быстро проходит время, как легко можно потерять себя в погоне за признанием. — Да ты совсем скис, Бессмертный! — громогласный хохот сотряс плечи мужчины, и увесистая ладонь опустилась на плечо принца, словно благословляя на отказ от всех мирских забот. — Эх, вот бы сейчас бокал Императорского вина! Вмиг бы забыл и эту проклятую арену, и всю твою славу… Да что там, родную мать бы забыл, клянусь! Принц Кремноса поморщился, словно от зубной боли. — Я не пью вино, — процедил он сквозь зубы. — Оно затуманивает разум, расслабляет тело. У меня нет на это времени. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас был затянут пеленой усталости и едва скрываемого раздражения. — Молод еще, а уже жалуешься на нехватку времени! Глупости! Бери пример с нашего Императора! Он везде успевает, и ведь немногим тебя старше. Слышал, как он этого напыщенного Еврипона отвадил? Ох, мне евнухи такого наплели про пиршественный зал… Смех, да и только! — мужчина причмокнул губами, предвкушая пикантные подробности. — Наложники что-то щебетали, как всегда. Я не вслушивался, — Мидеймос солгал, даже не покраснев. На самом деле, он жадно ловил каждое слово, долетавшее из главного зала гарема. И, признаться, втайне гордился Фаеноном. Почему-то этот человек, которого он когда-то старался избегать и которому не хотел доверять, все больше и больше вызывал у него симпатию. В последнее время Император не давал ни малейшего повода для подозрений, и Мидеймос, сам того не замечая, начал оттаивать, хотя сердцем уже давно оттаял. — Говорят, он там чуть ли не оргию с наложниками закатил, лишь бы сбить спесь с этого заносчивого Еврипона… — мужчина понизил голос до заговорщицкого шепота, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что стены имеют уши. — Оргию! Вот это я понимаю, дипломатия! — В его глазах плясали озорные искорки. Внезапно в его сознании возникла картина: Фаенон, окруженный наложниками, смеющимися и танцующими, словно в вихре праздника, где каждый миг был наполнен жизнью и радостью. Император с его безмятежной улыбкой казался центром вселенной, а вокруг него кружились яркие, словно цветы, мужчины, каждый из которых стремился привлечь его внимание. Мидей представил, как Император с легкостью и грацией поднимает кубок, и вино, переливаясь, струится по его рукам, а женоподобные красавцы слизывают алую жидкость с ладоней Фаенона, сладострастно причмокивая. Мидеймос ощутил ревность не как укол в сердце, а как ледяную волну, окатившую его с головы до пят. Кожа покрылась мурашками, а в животе скрутился тугой узел. Рука, судорожно сжимавшая рудис, предательски дрогнула, и деревянный наконечник глухо стукнулся о каменистую землю, словно отсчитывая секунды до неминуемого осознания. В голове принца Кремноса, словно осколки мозаики, наконец сложилась полная картина. Фаенону больше не нужен был Мидей, этот надменный воин, чьи ласки были поверхностны и неумелы. В его гареме, словно в сокровищнице, хранились другие мужчины, чьи тела помнили тысячи прикосновений, чьи уста знали тайны наслаждения, а чьи руки могли соткать из плоти и страсти настоящую симфонию. Кремносец был лишь блестящей безделушкой, а у Фаенона были настоящие бриллианты. — Я порадовать хотел, но вижу, что произвел на тебя обратный эффект, — дядя Императора поднялся на ноги и, взглядом найдя свой деревянный меч, неспешно побрел в сторону брошенного тренировочного оружия. Мидеймос с трудом сглотнул, ощущая, как слова наложника обжигают горло ядовитым пеплом. «Я порадовать хотел…» — эта фраза, повисшая в воздухе, звучала как издевка. Он видел, как старый лис медленно поднимается, его взгляд скользит к мечу, лежащему в углу тренировочного зала. Каждое движение родственника правителя Эйдеса было выверено, неспешно, словно хищник, играющий с жертвой. — Все в порядке, — прохрипел Мидеймос, заставляя себя выпрямиться. Боль в груди, вызванная не столько физическим ударом в недавней тренировке, сколько осознанием своей глупой ревности, заставила его вскочить на ноги. Он принял стойку, готовясь к продолжению боя, хотя все существо кричало о другом. Внутри бушевал ураган. Он хотел сорвать с Фаенона эту маску безразличия, увидеть, наконец, его истинное лицо, скрытое за непроницаемой стеной власти и интриг. Мидей хотел знать, что на самом деле к нему чувствовал правитель Эйдеса. Но Мидеймос понимал — это бесполезно. Император был слишком силен, слишком искусен в своих играх. Любая попытка сопротивления лишь доставит ему удовольствие, лишь укрепит его уверенность в своей непогрешимости. Кремносец принял решение. Он не будет унижаться, не будет вымаливать любовь, которой никогда не существовало. Он, принц Кремноса, сосредоточится на тренировках, отточит свое мастерство до совершенства, убьет отца и вернется в Кремнос. Мысль о троне всегда вызывала у него отвращение, но он понимал, что, кроме него, некому будет занять место во главе Империи, погрязшей в интригах и коррупции. — Я уже старый, помилуй! — расхохотался мужчина, но в его смехе не было ни капли добродушия. Он резко развернулся, меч в его руке описал короткую дугу, целясь в рудис Мидея. — Где ты вообще научился сражаться? — вырвалось у Мидеймоса, когда он отбил неожиданный удар. Перехватив меч другой рукой, мужчина ринулся на противника, вкладывая в атаку всю свою ярость, всю боль, все разочарование. — Я был заменой своего брата! — выдохнул родственник Фаенона, отбиваясь. — Прошлый Император заставлял меня обучаться сражению на гладиусах… — Ты полон секретов, старец! — прорычал Мидеймос, обрушивая на дядю град ударов. В каждом взмахе меча читалась решимость, холодная и беспощадная, как холодный ветер в Кремносе. Он больше не позволит себя использовать. Он станет тем, кто контролирует ситуацию, тем, кто диктует правила игры. И первым шагом на этом пути станет победа в этой тренировочной схватке. *** Шесть дней тянулись, словно выкованные из свинца цепи, сковывая сердце Фаенона. Шесть дней разлуки с Мидеймосом — и каждый из них был пыткой, изощренной и безжалостной. Он чувствовал себя кораблем из далекой страны, потерявшим якорь в бушующем море и мечущимся в беспросветной тьме. Мидей погрузился в тренировки с фанатичным усердием. Император знал об этом, доклады доходили до него, словно ледяные осколки, пронзающие его душу. С одной стороны, он ликовал. Принц Кремноса готовился к неизбежной схватке с отцом, и каждый отточенный удар, каждый выверенный выпад приближал его к победе. Но с другой… С другой стороны, Фаенон умирал. Умирал от тоски по улыбке Мидеймоса, по теплу его рук, по бархатному тембру его голоса, который, казалось, мог усмирить даже самые яростные бури. Он вспоминал их последние объятия, короткие и украденные, и чувствовал, как желание сорваться с очередного заседания Сената росло с каждой секундой. Император винил себя. Винил за то, что настоял на подготовке Мидея к бою. Винил за свою холодную требовательность, за то, что поставил долг выше личного. Но он не мог совладать со своим разумом, не мог перестать интересоваться успехами принца Кремноса. Каждый доклад о его прогрессе был одновременно и благословением, и проклятием. Он знал, что Мидеймос избегает встреч. И это ранило его глубже всего. Фаенон понимал, что принц сосредоточен на предстоящей битве, что ему необходимо отстраниться, чтобы не поддаться чувствам. Но эта отстраненность жгла его изнутри, словно раскаленное клеймо. Шесть дней… Шесть дней, которые казались вечностью. Но пока он мог лишь заниматься делами своей Империи, терзаясь противоречивыми чувствами и тоской по тому, кто стал для него всем. Его взгляд упал на тяжелые портьеры из пурпурного бархата, расшитые золотыми нитями, которые едва пропускали свет сквозь высокие арочные окна Сената. Внутри, в огромном зале, отделанном мрамором цвета слоновой кости, царила духота, усугубляемая плотным запахом благовоний и пота. Фаенон восседал на возвышении, на троне из черного дерева, инкрустированного драгоценными камнями. Его лицо, обычно исполненное властной уверенности, сейчас было омрачено тенью усталости и внутренней борьбы, что не хотела покидать его ни на секунду. Перед ним, на ступенях, выстроились сенаторы в своих тогах, расшитых в соответствии с их рангом и влиянием. Голоса их сливались в гул, подобный рою разъяренных пчел. Каждый пытался перекричать другого, отстаивая свои интересы, предлагая поправки к новым законам, жалуясь на налоги, требуя привилегий. Император слышал, но не слушал. Слова скользили мимо него, не задерживаясь в сознании. Он машинально кивал, делал пометки на пергаменте, который держал в руках, но мысли его были далеко, в тернистой и запущенной части сада, где Мидеймос оттачивал свое мастерство. — Император! — прозвучал резкий голос сенатора Луция, известного своей неуступчивостью и любовью к спорам. — Мы требуем пересмотра налоговой политики! Народ страдает! Фаенон поморщился. Он знал, что Луций прав, но сейчас у него не было ни сил, ни желания вникать в сложные финансовые вопросы. — Мы рассмотрим этот вопрос позже, сенатор Луций, — произнес он усталым голосом, стараясь придать ему твердость. — Но, Император! — настаивал Луций, его лицо покраснело от возмущения. — Народ не может ждать! Фаенон сжал кулаки под мантией. Ему хотелось закричать, приказать всем замолчать, сбежать из этого душного зала, туда, где он мог бы побыть один, предаться своим мыслям и воспоминаниям. Но он был Императором, и долг требовал от него терпения и выдержки. — Народ опять недоволен тем, что торговцы привилегированнее бездельников? — он глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться на словах Луция. Тот продолжал говорить о несправедливости налогов, о бедности и голоде. Правитель Эйдеса слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы, стараясь казаться заинтересованным. Но в глубине души он знал, что все это — лишь пустая трата времени. Все эти споры, интриги, борьба за власть — все это казалось ему таким мелким и незначительным по сравнению с тем, что он чувствовал. Он снова вспомнил Мидеймоса, его улыбку, его глаза, полные решимости и нежности. И тоска захлестнула его с новой силой, заставляя его чувствовать себя еще более одиноким и несчастным в этом огромном зале Сената. Собрание, где решались судьбы империи, казалось ему сейчас лишь тюрьмой, из которой он не мог сбежать. Луций закончил свою тираду, и в повисшей тишине правитель Эйдеса ощутил на себе десятки взглядов. Фаенон машинально кивнул, изображая согласие, но мысли его были далеко. Уже несколько дней от Императора Еврипона не было ни слуху, ни духу. С тех пор, как он отбыл в Кремнос, правитель словно растворился в воздухе. Все осведомленные о ситуации понимали — затишье перед бурей. Повелитель Кремноса что-то замышлял, готовился к чему-то масштабному. И Мидею предстояло выйти против него, забыв о чести Кремноса, о чести сына… Эта мысль терзала Фаенона. Он знал Еврипона. Знал его жестокость, его коварство, его готовность идти на любые жертвы ради достижения цели. И Колизей представлялся ему сейчас не просто ареной, а ловушкой. Кремносский правитель вполне мог устроить там кровавую баню, подстроить несчастный случай, спровоцировать бунт. Он был достаточно подл, чтобы использовать любую возможность, чтобы избавиться от данного им слова честно сразиться с гладиатором, которого выберет Император Эйдеса. — Заседание объявляю закрытым! — голос Претора, словно удар молота, расколол густую тишину, повисшую над залом Сената. Анаксагор, словно тень, скользнул в зал, когда последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие арочные окна. Он намеренно избегал этого сборища, этой клоаки интриг и пустых речей. Но сегодня, сегодня он должен был вмешаться. Он служил Сенату, да, служил верой и правдой, но в душе презирал эту лицемерную толпу, этих политических стервятников, готовых разорвать друг друга за клочок власти. Его появление вызвало бурю негодования. Недовольные вопли, шипение, вздохи — словно потревоженный улей. Анаксагор чувствовал их ненависть, их зависть, но это лишь добавляло стали в его взгляд. Он был Претором Сената, и его слово — закон. В противоположность всеобщему ропоту, Император, восседавший на своем троне, озарился улыбкой. Подняв ладонь, Фаенон одним жестом заставил замолчать разбушевавшуюся толпу. В зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. — Претор Сената провозгласил о закрытии тем для обсуждения, — прогремел голос Императора, усиленный акустикой зала. — Всем покинуть зал. Опустевший зал Сената, словно выдохнув, замер в тишине, когда последний сенатор скрылся за массивными дверями. В этой звенящей пустоте шаги Анаксагора прозвучали дерзко и уверенно. Каждый удар сандалий о холодный мраморный пол казался предвестником бури, нарушающим вековое спокойствие. Он приблизился к трону, где Император восседал с полуулыбкой, в которой читалось не то одобрение, не то снисходительное любопытство. — Ты сам не свой, — констатировал Анаксагор, скрестив руки на груди. Его взгляд, прямой и проницательный, не упускал ни одной детали. — Шесть дней прошло, а Еврипон так и не подтвердил свое участие в играх. Это неслыханно. — Я знаю… — Фаенон слегка нахмурился, словно отгоняя назойливую мысль. — Что с гвардией? — Преторианцы рассредоточены по всему городу, как ты и приказал. Они вынюхивают каждый переулок, ищут малейший след людей Кремноса. Если эти крысы все же решатся выползти из своих нор, мы их поймаем. Колизей готов, арена ждет. Кстати, о зверях… Львов, по твоему распоряжению, перевезли во дворец. Что за внезапная тяга к этим зубастым кошкам? — в голосе Анаксагора проскользнуло легкое недоумение. — Неважно. — Фаенон отмахнулся, словно отгоняя назойливую муху. — Просто… спасибо. Мне нужно вернуться во дворец и немного отдохнуть, — в его голосе звучала усталость, непривычная для владыки империи. — Я на коляске. По старой дружбе могу подвезти твое Величество, — Анаксагор слегка склонил голову, явно намекая своими словами на зад правителя Эйдеса. — Ты слишком мил со своим Императором, Претор! — в его словах звучала ирония, но в глубине глаз мелькнула благодарность. Фаенон усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень былого веселья. *** Солнце, словно уставший лев, клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Тело Мидея гудело от усталости после изнурительной тренировки, когда он направился к Императорским термам. Они манили кремносца, словно оазис в пустыне, обещая забвение от боли и утешение для измученной души. Термы встретили его знойным дыханием. Жар, казалось, висел в воздухе, обволакивая, словно невидимая пелена. Было очевидно, что место еще не готово принять посетителей, что печи пылали слишком жарко, но Мидей, уставший и измотанный, не обратил на это внимания. Он жаждал лишь одного — погрузиться в целительную теплоту. Влажный воздух, насыщенный ароматом трав и масел, напоминал о том, что здесь царит своя жизнь, не подчиняющаяся времени. Мидеймос скинул грязную тогу, оставляя за собой следы пота и усталости, и развязал сандалии, сбрасывая с себя бремя мира. С каждым шагом к бассейну он чувствовал, как напряжение уходит, уступая место легкости. Вода, как живое существо, манила его, обещая забыть о трудностях и боли. Он медленно ступил в обжигающую воду, и пар, поднимаясь, окутал его, словно невидимый покров, скрывая от глаз все лишнее. Горячая жидкость обняла его, словно живая, проникая в каждую клеточку тела. Теплый и влажный пар, густой и плотный, вздымался над поверхностью, окутывая все вокруг непроницаемой дымкой. Мидей погрузился в этот молочный туман, и мир вокруг исчез. Он не видел ничего дальше вытянутой руки, лишь белую ароматную пелену и ощущал обжигающее, но такое желанное тепло, растворяющее усталость и боль в блаженном забвении. В этом горячем, окутывающем мраке он нашел свое утешение, свой маленький рай после долгого и тяжелого дня. — Господин, Вы сегодня рано, — тихо пробормотал кто-то неподалеку, но принц Кремноса не придал этому голосу никакого значения. — Мы подготовили одежду и напитки. Растворяясь в обжигающем тепле, Мидеймос отпустил все заботы дня. Голос слуги, пробившийся сквозь пелену пара, показался далеким и неважным. Принц Кремноса лишь издал невнятный звук в ответ, не желая прерывать это блаженное состояние. Он потянулся, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Длинные, спутанные волосы, собранные в небрежный хвост, мешали ему. Мидей развязал кожаный шнурок, и пряди, влажные от пара, рассыпались по плечам. Он зачерпнул ладонями горячую воду и плеснул на лицо, смывая остатки дневной суеты. Затем, не спеша, начал намыливать тело душистым мылом с ароматом сандала и мирры. Его движения были плавными и размеренными, словно ритуал, призванный изгнать усталость. Он тщательно промывал каждый участок кожи, наслаждаясь ощущением чистоты и свежести. Наконец, он вышел из бассейна, оставив за собой клубы пара. Не глядя, подхватил приготовленную одежду и направился к небольшому искусственному водопаду. Ледяная вода обрушилась на него с оглушительной силой, выбивая остатки тепла и возвращая к реальности. Он стоял под струями, пока кожа не покрылась мурашками, а дыхание не стало ровным и спокойным. Выйдя из-под водопада, кремносец накинул на себя бело-голубую тогу, удивляясь неожиданной расцветке, которую в Эйдесе носил лишь Император. Ткань, сотканная из тончайшего льна, была расшита серебряными нитями, образующими сложный геометрический узор. Широкий пояс из плетеной кожи, украшенный лазуритом, подчеркивал его стройную фигуру. На ноги он надел мягкие сандалии из белой кожи, отделанные бирюзой. Когда принц ступил в просторный зал, его взгляд невольно зацепился за Фаенона. Тот, словно сотканный из воды и света, выходил из бассейна, не обращая ни малейшего внимания на присутствие Мидеймоса. Капли, тугие и прозрачные, стекали по его атлетичному телу, вычерчивая рельеф мышц, словно скульптор, вдохновленный самой природой. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, и правитель Эйдеса небрежно зачесал их назад рукой, обнажая высокий лоб и подчеркивая резкие линии скул. В этом движении чувствовалась усталость, даже какая-то обреченность. Ссутулившись, он направился к небольшому столику, где одиноко стоял кувшин с вином. Налив себе полный кубок, Фаенон опрокинул его одним жадным глотком, словно пытаясь утопить в вине некую глубокую, разъедающую душу боль. В этот момент он казался не Императором, не героем, а лишь сломленным человеком, ищущим забвения на дне винного кубка. Принц замер, словно пораженный молнией. В этом зрелище было что-то завораживающее и вместе с тем болезненное. Обычно правитель Эйдеса излучал уверенность и силу, его взгляд был острым и проницательным, а движения — полными грации и мощи. Сейчас же он казался тенью самого себя. В его позе сквозила уязвимость, а в быстром, жадном глотке вина — отчаяние. Мидей тихо прыснул, словно пытаясь отогнать навязчивые мысли о красоте Императора, которая, как нежный аромат цветущих садов, витала в воздухе вокруг него. Он шагал к выходу, стараясь не привлекать внимания потерянного Фаенона, который, казалось, был погружен в свои собственные размышления. Каждый шаг отдавался в его груди глухим эхом, а слова старого наложника все еще звучали в его голове, как зловещая мелодия, вбиваясь в виски тихим, но настойчивым эхом. Принц Кремноса ощущал себя брошенным на произвол судьбы. Он помнил жаркие взгляды, томные поцелуи, жаркий шепот, растворяющийся в ночном воздухе. Все это казалось сейчас лишь сном, призрачным воспоминанием, которое больно ранило при мысли о том, что Мидеймос оказался одним из многих. Подобные чувства для него были новы и необузданны. Ревность неприятно клокотала где-то в груди, подбивая кремносца подойти и спросить у Императора напрямую, что же он чувствовал. Но он сдерживался, зная, что стоит ему открыть этот ящик Пандоры, и его захлестнет буря эмоций, которую он не сможет контролировать. — Тебе идет моя тога, — голос Фаенона, прозвучавший неожиданно громко в этой гнетущей тишине, заставил Мидея вздрогнуть. — Но неужели ты предлагаешь мне идти до своих покоев нагим? — В его тоне сквозила усталость и легкое раздражение. Мидеймос хмыкнул, стараясь скрыть смятение. — Прикажи прокуратору принести тебе новую тогу, — он обернулся, чтобы убедиться, что Фаенон не последует за ним. Это было опрометчиво. Взгляд Императора был тяжелым, словно свинец, и в нем читалось нескрываемое недовольство. — Я отпустил всех, надеясь на уединение, — выплюнул Фаенон, словно яд, и жадно прильнул к чарке вина, которую едва успел наполнить. Бордовая жидкость плескалась в хрустале, отражая отблески свечей. — Тогда я не буду тебе мешать, — бросил Мидеймос, чувствуя, как в голосе прорывается злость. Но ноги словно приросли к полу. Он не мог оторвать взгляда от Императора, завороженно наблюдая, как по его подбородку стекает капля вина, окрашивая бледную кожу в багряный цвет. — Мы давно не виделись, и ты вновь стал диким, — усмехнулся Император, обтирая тыльной стороной ладони подбородок и медленно слизывая каплю с руки. В этом жесте было что-то хищное, пугающее и одновременно завораживающее. — Что успело случиться за это время? — У меня? Абсолютно ничего не успело случиться. А вот ты, поговаривают, веселился прямо на глазах Еврипона! — голос Мидея дрожал от сдерживаемой ярости. Принц Кремноса, словно очнувшись от оцепенения, начал спешно срывать с себя тогу, бормоча что-то неразборчивое себе под нос. Ткань запуталась в руках, словно пытаясь удержать его. — Ревнуешь? — Фаенон замер, пораженный странной реакцией кремносца на простой вопрос. Затем с неожиданной резкостью он рванулся к Мидеймосу, будто не понимая, что творит. — А должен? — он яростно дергал пояс, который никак не поддавался. — Сейчас я отдам твою тогу и уйду… — Зачем ты отдашь тогу? — Фаенон приблизился, его взгляд прожигал Мидея насквозь. Он стоял вплотную, так близко, что принц Кремноса чувствовал тепло его тела, ощущал легкое дыхание на своей коже. Запах вина и благовоний смешался с терпким ароматом самого повелителя Эйдеса, создавая пьянящий коктейль, который лишал воли. Мидеймос замер, словно загнанный зверь, не зная, куда бежать. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как бешено колотится сердце. Ярость, ревность, обида — все смешалось в один клубок, готовый взорваться. Он хотел кричать, обвинять, требовать объяснений, но слова застревали в горле, словно ком. Головой мужчина понимал, что срываться на Императоре сейчас было как-то по-собственнически дерзко, но сердцем желал именно этого. Хотел вывести на эмоции, понять чувства Фаенона и чтобы он понял его. — Чтобы правитель Эйдеса не щеголял с голой задницей, — наконец прошептал он, опуская взгляд. Пояс, наконец, поддался, и тога соскользнула с плеч, упав на пол бесформенной грудой ткани. Мидей почувствовал себя обнаженным — не только физически, но и морально, — но это странным образом добавляло ему храбрости. Император молчал, продолжая сверлить его взглядом. В его глазах плескалось что-то, чего Мидеймос не мог понять — то ли жалость, то ли насмешка, то ли… желание? Император протянул руку и коснулся щеки принца Кремноса. Легкое прикосновение обожгло, словно клеймо. Мидей вздрогнул, но не отстранился. — А теперь оденься обратно, — прошептал Фаенон, его голос стал мягким, почти нежным. — Обнаженный ты мне нравишься, конечно, куда больше, но если ты заболеешь перед боем, я себе этого не прощу… Мидеймос поднял глаза, пытаясь прочитать правду в его взгляде. Даже подобный фарс не смог помочь кремносцу добиться ни толики реакции. — Еврипон слишком много себе позволяет. Он возомнил, что может диктовать мне свою волю. Я должен был показать ему, кто здесь хозяин, — повелитель вздохнул, собирая кусочки своего едва ли трезвого сознания. — Мне это не интересно, — горько усмехнулся Мидей, поднимая тогу с пола. Он послушно надел ее на кремноский манер, перекидывая ткань через одно плечо и хлипко перевязал ремнем. — А мне казалось, именно это тебе и было интересно, — твердо ответил Фаенон. Он вновь коснулся чужого лица, на этот раз проведя пальцем по губам. Принц Кремноса затаил дыхание, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Он знал, что должен отстраниться, что должен уйти, но ноги словно приросли к полу. Он был пленником этого взгляда, этого прикосновения, этого опасного очарования. — Что ты хочешь от меня? — прошептал он, сдаваясь. Император наклонился ближе, его дыхание опалило губы Мидеймоса. — Я хочу, чтобы ты перестал ревновать, — прошептал он в ответ. — Я хочу, чтобы ты доверял мне. И я хочу… чтобы ты остался. И прежде чем Мидей успел что-либо ответить, правитель Эйдеса накрыл его губы своими, впиваясь в них жадным, требовательным поцелуем. Все сомнения, все обиды, все страхи отступили перед этой волной страсти, которая захлестнула его с головой. Кремносец ответил на поцелуй, отдаваясь Фаенону без остатка, забывая обо всем на свете, кроме этого момента, кроме этого прикосновения, кроме этого человека. — Ты не даешь мне поводов для доверия, — жадно прикусив губу, прошептал принц Кремноса и отстранился. Император, не отпуская губ Мидеймоса, начал медленно вести его к выходу из терм. Их поцелуи становились все более жадными и страстными. Принц Кремноса, обняв Императора за талию, прижимал его к себе так, будто боялся, что тот исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Каждый шаг был полон напряжения и желания. Они сталкивались с колоннами, едва успевая увернуться от острых углов, и смеялись, когда очередной предмет интерьера падал на пол с глухим стуком. Мидей чувствовал, как его сердце колотится в груди, а в голове царила лишь одна мысль — быть рядом с этим человеком, который, казалось, имел власть не только над ним, но и над всем миром без исключения. Император, не обращая внимания на преграды, продолжал вести его вперед, их губы не расставались ни на мгновение. Он шептал что-то нежное, но слова терялись в шуме их дыхания и стонов. Мидеймос, забыв о своих сомнениях, отвечал на каждый поцелуй, позволяя себе погрузиться в этот вихрь эмоций. Они вышли в коридор, и кремносец, не замедляя шаг, притянул повелителя Эйдеса к себе еще ближе. Их тела соприкасались, и принц чувствовал, как его охватывает волна тепла. Император, словно одержимый, продолжал целовать его, оставляя на коже горячие следы своих губ. — Ты — мой, — прошептал Фаенон, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы взглянуть в глаза Мидеймоса. В императорском взгляде читалась страсть и решимость, которые заставлявали сердце принца биться быстрее. Он чувствовал, как его собственные чувства, долгое время скрытые под маской сомнений и неопределенности, начинают вырываться на поверхность, словно бурлящий поток, готовый смести все преграды на своем пути. — Кто чей — еще можно поспорить, — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от глаз мужчины, в которых горел огонь, способный растопить лед его сомнений. — Будешь ли ты так решителен, если я скажу, что хочу тебя сверху? Фаенон, не отпуская его, вновь наклонился, и их губы встретились с такой силой, что Мидеймос на мгновение потерял дар речи. Поцелуй был полон страсти, в нем было все невербальное согласие Императора. — Ты хочешь трахнуть меня? — грубо произнес Фаенон, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы увидеть уверенный кивок Мидея и снова погрузиться в его губы с протяжным стоном. — Я позволю тебе это… Принц Кремноса нетерпеливо прижал правителя Эйдеса к стене коридора, их тела слились в едином порыве. Теперь он, переняв инициативу, жадно впивался губами и зубами в обнаженную плоть Императора, оставляя на коже горячие следы, которые свидетельствовали об единоличном владении этим телом. Каждый поцелуй был как обещание, как клятва, что Мидеймос признает его своим и только своим. — Я не отпущу тебя, — откинув голову назад и упираясь затылком в стену, простонал Фаенон, позволяя кремносцу продолжать обезоруживающие и дикие ласки. — Ты — моя судьба… Принц Кремноса, чувствуя, как его охватывает волна возбуждения и уверенности от этих слов, ответил на чужие слова тихим, но полным решимости шепотом куда-то в область ключицы правителя Эйдеса: — Хочу любить тебя, — и провел языком по влажной, но горячей коже, рисуя блестящим следом слюны ровную линию до дернувшегося от волнения кадыка мужчины. Кремносец нехотя отстранился, словно отрываясь от источника тепла, и в этот момент, когда их взгляды встретились, Мидей осознал, что потерял весь контроль над собственным телом. Его словно парализовало, оставив лишь возможность видеть и чувствовать. А видеть было что. Император пылал. Жар вожделения, а может, и не только его, окрасил щеки мужчины румянцем, словно спелые персики, тронутые солнцем. Губы, обычно твердые и сдержанные, сейчас казались влажными и податливыми, словно приглашая к прикосновению. Пряди светлых волос непокорно ниспадали на лоб, прилипнув к разгоряченной коже. Они обрамляли лицо, делая его еще более диким и притягательным. В каждом его движении чувствовалась необузданная энергия, готовая вырваться наружу. Он был словно дикий зверь, загнанный в угол, но не сломленный, а лишь раззадоренный. И этот зверь смотрел прямо на Мидеймоса, прожигая его пламенным от любви взглядом насквозь. Каждый мускул в теле принца Кремноса напрягся, словно он был натянутой тетивой, готовой к выстрелу. Мидеймос ощущал, как его собственная кровь закипает, и в этот момент все вокруг стало неважным. Весь мир с его заботами и тревогами исчез, уступив место только этому мгновению, полному непокорного желания. Повелитель Эйдеса с его огненным взглядом и неистовой энергией стал центром вселенной, вокруг которого вращались все мысли и чувства Мидея. Фаенон, словно прочитав его мысли, вновь наклонился к нему, и их губы встретились с такой страстью, что Мидеймос потерял счет времени и пространству. Император же забыл о своих обязанностях, о том, что где-то могут поджидать люди Еврипона, готовые устроить что угодно. В этот миг существовали только он, кремносец и их тела, переплетенные в танце, который был одновременно нежным и неистовым. Каждый поцелуй был как искра, разжигающая огонь, который они оба чувствовали. Принц Кремноса, прижимаясь к Императору, ощущал, как его тело откликается на каждое прикосновение, как будто оно было создано для того, чтобы быть рядом с этим человеком. — Мои покои уже рядом, — выдохнул в рот Мидея Фаенон и облизнул его нижнюю губу, задевая языком ровный ряд зубов. — Пустишь меня в свою постель? — хохотнул кремносец, вспоминая слова Анаксагора о личном и неприкасаемом пространстве Императора. — Отдам ее тебе, если ты того пожелаешь… — напряжение пронзило воздух, когда Фаенон произнес эти слова. Принц Кремноса почувствовал, как его сердце бешено колотится, отбивая ритм нетерпения. Он схватил Императора за руку, и они, не говоря ни слова, почти бегом направились к его покоям. Коридоры дворца проносились мимо, словно размытые мазки на картине. Мидеймос не замечал ни стражи, ни слуг, ни роскошного убранства. Мужчина совсем забыл, что тащит за собой обнаженного правителя Эйдеса. В голове пульсировала лишь одна мысль: добраться до Фаенона, ощутить его тепло, утонуть в его объятиях. Наконец, они достигли массивных дверей, ведущих в покои Императора. Повелитель, не теряя ни секунды, распахнул их, и Мидеймос ворвался внутрь, увлекая его за собой. Забыв о всякой учтивости, он прижал Фаенона к стене и вновь впился в его губы жадным, требовательным поцелуем. Несчастная тога Мидея полетела на пол, словно опавшая листва. Кремносец, обуреваемый страстью, не мог насытиться прикосновениями к горячей коже Императора, теперь всецело ощущая ее своим телом. Он целовал его шею, плечи, грудь, оставляя на них пылающие следы. Наконец, обнаженный правитель Эйдеса оказался на огромной кровати, застеленной шелковым бельем глубокого синего цвета. Мидеймос замер на мгновение, любуясь открывшейся перед ним картиной. Кожа Фаенона, словно выточенная из слоновой кости, контрастировала с насыщенным цветом ткани. В полумраке покоев его тело казалось, скорее, божественным ваянием, нежели человеческим. Мускулы, обычно скрытые под одеждами, теперь отчетливо проступали, играя в призрачном свете. На груди, будто выкованные из бронзы, выделялись соски, манящие к себе. Живот, плоский и упругий, переходил в узкие бедра, полные скрытой силы. Фаенон лежал, раскинув руки, словно предлагая себя целиком и полностью. Его глаза, полные огня и власти, сейчас были прикрыты, а на губах играла слабая, дразнящая улыбка. Он казался уязвимым и беззащитным, и это лишь усиливало желание Мидеймоса. Принц Кремноса подошел к кровати, словно к алтарю, и опустился на колени рядом с Императором. Он провел рукой по его бедру, ощущая под пальцами гладкую, горячую кожу. Фаенон вздрогнул и открыл глаза, в которых плескалось нетерпение. — Передумал? — едва сдерживая разочарованный стон, усмехнулся Император, приподнимая голову и встречаясь взглядом с Мидеем. — Ты прекрасен, — прошептал Мидеймос, и его голос дрожал от волнения. Он наклонился и поцеловал Фаенона в живот, ощущая, как тот вздрагивает под его губами. Легкое прикосновение вызвало непроизвольный стон у Императора. Его дыхание стало учащенным, а ресницы слегка задрожали. Принц, чувствуя, как волна желания накатывает на него с новой силой, поцеловал каждый сантиметр обнаженного живота повелителя Эйдеса, оставляя на нем дорожку из нежных укусов, которые спускались все ниже. Он наслаждался теплом его тела, ощущал биение его сердца, словно отголосок собственного бешеного ритма. Затем, медленно, с почти религиозным благоговением, Мидей переместил свои руки вниз, к паху Фаенона. Он осторожно провел пальцами по внутренней стороне бедер, ощущая их напряженность, чувствуя, как мышцы под его прикосновениями напрягаются и расслабляются. Император, издавая тихие стоны наслаждения, приоткрыл глаза. В его зрачках отражалось пылающее желание, смешанное с нескрываемым удивлением от такой нежности, от такого бережного обращения, совершенно несвойственного обычному пылу кремносца. Мидеймос, почувствовав ответную реакцию, наклонился еще ниже, прижимаясь губами к изгибу бедра. Он ощущал мягкость его кожи, аромат его тела, и это было сильнее любого дурманящего вина. Рука Мидея, до этого почти неощутимо оглаживавшая внутреннюю часть бедра, теперь нежно очерчивала его соски. Облизнув палец, принц Кремноса обводил слегка горячие ореолы, дразня нежную кожу. Он не сдержался и ущипнул один из них, с наслаждением наблюдая, как Фаенон выгнулся в спине и хрипло выдохнул, крепко сжимая челюсть. Кремносец, оценив бурную реакцию Императора, приподнялся, приблизившись к груди мужчины, и провел влажным языком по взбухшему соску, который ущипнул до этого, и тщательно облизал его. Фаенон безвольно лежал в постели, запрокинув голову, и блаженно прикрывал глаза. Стоило ему расслабиться, как Мидей приоткрыл рот, и острые зубы впились в грудь правителя Эйдеса. Он сдавленно застонал и дернулся, вызвав сдавленный смех сладострастного мучителя, клокотавший у принца Кремноса где-то в горле. Он тут же постарался исправиться и начал зализывать раскрасневшийся сосок, рукой оглаживая второй. Мидеймосу нравилось хриплое дыхание Фаенона, который никак не ожидал, что кремносец решится на подобную дерзость. Император задохнулся слюной, издав хриплый булькающий звук, и вновь чувственно выгнулся, подобно натянутому луку. Руки, до этого свободно лежавшие вдоль тела, сжались в кулаки, впиваясь в простыни. Мидей, чувствуя, как его прикосновения вызывают в Императоре бурю чувств, продолжил свое кропотливое изучение, одаривая любовника волнами наслаждения. Он переместил свои губы на солнечное сплетение Фаенона, оставляя легкий след влаги, постепенно спускаясь к лобку. Его пальцы умело и деликатно скользили по коже, щекоча ее и вызывая табуны мурашек, что быстро стремились догнать двигающиеся к члену подушечки пальцев. Тепло и влажно выдохнув, Мидеймос поцеловал светлую кромку блядской дорожки и почувствовал биение пульса в собственной крови, отражающее ритм сердца Императора. Мидей провел большим пальцем по головке, ощущая ее чувствительность, наблюдая, как кожа под его прикосновением наливается кровью, становится ярко-красной. Легкое касание, и Фаенон вздрогнул, выпустив тихий, пронзительный стон, полный желания и боли от неутоленного возбуждения. Принц Кремноса, предавшись моменту, начал медленно массировать крайнюю плоть, чувствуя, как напряжение в теле Императора нарастает, а его дыхание становится прерывистым. Он переплетал пальцы, изысканно стимулируя, наблюдая за каждым изменением в выражении лица повелителя Эйдеса, за каждой едва заметной гримасой, каждым подрагиванием мышц. В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием двух мужчин. Мидей, с каждым движением чувствуя все более явную близость кульминации, приблизился еще ближе, прижимаясь щекой к горячей коже Фаенона. Он чувствовал, как мышцы в его руках напрягаются, как пальцы невольно сжимаются сильнее, как его собственное тело реагирует на волну наслаждения, исходящую от Императора. Внезапный толчок, и Фаенон выгнулся дугой, его тело содрогнулось от мощного оргазма, голос сорвался на неконтролируемый крик, смешанный с тихим стоном. Кремносец, ощущая, как волна наслаждения накатывает на него, не заставил себя долго ждать. Он склонился над правителем Эйдеса, его язык коснулся пульсирующей плоти, слизывая горячий эякулят, пробуя его на вкус, и он почувствовал, как и его собственное тело достигает предела, охватывая его мощной, всепоглощающей волной наслаждения. Он кончил лишь от ощущения того, что довел Императора до оргазма. И это не казалось ему постыдным и противным. Мидеймосу хотелось большего. — Боги, Мидей… — прозвучал хриплый шепот Фаенона, похожий на утробной рычание. Он едва осознавал случившееся, реальность расплывалась, терялась от цветных пятен перед глазами. — Смазка… нужна смазка, — пробормотал Мидей, словно в бреду, с трудом поднимаясь с колен. Его движения были неуверенными, как у новорожденного жеребенка. Сперма, густая и перламутровая, медленно стекала по его бедру, оставляя влажный след на загорелой коже. Но он, казалось, не замечал этого, его взгляд был затуманен, сосредоточен на чем-то другом. — В тумбочке… — Император Эйдеса Фаенон закатил глаза, словно испытывая невыносимую муку. Слова вырвались из его горла как стон, полный раздражения и… чего-то еще, чего он не хотел признавать. Принц Кремноса в этот момент казался воплощением божества, сошедшего с древних фресок. Вязь сложных татуировок, покрывавших его тело, алела на коже, словно выжженная священным огнем. Рыжие волосы, еще влажные после терм и растрепавшиеся от бурной близости, обрамляли лицо дикой, необузданной красотой. Император, закусив губу до боли, боролся с наваждением. Желание вскочить, броситься к Мидеймосу, запустить пальцы в его спутанные пряди, натянуть их, ощущая шелковистость и податливость, было почти невыносимым. Он хотел впиться зубами в его подбородок, оставить на коже багровую метку, в отмщение за ту сладкую пытку, которой Мидей его подверг. Пытку, которая одновременно мучила и возносила его на седьмое небо. Кремносец, игнорируя свой неподобающий для принца вид, добрался до тумбочки. Дрожащими руками он отыскал небольшой флакончик с густой, почти черной смазкой, аромат которой был одновременно терпким и сладким, как запах редких восточных специй. Он помнил, как родственник Императора в редкие моменты откровенности рассказывал о свойствах лубриканта, о том, как он усиливает ощущения, как делает кожу невероятно чувствительной, но Мидей предпочитал закатывать глаза и затыкать мужчину. Сейчас, в этом послевкусии экстаза, это казалось единственным необходимым. Неловкими движениями он открыл флакончик и, с трудом управляя дрожащими пальцами, выдавил несколько капель на ладонь. Смазка блестела, переливаясь в свете мерцающих свечей, словно живое серебро. Мидеймос, вернувшийся к любовнику, медленно провел пальцем, смазанным вязкой жидкостью, по напряженному телу Императора. Фаенон лежал, приподнявшись на локтях, его дыхание было прерывистым, лицо искажено сладостным удовольствием и мучительным послевкусием оргазма. Капли смазки, растекаясь по его груди, подчеркивали рельеф мышц, делая их еще более внушительными от напряжения. Принц Кремноса склонился ниже, чувствуя, как его собственное возбуждение вновь накатывает волной. Он провел пальцем по ключице правителя Эйдеса, ощутив дрожь, пробежавшую по чужому телу. Император тихо застонал, его пальцы все же нашли шелковистые волосы Мидея и вцепились в них, слегка оттягивая. Мидеймос наслаждался этим властным покорением, этой абсолютной покорностью могущественного правителя, который дергал его пряди в попытках вернуть себе власть, но едва ли получалось. Он медленно продолжал, искусно распределяя смазку по телу Фаенона, как художник наносит мазки кистью на холст. Он дотронулся до его живота, описывая плавные круги, чувствуя, как напряженные мышцы под его пальцами слегка расслабляются. Затем, спустившись ниже, он нанес смазку на чувствительную зону между ног, наблюдая за тем, как реакция Императора становится все более бурной. Его дыхание стало частым и тяжелым, губы шептали несвязные слова, смесь стонов и приглушенных проклятий. Кремносец остановился, внимательно рассматривая лицо повелителя Эйдеса. В его глазах он видел не только удовольствие, но и что-то еще — смесь покорности, желания и мольбы. Это чувство было сильнее, чем любое телесное наслаждение. Мидеймос понял, что его власть над Фаеноном распространяется далеко за пределы физического влияния. Это было покорение воли, полное и безоговорочное. Он снова наклонился, его поцелуй пришелся на горячую шею Императора. Фаенон вздрогнул, выгнувшись навстречу, его тело напряглось в предвкушении нового наслаждения. В сердце Мидея рождалась новая цель, более величественная и заманчивая, чем просто физическое владение телом Императора. Он хотел покорить чужую душу, приручить волю правителя, и это казалось ему даже более желанной победой, чем любой оргазм. А Фаенон, изнемогая от наслаждения и ужаса, лишь беззвучно вдыхал, полностью покоренный своим победителем. — Мне несколько неловко это признавать, — мужчина с усердием, присущим сенатору, подбирал слова, чтобы не рассмешить правителя Эйдеса своим признанием, — но мне потребуется помощь… Я никогда…ну… — Не растягивал мужчину? — Император замер, а потом обворожительно улыбнулся, стараясь сдержать искренний смешок от неловкости ситуации. — Ну, да… Фаенон улыбнулся и потянулся к чужой ладони, но Мидей, вновь нависая над мужчиной, сам вложил руку в ладонь мужчины. Ничего не говоря, Император поцеловал прохладные влажные пальцы, вобрал их себе в рот и закрыл глаза, начиная их посасывать. Вылизав каждую фалангу, правитель Эйдеса, не помогая себе возможностью схватить чужое запястье и направить вперед, сам начал насаживаться ртом на пальцы. Фаенон довольно причмокивал и, едва задевая тонкую кожу зубами, помогал себе языком. Принц Кремноса терялся от ощущений, не зная, как себя вести. Он припал ртом к подбородку Императора, собирая им слюну, которая мелкой каплей сбежала из плена раскрасневшихся губ. Мидеймос чувствовал своими пальцами теплое нутро рта Фаенона, его изворотливый язык и ребристое небо, в которое он иногда упирался костяшками. — Примерно то же самое, ты должен проделать со мной ниже, — правитель Эйдеса с влажным чмоком вынул пальцы изо рта и, поцеловав каждую фалангу, отпустил ее, чувствуя, как Мидей медленно пробирался краткими поцелуями к его губам. — Ты понял, что надо делать? — Трахнуть тебя пальцами, — жарко выдохнул принц Кремноса и раздвинул языком сложенные в едва заметной улыбке губы Императора. — Не хочешь сам направлять меня? У тебя это неплохо получается… — Мм… — промычал Фаенон, схватив любовника за подбородок, и подался навстречу Мидеймосу, больше не церемонясь. Поцелуй был требовательным, влажным, полным обещаний. Мидей отвечал на него со всей страстью, на которую был способен, но чувствовал, что этого недостаточно. Он хотел доставить Императору такое же удовольствие, какое тот дарил ему, но не знал, как. Правитель Эйдеса выхватил баночку со смазкой из крепко сжимавшей ее руки кремносца и, не жалея лубриканта, вылил его на влажную от слюны ладонь Мидеймоса, тщательно размазывая содержимое между расслабленными и податливыми пальцами. — Почувствуй меня, — полным вожделения голосом прошептал правитель Эйдеса в губы принца и медленно повел конечность Мидея к своему обнаженному телу. Принц затаил дыхание. Он никогда раньше никому не позволял так откровенно просить его послушания. Но в глазах Фаенона он видел лишь доверие и приглашение. Под руководством Императора, который своей рукой удерживал его, он медленно провел пальцами по гладкой коже бедра, чувствуя, как правитель вздрогнул под его прикосновением, довольно вздохнув. Принц Кремноса начал исследовать, осторожно, неуверенно. Он касался, гладил, слегка сжимал ягодицы, стараясь уловить малейшие признаки удовольствия на лице Фаенона. И постепенно, с каждым прикосновением, его нерешимость отступала, уступая место растущей уверенности и желанию, но Император явно не желал дольше ждать и направил его пальцы к своему анусу, ощущая прохладное прикосновение к сжавшемуся анальному кольцу. — Смажь меня и аккуратно вводи первый палец, — повелитель поерзал бедрами, приглашая Мидея. Он всячески намекал кремносцу не жалеть его, действовать увереннее и расторопнее. Мидеймос послушно огладил анус, пройдясь ладонью между ягодиц, слегка раздвинул их пальцами и приставил к узкому отверстию средний. Фаенон заботливо подтолкнул его, и фаланга проникла внутрь. Принц Кремноса ощутил, как тугая мышца сдавливала его подушечку, и напрягся. Поток его хаотичных мыслей о том, что он едва ли сможет быть кропотливым и терпеливым, прервало чувство возбуждения, прокатившееся по телу, когда Император, согнув свою ногу, едва надавил пяткой на его член. — Смелее, Мидеймос, — сквозь зубы потребовал Фаенон и вновь надавил ногой на пах. Император ощущал несильное жжение, когда кремносец осторожно вводил первый палец, не чувствуя сильного сопротивления. Повелителю Эйдеса нравилась его нерасторопность, но желание большего давило болью в паху. И только когда от второго пальца раздражение стало сильней, Фаенон протяжно застонал, выгибая спину и неосторожно соскальзывая со смазанных фаланг, но затем едва насадился с приглушенным мычанием, подаваясь обратно. И в стоне, и в мычании звучало что-то, отдаленно напоминающее имя Мидея, но он старался не вслушиваться, концентрируясь на подаренных ощущениях. — Еще, Мидеймос… — требовательно прокряхтел Император, недовольно ерзая тазом. Фаенон стонал, его тело извивалось под руками Мидея. Он направлял его, шептал ему, что нравится, что он хочет еще. И кремносец слушал, учился, отдаваясь этому новому, возбуждающему и его самого опыту. Вскоре он уже не думал о том, что делал правильно и что неправильно. Он просто следовал своим инстинктам, позволяя собственным чувствам вести его. Он хотел доставить Императору удовольствие, и это желание было единственным, что имело значение. Его пальцы свободнее начали проникать в тело правителя Эйдеса, и Мидеймос наращивал темп, вбиваясь в едва сопротивляющееся анальное отверстие мужчины, слушая его хриплые стоны и вздохи. — Еще один палец… — прошептал Император, раздвигая свои ноги. Он чувствовал, как возбуждение нетерпеливо нарастало, грозя вылиться в мощный оргазм. Он отпустил руку Мидея из плена ладони и взял в нее его член, ощущая, как пульсирующая плоть набухает от желания. Если Мидеймос продолжит в том же духе, он был уверен, что потеряет сознание от вожделения и кончит без стимуляции своего пениса. Принц Кремноса, подчиняясь шепоту, скользнул еще одним пальцем в тесное пространство ануса. Правитель Эйдеса вздрогнул, издав короткий, почти беззвучный стон, и покрылся мелкими мурашками от тугого чувства наполненности. Тело его напряглось, мышцы сжались вокруг чужих пальцев, словно пытаясь их поглотить. Пот выступил на лбу Фаенона, капли стекали по вискам, теряясь в густых, пепельных волосах. Кремносец, забыв о своей роли послушника, отдался процессу целиком. Он чувствовал себя инструментом, но инструментом, управляемым не разумом, а неукротимым потоком желания, которое разливалось по его венам, смешиваясь с возбуждением Императора. Он двигал пальцами, меняя ритм и давление, искал точку наибольшего наслаждения, наблюдая за реакцией правителя Эйдеса. Фаенон, стиснув зубы, прикусывал нижнюю губу, его дыхание участилось, превращаясь в прерывистые, хриплые вздохи, смешанные с едва слышными стонами. Он запрокинул голову, шея его выгнулась, подчеркивая изгиб дергающегося кадыка. Его лицо исказилось от удовольствия и боли, смешанных в экстатическом коктейле. Мидеймос видел это, чувствовал это, и подобная картина придавала ему сил, подстегивала, заставляла двигаться еще быстрее, еще глубже и еще чувственнее. Теперь уже три пальца наполняли Императора, растягивая, раскрывая его, заставляя его тело извиваться и мелко дрожать. Стоны Фаенона стали громче, пронзительнее, они звучали как молитва, как призыв к высшему наслаждению. Рука Императора, сжимающая член принца Кремноса, усилила хватку, пальцы побелели от напряжения. Плоть набухла до предела, пульсируя в такт движениям пальцев Мидея внутри него. Фаенон чувствовал, как теплота распространяется от его рук по всему телу любовника, как эта теплота отвечает ему волной возбуждения, пронизывающей его до самых костей. Внезапно Император застонал громко, пронзительно, его тело содрогнулось и до хруста прогнулось в мощном спазме. Мидеймос почувствовал, как его пальцы сжались, как тело Императора Эйдеса сдавило его, вобрав целиком. Сперма выплеснулась в ладонь Фаенона, горячая, вязкая, заполняя его руку, омывая его пальцы. Волна наслаждения накрыла Императора с головой, он замер и излился себе на живот, его тело расслабилось, дыхание выровнялось. Мидеймос медленно вытащил свои пальцы и наклонился лицом к анусу правителя Эйдеса. Он провел языком по пульсирующему, пытающемуся сжаться анальному отверстию и ловко юркнул внутрь. Его руки настойчиво обхватили бедра Фаенона и потянули на себя, пытаясь сократить дистанцию. Теперь Император почти свисал тазом с кровати, удерживаемый лишь крепкой хваткой Мидея. Правитель Эйдеса вытер руку о простыню и задохнулся от мокрого проникновения языка, который то обводил кончиком узкие стенки, то нарочито резко толкался внутрь, вызывая желание податься ему навстречу. — Мидеймос… — прокричал в тишину, разбавляемую чавканьем и томными выдохами, Фаенон. Он пытался ухватиться за обрывки реальности, комкая сапфирового цвета постельное белье, которое хаотично хватал своими дрожащими пальцами и нестерпимо сжимал, ощущая боль от сводящих белесых костяшек. Его бедра ерзали, ноги теряли чувствительность от постоянной неконтролируемой дрожи, а глаза закатывались от ощущения нарастающего экстаза. Императору одновременно хотелось большего, куда более внушительного, нежели язык, и не хотелось больше вообще ничего. Постоянные оргазмы вымотали его тело и душу, одаривая мышцы непривычной слабостью, порабощающей все его сознание. — А-ах, — правитель Эйдеса хотел что-то приказать или хотя бы попытаться, но не смог вытянуть из себя и пары букв, срываясь на новый протяжный стон. Мидей все же отстранился, целуя внутреннюю часть бедра и поднял голову, облизывая свои губы. — Это было приятно, — запыхавшись, усмехнулся принц Кремноса и поднял голову, обращая внимание на Фаенона, что мелко дрожал на смятой его усилиями постели и едва мог сосредоточить затуманенный взор на любовнике. Кремносец встал, взгляд его был прикован к лицу правителя Эйдеса, на котором все еще играло удовлетворение, смешанное с истощением. Император медленно проморгался, его взгляд был пьяным, полным блаженства. Он слабо улыбнулся, едва заметно кивнув Мидеймосу. Молчаливое спасибо, полное смысла, забывающего все рамки и титулы. Фаенон почувствовал, как удовлетворение медленно распространяется по его телу, растворяясь в ощущении глубокого, полного и искреннего подчинения. — Ты обещал мне позволить… — договаривать Мидей не решился, гуляя голодными глазами по мокрому от пота телу Императора. Следы его страсти расцвели алыми засосами на ключицах и шее, оттеняя собой пунцовое лицо Фаенона, на висках которого крупными каплями проступил пот. Он едва мог отдышаться и недовольно кряхтел, пытаясь собрать ноги воедино. — Я не могу… — принц Кремноса напрягся, чувствуя, будто что-то сделал не так, услышав эти хриплые слова, — отказать тебе… — Можешь, — спокойно ответил мужчина, подхватывая одну из ног Императора. Он аккуратно положил ее на постель и навис над Фаеноном. — Если не хочешь, то я не буду насильно пытаться воспользоваться тобой, Мой Император. — Боги! — правитель Эйдеса подтянулся на руках и полностью перебрался на кровать. Его гулко бьющееся в ушах сердце наконец сбавило ритм, позволяя мужчине вздохнуть полной грудью и не оглохнуть от этого боя. — Трахни уже меня, Принц Кремноса… Мидеймос тут же потерял последнюю трезвость ума, опьяненный то ли просьбой, то ли приказом Императора. Он с дикой нежностью развел ноги Фаенона и небрежно уселся между ними, пытаясь пристроиться хоть как-то. Ему было недостаточно той близости, что между ними была. Принц Кремноса хотел всего Фаенона без остатка, без немой незавершенности. Головка его члена вошла, и нечто более интимное и — Никадор раздери — великолепное нельзя было представить. Император только тихо пропыхтел что-то склонившемуся над ним Мидею в шею и старался не издать больше ни звука, пока он не прочувствовал бы все до конца. Только тогда Мидеймос возымеет право услышать его новый протяжный стон. Приняв в себя еще немного плоти, Фаенон вздрогнул, задыхаясь, дрожь хаотично прошлась по позвоночнику, вынуждая Императора сжаться. Он резко вонзил короткие ногти принцу Кремноса в спину и почувствовал давящий ком в горле, будто неозвученное желание, чтобы кремносец заполнял его быстрее и резче. — Не больно? — впопыхах спросил Мидей и толкнулся глубже, член медленно вошел еще на пару сантиметров, все же вызывая у Императора едва слышный стон. Неожиданно принц перестал двигаться внутри. Правитель Эйдеса разочарованно выдохнул и приоткрыл глаза, рассматривая вспотевшее лицо напротив. Мидеймос замер, чувствуя, как напряглись мышцы Фаенона, сжавшиеся вокруг него, словно стальные тиски. Он осторожно выждал, наслаждаясь теплотой и влажностью, окутывающими его. Тишина в покоях была наполнена только тяжелым дыханием Императора и быстрым, неравномерным сердцебиением самого Мидея. Он понял, что его поспешность привела к недоразумению. Правитель Эйдеса не был готов к такой резкости, к такой внезапной глубине проникновения. Принц Кремноса нежно погладил рукой спину Фаенона, стараясь успокоить его. Его пальцы легко скользили по гладкой коже, обводя напряженные мышцы и выпирающие ключицы. Он чувствовал дрожь в теле Императора, чувствовал, как тот сжимается и расслабляется, пытаясь приспособиться к незнакомому ощущению. — Придется потерпеть, — прошептал Мидеймос, голос его был мягким и ласковым, в нем не было и следа той горячей поспешности, что овладела им ранее. Он прижался ближе к повелителю Эйдеса, словно стараясь стать частью его, раствориться в нем без остатка. Кремносец медленно и осторожно начал двигаться, внимательно следя за реакцией Императора. Каждый сантиметр был пропитан бережностью и любовью. Мидеймос чувствовал, как напряжение в теле Фаенона постепенно спадает, сменяясь волнами наслаждения. Стоны Императора стали более глубокими, более протяжными, в них слышны были и боль, и удовольствие, и неописуемый экстаз. Мидеймос целовал влажную от пота шею повелителя, стараясь успокоить Фаенона, его губы оставляли на чувствительной коже легкие следы. Принц ощущал вкус чужой кожи, запах чужих волос. Движения Мидеймоса стали более уверенными, но не менее нежными. Он нашел ритм, который приносил Императору наслаждение, и погрузился в этот тандем чувств, позволяя себе полностью раствориться в этом сладострастии. Его тело отзывалось на каждое движение Фаенона, каждое вздрагивание, каждый стон. Это было не просто физическое удовлетворение, это было нечто более глубокое, более интимное, нечто, что объединяло их на всех уровнях бытия. И в этой тесной связи, в этой нежной битве чувств, принц Кремноса готов был раствориться до конца и без остатка. Фаенон приторно вздохнул, сжимая своим анусом член Мидея, пока тот медленно погружался в него. Император пытался охладить свою щеку тыльной стороной ладони, ощущая, что еще немного, и сосуды на его щеках позорно полопаются от внутреннего жара. Кремносец обнял его свободной рукой, стараясь упростить себе задачу с амплитудой толчков, но понял, что в таком положении долго не продержится, и выгнул спину дугой, припадая губами ко рту Фаенона, жадно целуя и заглушая стон от неожиданно резкого толчка. Темп немного ускорился, приближая разрядку. Император сбивчиво и громко дышал уже не только от движения, но и от укусов Мидея, которыми тот орошал его кровоточащие губы. Фаенон ждал и желал зубов только на них. Весь жаркий вечер он пылал от одной мысли, что острые резцы, не жалея тонкой кожи на устах, вонзятся в них, вызывая волну наслаждения, проходящуюся от самого паха до загривка. Императору неистово хотелось, чтобы все окончательно переросло в какую-то животную похоть, чтобы боль цвела вспышками на теле и медленно увядала, уступая место незыблемой нежности Мидеймоса, который сначала опасался резких движений. Они неосторожно ходили по грани бездумного и сотрясающего кровать соития, но принц Кремноса все еще сдерживался. Вдруг Фаенон нашел руку кремносца и аккуратно сжал ее в своей, затем приподнял ее и поцеловал тыльную сторону, словно в мольбе не держаться на грани. У Мидея уже сипел голос от горловых стонов, поэтому он лишь склонил голову, утыкаясь лбом в губы любовника, и застонал, толкнувшись своими бедрами, что есть сил. Темп сводил с ума, заставляя Императора стараться смотреть в потолок, лишь бы не потерять сознание от того, как он начал быстро шататься, размываясь, перед глазами Фаенона. Он дышал носом, безумно крепко сжимая губы, к которым все еще припадал кремносец, и выгибался, пока Мидеймос самозабвенно вколачивался в него так, что время за ним, казалось, не успевало. Кровать начала глухо ударяться о стену от резкий пошатываний. Принц Кремноса дышал, как загнанный пес, но изо всех сил старался не сбавлять темп, прекрасно чувствуя, как это нравилось любовнику. Мидей сотрясался не меньше Фаенона, лицо, которого под ним кривилось и задыхалось с сияющим экстазом глазами. И хотелось еще. Больше. Быстрее. Глубже. Тем временем Император черпал из своей немой просьбы по максимуму. Фаенон не знал зачем, но до невозможности хотелось коснуться принца Кремноса. Его горячей мокрой щеки. Мидеймос лишь немного замедлился, позволяя Фаенону совершить задуманное. Тот схватил его кожу, неожиданно грубо провел пальцами, не видя, куда его коснулся. Кремносец собирался ускориться. — Я люблю тебя, — просто и хрипло отрезал Император, чувствуя, как эякуляция застилала его глаза и вынуждала тело содрогаться в фееричном оргазме до темных пятен перед заплывшими от возбуждения глазами. И он резко замер. Мидеймос едва ли понял, что за слова он расслышал, но отчетливо осознал только то, что кончил с громким стоном, опадая на готовое к такому тело Фаенона. — Что ты сказал? — принц Кремноса задыхался, хватаясь за осколки пьянящей реальности. Но Император молчал, затаив сбитое дыхание. — Фаенон… — Я повторю… — он глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие начало жечь, — это только тогда, когда… — Когда? — хриплый требовательный вопрос вырвался быстрее, чем Мидей сообразил. — Когда буду уверен, что предсказание будет исполнено… Кремносец почти без сил, собрался и сел на постели, осматривая изнеможенного бурной ночью правителя Эйдеса. Ему хотелось зарычать на Фаенона, который смог все испортить простой фразой. Дышать было тяжело. Мидеймос сейчас понимал Аглаю, которая искала любые намеки на то, что принцу не придется убивать Императора. По крайней мере, не раскинувшегося здесь и сейчас на смятой постели Императора Эйдеса. — С Элизия мне привет передашь? — нахмурился мужчина, но все же лег обратно. Сил на разбирательства и споры не было. Он просто хотел насладиться близостью и любовью, но испорченное настроение не позволяло. — С Тартара, Мой принц, — расхохотался правитель и сгреб Мидея в неловкие объятия. Кремносец недовольно брыкался и шикал на развязные руки Императора, но все же сдался в их милость, замирая в тишине, разбавляемой гулким боем сердца повелителя Эйдеса. — Послезавтра состоится бой с Еврипоном, — между делом пробурчал Мидеймос, пытаясь убрать довольное выражение с лица Фаенона. — Да… Ты точно готов и уверен? Я всегда могу убить его в его же покоях или… где-либо еще… — Да, я уверен и готов.