Fortis fortuna adiuvat

Мидеймос открыл глаза, и мир вокруг него показался чужим, словно сотканным из обрывков сновидений. Огромная, мягкая постель, казалось, поглотила его, а шелковые простыни ласкали кожу, напоминая о чем-то ускользающем. Он лежал, раскинувшись, словно выброшенный на берег после кораблекрушения, пытаясь ухватить ускользающие нити реальности. Рядом, в полумраке, покоился Фаенон. Его пепельные волосы разметались по подушке, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами. В спящем Императоре не было и следа той властной силы, что обычно окружала его. Лишь легкая тень усталости залегла в уголках губ, напоминая о прожитом дне. Его грудь мерно вздымалась, и в этом спокойном ритме чувствовалась какая-то уязвимость, непривычная для Мидея. Воспоминания хлынули в сознание, словно мутная река, грозя захлестнуть его. Вчерашний день, вчерашний вечер… Принц Кремноса едва сдержал стон. Калейдоскоп образов, чувств, ощущений — все смешалось в хаотичный вихрь. Страсть, опьянение, безудержное желание… Внезапно в памяти всплыла картина: после их бурного соития, когда тела еще горели отголосками наслаждения, в покои ворвались прокураторы, неся на плечах огромную ванну, наполненную водой. Фаенон, не выказывая ни малейшего смущения, поднялся с постели и направился к ванне, прихрамывая от их любовных игр. Он опустился в воду, и его тело, покрытое испариной, засияло в отблесках свечей. Правитель Эйдеса жестом подозвал Мидеймоса. Тот, словно зачарованный, лениво приблизился, но Фаенон, заметив его замешательство, слегка усмехнулся, протянул руку и, не дождавшись, пока Мидей сам начнет смывать с себя следы страсти, взял его за запястье и нежно потянул на себя. Мидеймос ощутил, как его сердце забилось быстрее, когда Император с легкостью и грацией обнял его влажной ладонью. Вода, скользнувшая по его коже, оставляла за собой легкий холодок, который контрастировал с теплом прикосновения. Фаенон начал медленно обтирать его, как будто это было самым естественным делом на свете, и в этом действии не было ни капли стеснения. Мидеймос закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в это мгновение, в этот ритуал нежности, который, казалось, был создан только для них двоих. Его ладонь, теплая и влажная, скользнула по плечу Мидея, смывая остатки былого вожделения. Движения были медленными, чувственными, будто новая игривая ласка. Повелитель тщательно обтирал его тело, не пропуская ни единого участка кожи. Его пальцы нежно касались шеи, ключиц, груди, вызывая дрожь и смешанное чувство стыда и возбуждения. Он словно лепил из принца Кремноса новое существо, очищенное от грехов и готовое к новому дню. В этом ритуале омовения было что-то интимное, почти священное, будто Фаенон не просто смывал грязь, а исцелял его душу. Кремносец даже не сразу понял, как оказался в воде, сидя напротив мужчины, что молча продолжал его гладить и поливать водой мышцы мужчины. Мидеймос задрожал, вспоминая это прикосновение. Влажная ладонь любовника, скользящая по его мышцам, была одновременно и наказанием, и благословением. Он чувствовал себя обнаженным не только физически, но и духовно, давно признав, что Фаенон видел его насквозь, знал все его тайные желания и страхи. Он помнил, как пытался отвести взгляд, но Император не позволял. Его глаза, обычно холодные и пронзительные, в тот момент были полны какой-то странной нежности, почти жалости. Он смотрел на Мидея так, словно видел в нем не просто любовника, а что-то большее, что-то, что он пытался понять и защитить. Закончив омовение, правитель Эйдеса вытащил его из ванны и обернул в мягкое полотенце. Он не сказал ни слова, просто смотрел, пока Мидеймос привыкал к холоду его покоев после горячей воды. Затем он притянул его к себе и крепко обнял. В этом объятии не было страсти, только тепло и поддержка. Мидеймос закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающие воспоминания. Он не понимал, что все это значит. Почему Император, властелин мира, Цезарь всего Эйдеса и прилежащих республик проявлял к нему такую заботу? Что он видит в нем? И что он сам чувствует к этому человеку, который одновременно пугает и притягивает его? Ответ был прост и лежал на поверхности, но думать о любви не хотелось, пока их мир был так хрупок, висел на волоске над пропастью мирских проблем и желания человеческой мести и власти. Он повернулся на бок, чтобы лучше рассмотреть спящего Фаенона. Его лицо, лишенное маски величия, казалось таким уязвимым, таким человечным. Мидеймос почувствовал внезапный прилив нежности, желание защитить его от всех бед и невзгод. Но тут же его охватило беспокойство. Он понимал, что играет с огнем. Любовь к императору — это опасная игра, которая может закончиться очень плохо, если предсказание Дев Янусополиса все же верно. Он должен быть всего лишь пешкой в его руках, игрушкой, которой можно приказать в любой момент направить свое оружие на Императора. И когда-то Мидей смог бы исполнить его просьбу, но не сейчас. Не тогда, когда он не мог отвести взгляд от Фаенона. Все в этом человеке притягивало его, как мотылька к пламени. Он знал, что рано или поздно сгорит, но не мог устоять перед искушением. Мидеймос тихонько встал с постели, стараясь не разбудить спящего мужчину. Он подошел к окну и посмотрел на город, который только начинал просыпаться. Вдали виднелись величественные храмы и дворцы, символы власти и могущества империи. Он знал, что должен был идти тренироваться. Должен отточить мастерство, пока не стало слишком поздно. Но как он мог оставить Фаенона? Как мог отказаться от той искры надежды, которая зажглась в его сердце? Принц Кремноса вздохнул и закрыл глаза. Он не знал, что делать. Он был в ловушке, между долгом и желанием, между разумом и сердцем. И он понимал, что рано или поздно ему придется сделать выбор, который определит его судьбу. — Завтра… — начал шепотом кремносец, но замолчал, услышав шевеление за спиной. — Завтра будет только завтра, — сонным голосом пробормотал Император, скинув с себя сбившееся одеяло. Мидеймос замер, словно пойманный в свете факелов. Сердце бешено колотилось, отбивая ритм паники и нежности. Он не смел обернуться, боялся увидеть в глазах Фаенона то, чего не хотел в них увидеть — равнодушие, насмешку, или, что еще хуже, приказ. Он медленно оглянулся, стараясь скрыть смятение за маской невозмутимости, которая уже давно стала его верным другом. Император сидел на кровати, не скрывая своей наготы, волосы растрепаны, а взгляд… взгляд был совсем другим. В нем не было привычной властности, лишь какая-то тихая печаль и ожидание. — Я рад, что ты не ушел, но разочарован, что проснулся один… — в его голосе прозвучала неприкрытая тоска. — Я не хотел тебя будить, — тихо произнес Мидеймос. — Утро только начинается, и я думал, что тебе нужно немного покоя. Император улыбнулся, и эта улыбка, словно солнечный луч, пробившийся сквозь облака, растопила все его сомнения. — Покой? — Фаенон прилег обратно, облокотившись на локти, его взгляд стал более сосредоточенным. — В этой Империи, где каждый думает, что имеет право что-то требовать от меня, покой — это роскошь. Но я рад, что ты здесь. Мидеймос почувствовал, как его сердце наполнилось теплом. Он знал, что каждое слово Фаенона было не просто комплиментом, а искренним признанием. Но в то же время в его душе раздавался тревожный голос, напоминающий о том, что их миры слишком далеки друг от друга. Его жизнь — борьба за существование. Жизнь Императора Эйдеса — стойкое правление, лишенное чувств и привязанностей. — Я должен идти, — произнес он, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Тренировки ждут. Я не могу позволить себе расслабиться, когда на кону стоит так много. Фаенон, словно прочитав его мысли, нахмурился. — Ты всегда ставишь долг выше всего, Мидеймос. Но разве не стоит иногда позволить себе быть просто человеком? — правитель Эйдеса замолчал на секунду. — Быть моим человеком? Эти слова пронзили его, как острый меч. Он знал, что Фаенон прав, но как можно быть человеком в мире, где каждое решение может обернуться катастрофой? Как можно позволить себе слабость, когда за спиной тянется тень обязательств перед своей матерью и предательство отца? Мидеймос чувствовал, как его внутренний конфликт разрастается, как буря, готовая разразиться в любой момент. Он взглянул на Фаенона, на его открытое, лишенное былой хитрости лицо, и в этот миг все его страхи и сомнения показались незначительными. Император был не просто правителем, он был человеком, который искал понимания и поддержки в этом жестоком мире. И, возможно, именно это желание быть понятым и стало той искрой, которая привлекала Мидеймоса в нем. — Я не могу позволить себе расслабиться… Не сейчас, — произнес он, хотя его голос звучал уже не так уверенно. — Я должен быть готов ко всему, что может произойти. Ты не понимаешь, что на кону стоит не только моя жизнь, но и твоя. Фаенон, не отводя взгляда, медленно покачал головой. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Я вижу, как ты борешься с собой, как ты пытаешься соответствовать ожиданиям, которые сам себе навязываешь. Но разве не стоит иногда остановиться и просто быть? Быть рядом с теми, кто важен для тебя? Быть тем, кто ты есть на самом деле, а не тем, кем тебя хотят видеть? Мидеймос почувствовал, как его сердце сжалось от этих слов. Он всегда был тем, кто ставил долг и обязанности на первое место, кто не позволял себе слабости. Но сейчас, глядя в глаза повелителя Эйдеса, он осознал, что эта борьба внутри него не только истощает, но и лишает его возможности быть счастливым. — Я не знаю, как это — просто быть, — произнес он, его голос стал тише, словно Мидей боялся, что его слова могут разрушить эту хрупкую атмосферу. — Я был воспитан в мире, где каждое действие имеет последствия, где слабость может стоить жизни. Фаенон, не отводя взгляда, продолжал смотреть на него с пониманием, и это понимание было для Мидеймоса, как теплый свет в темном тоннеле. Он чувствовал, как его внутренние стены начинают трещать, как будто кто-то осторожно стучал в двери его сердца, призывая впустить свет. — Но разве ты не заслуживаешь хотя бы мгновения покоя? — спросил Император, его голос был мягким, как утренний ветер. — О, не отвечай. Я вижу, что ты уже все решил и переубеждать тебя нет смысла… Мидей отвернулся, спиной чувствуя на себе пристальный взгляд Фаенона. Тяжелый вздох сорвался с его губ, словно он пытался выдохнуть вместе с ним всю ту борьбу, что разрывала его изнутри. «Покой…» — это слово звучало как насмешка в его голове. Он знал, что заслужил, выстрадал каждой каплей пота, каждой бессонной ночью, каждым днем своей жизни еще задолго до того, как попал в Эйдес. И он получит его. После того, как убьет Еврипона на арене Колизея. После того, как докажет свою силу и преданность Горго. После того, как выполнит свой долг перед матерью и ее Империей, которую Еврипон нагло прибрал к рукам. И желательно, чтобы этот покой был рядом с Фаеноном, с Императором Эйдеса, с человеком, который видел в нем не только принца, но и что-то большее. По крайней мере, большее для него самого. Этого хватало для того, чтобы кремносец поклялся для самого себя, что не умрет на арене. Ни за что не погибнет от руки Правителя Кремноса и своего отца. В дверях показался прокуратор, державший в руках сложенные одежды. Мидеймос принял свой наряд на сегодня: простая, грубого полотна тога, выбеленная солнцем и ветром, и сандалии из толстой, невыделанной кожи, стянутые ремешками вокруг щиколоток. Ничего лишнего, ничего, что могло бы сковать движения. Слуга, следовавший за прокуратором, протянул ему украшения: массивный золотой браслет с гравировкой, изображающей крылатого льва, и перстень с крупным рубином, сверкающим, словно капля застывшей крови. Мидеймос спокойно отложил их в сторону. Они будут лишь мешать ему тренироваться, отвлекать от главной цели. — Если повезет, то мы еще встретимся сегодня, — произнес принц Кремноса, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, без намека на эмоции, но в глубине души теплилась надежда, что судьба будет к нему благосклонна. Мидеймос покинул покои Императора, сразу же после того, как оделся и умылся. Он шел быстрым, уверенным шагом, словно бежал от самого себя, от тех чувств, что пробудил в нем Фаенон. Арена ждала его, и там, в звоне стали и криках толпы, он мог забыть обо всем, кроме предстоящей битвы. Там он мог быть воином, механизмом для убийства, а не человеком, разрываемым сомнениями и желаниями. Колизей. Он всегда был для него убежищем, местом, где правила просты и понятны: выживает сильнейший. Здесь не было места интригам, предательству и сложным моральным дилеммам. Только он, его оружие и противник. И толпа, жаждущая крови и зрелищ. *** Трибби, вихрь алых локонов, вырвалась из-за колонны, словно солнечный зайчик, сбежавший из-под золотых листьев аканта, украшавших стены. Свет, проникавший сквозь резные окна гарема, играл на её волосах, превращая их в живое пламя. Она замерла на полпути к крылу, где воздух был напоен ароматом мирры и сандала, а шелковые подушки манили к отдыху, и её лицо, усыпанное веснушками, пылало румянцем смущения. — Мидейчик! — прозвучал её голос, тонкий и звонкий, как серебряный колокольчик, потревоженный легким ветерком. Слова вылетели из её уст сбивчиво, будто посыльные птицы, выпущенные из клетки. — Я должна извиниться… Мидеймос, облокотившись на мраморную балюстраду, приподнял бровь, с интересом разглядывая эту юную провидицу. Её простая туника из небеленого льна казалась скромной на фоне роскоши гарема, но в её глазах, цвета морской глади, плескалась такая искренность, что затмевала собой все богатства. — За что же ты желаешь извиниться, юная пифия? — спросил он, не в силах сдержать легкую усмешку. Её смущение было столь трогательным, словно робкий цветок, распустившийся в тени. — Мой дар… — начала она, нервно перебирая пальцами край своей туники. В её глазах мелькнула тень тревоги, предчувствие надвигающейся бури. — Он проснулся, и теперь я, знаешь, резонирую с людьми, которые мне важны. Сестры не могут спать по ночам из-за странных снов, что я на них насылаю. Не специально, нет! Клянусь! — А передо мной за что извиниться? — его голос стал более серьезным, когда он заметил, как её лицо слегка побледнело, став подобным мрамору, тронутым первым морозом. — Ты не видел странные образы во снах? Хм… Они похожи на реальность, но абсурдны! Мой дар, он, эх… Мидейчик, моя сила влияет на ум людей и вырывает во снах самые страшные и желанные представления… — она замолчала, закусив губу, словно боясь произнести что-то лишнее. Кремносец задумался, и в его памяти всплыли образы, которые он старался похоронить под слоем повседневных забот. Странные сновидения, преследовавшие его в последние дни, словно тени гладиаторов, павших на арене. — Да… — произнес он, осознавая, что действительно видел нечто ужасное. Смерть Фаенона, его лицо, будто и вовсе не тронутое гримасой боли, и слова матери, полные ненависти и отчаяния, словно она предчувствовала неминуемую опасность, но упорно просила сына отомстить. Эти видения пронзали его душу, как острые гладиусы, оставляя за собой горькое послевкусие, от которого не было спасения. Он старался запереть эти воспоминания в темнице своего сердца, но они все равно вырывались на свободу, как дикие звери, жаждущие крови. — Это не пророчества, не подумай… Просто образы! — продолжала Трибби, её голос дрожал от волнения, как тростник на ветру. Она, казалось, искала утешение в его взгляде, надеясь, что он поймет, что её дар не несет зла, а лишь отражает внутренние страхи и желания, подобно зеркалу, искажающему реальность. — И многие пострадали от твоего дара? — спросил он, стараясь отвлечься от своих собственных терзаний, не желая погружаться в бездну своих снов. — Даже Анаксагору снилось что-то, но он не признается! — её глаза блеснули, и в них появилась искорка игривости, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Говорит, что нерадивые оракулы должны усерднее учиться держать свой дар в руках. Но знаешь, он хватался за повязку… Думаю, ему снилось прошлое. Принц Кремноса кивнул, представляя, как Анаксагор, всегда такой уверенный и непоколебимый, словно тень статуи Цезаря, вдруг оказывается уязвимым перед собственными страхами. Это было забавно и одновременно печально, ведь каждый из них, как и он сам, носил в себе тени, которые не давали покоя, словно призраки прошлого, преследующие их по пятам. — А Император? — спросил он, пытаясь сменить тему, но в его голосе звучала легкая ирония, словно насмешка над собственной слабостью. — Ха, Фаенону не снятся сны с детства! — рассмеялась Трибби, и её смех, как звонкий ручей, пробился сквозь мрачные скалы его мыслей. — Он же пьет дурман, как воду… Ой, ну, это не так, чтобы важно. Так вот, тебе что-то снилось? Мидей вздохнул, чувствуя, как тягостные образы вновь поднимаются на поверхность, словно мертвецы, вылезающие из могил. Он потер виски, пытаясь отогнать наваждение. — Не важно, — произнес он, стараясь скрыть свою тревогу, словно пряча драгоценный камень от чужих глаз. — Но теперь я хотя бы понимаю, почему я бредил… Дева Янусополиса, заметив его замешательство, подошла ближе, и в её глазах читалась искренность, будто в глазах верного пса, готового защитить своего хозяина. Она протянула руку и коснулась его предплечья, её прикосновение было легким и невесомым, как касание крыла бабочки. — Мидейчик, не кори себя, — прошептала она, её голос был полон сочувствия. — Это не твоя вина. Это мой дар, мое проклятие. Я научусь его контролировать, обещаю. До этого лишь звезды помогали мне не отставать от сестер, но я так обрадовалась, когда увидела свое первое предсказание, что совсем забыла, как бывает опасна сила провиденья… Она смотрела на него с такой решимостью, что кремносец невольно поверил ей. Вокруг них разливался вечерний свет, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, а ветер шептал свои тайны, словно подыгрывая их разговору. — Ну, кошмары уж я переживу, не волнуйся, — хохотнул Мидеймос, его смех зазвучал как мелодия, разлетающаяся по воздуху. Подойдя к оракулу, он присел перед ней на корточки, его глаза искрились озорством. — Главное, что ты призналась в своих шалостях, юная провидица. — Объясни это моим сестрам! — воскликнула она, её голос напоминал трель птицы, взволнованной и настойчивой. — Все сказали, что в этом нет ничего страшного, но Трианна и Триннона заставили меня бегать и извиняться! — Они правильно сделали, — Мидей смеялся уже в открытую. — Сестры отучают тебя от гордыни, Трибби. Твой дар мог свести кого-то с ума, знаешь ли. — Не свел же, но я понимаю, о чем ты! — её лицо стало вдруг серьезным, как небо перед бурей, и в глазах зажглись огоньки тревоги. — И еще, Мидеймос, — она наклонилась ближе, словно сама природа прислушивалась к их разговору, — завтра ты должен кое-что сделать. Никто, кроме нас, не должен знать об этом, но то, что я сейчас расскажу, — это единственный способ исполнить пророчество. Словно в ответ на её слова, ветер усилился, и листья деревьев зашумели, как будто предвещая грядущие события. Принц Кремноса почувствовал, как его сердце забилось быстрее, а в груди разгорелось любопытство, смешанное с тревогой. — Ты уверена, что ваше пророчество должно быть исполнено завтра? — спросил он, стараясь скрыть волнение в голосе. — Солнцестояние… — произнесла Трибби, её голос стал тихим и глубоким, как отголосок древних ритуалов. — Я видела его в пророчестве, и по календарю оно завтра, Мидеймос. Слушай меня внимательно. Ты обязан сделать все так, как я озвучу… Она сделала паузу, и в воздухе повисло напряжение, как натянутая струна. Вокруг них мир замер, словно ожидая, что произойдет дальше. Мидеймос, чувствуя, как его дыхание становится более частым, сосредоточился на её словах, готовый впитать каждую деталь. *** Мидеймос чувствовал себя выпотрошенным. Слова Трибби, будто ядовитые стрелы, пронзили его насквозь, оставив зияющую пустоту там, где раньше жила уверенность. Он метался по комнатам, словно зверь в клетке, не находя себе места. Даже мысль о последней тренировке с родственником Императора, о схватке на рудисах, не приносила облегчения. Он отказался от нее, но не смог отказать себе в простом присутствии рядом с дядей Фаенона, в тихом, почти безмолвном общении со стороны Мидея. Они сидели в общем зале гарема, утопая в мягких подушках огромной софы. Вокруг царила привычная суета: прокураторы сновали туда-сюда, разнося благовония и прохладительные напитки, евнухи перешептывались в углах, плетя свои интриги. Но для принца Кремноса все это казалось далеким и нереальным. Голос наложника, что стал кремносцу другом, сегодня звучал громче обычного, пытаясь, казалось, заглушить тишину в душе Мидеймоса. Он рассказывал о слухах, которые вихрем пронеслись по Золотому дворцу после вчерашнего представления, устроенного Бессмертным. О том, как шептались о его непредсказуемой выходке с Императором, которого Мидей тащил через весь дворец обнаженным. Мидеймос слушал вполуха, стараясь уловить хоть какой-то смысл в потоке слов. Он просто сидел рядом, вдыхая знакомый запах сандала и кожи, исходящий от мужчины, который был как две капли воды похож на правителя Эйдеса, и пытался удержаться на плаву, пока буря в душе не утихнет. — Кстати, — хохотнул наложник, толкая кремносца в плечо, — ранним утром в Элизию въехал Еврипон! Он явно решил сразиться с тобой, о, Бессмертный! — Я был уверен в том, что ему хватит, если не уверенности, то хотя бы наглости, чтобы не отступиться от своих слов… — пробормотал Мидеймос, больше себе, чем собеседнику. Он чувствовал, как напряжение нарастает в его теле, как мышцы непроизвольно сжимаются. — Ты выглядишь несколько обеспокоенным, что я уже успел пожалеть о том, что отложил кругленькую сумму денег, чтобы поставить на тебя в завтрашней погребальной игре! — дядя Императора подмигнул, и в его голубых глазах заплясали озорные искорки. — Неужели боишься, что Еврипон окажется крепким орешком? — Не переживай, — усмехнулся Мидей, стараясь скрыть тревогу. — Теперь, когда я знаю, что ты готов поставить на меня свои денарии, то не посмею проиграть. Преумножу твое неслыханное богатство! — Вот озорник! — Аристей хлопнул его по колену. — Ты вообще в чем сражаться пойдешь? Против Императора нельзя пойти в тренировочной тоге и хлипких сандалиях. Надеюсь, Фаенон позаботился о твоем снаряжении. — Да я и голым готов выйти, лишь бы плюнуть ему в лицо, когда он будет булькать кровью, захлебываясь ей, — огрызнулся Мидеймос, представляя себе лицо Еврипона, искаженное предсмертной агонией. — Боюсь, мой племянничек быстро уволочет твою обнаженную задницу к себе в покои и не видать мне моих преумноженных богатств… — мужчина расхохотался, запрокинув голову. Его смех был громким и раскатистым, но в нем чувствовалась какая-то натянутость, как будто он пытался скрыть за ним что-то другое. — Может, хоть на секунду отвлечемся от твоего похабного юмора? — Мидеймос потер переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. — Тьфу, а что мне теперь молчать что ли? — надулся наложник. — Я же просто развлекаюсь. А то ты сидишь тут, как мраморная статуя. — Хотелось бы, — устало вздохнул Мидеймос, — но вижу, что тебя сегодня прямо распирает на поговорить о грязных секретах, так может раскроешь мне тайну вашего родства с Императором? Все равно об этом шепчутся за каждым углом. — Отчего не спросишь у Фаенона? Он же плод любви моего братца и Императрицы. А я так… Замена разбитому сердцу прошлого правителя. Эдакая дорогая игрушка, чтобы не скучал. — Не хочу его тревожить, — солгал Мидеймос, отводя взгляд. Он посмотрел в голубые глаза родственника правителя Эйдеса, пытаясь понять, насколько искренен мужчина. — Ой, ладно. Эту историю и так каждая собака в Элизии знает. Не тайну раскрываю все же… Слушай внимательно и не перебивай, а то навру с три каравана. Мой брат всегда хотел славы и богатства, а в детстве и вовсе говорил, что Императором станет во что бы ему это ни стало. Ну, почти так и получилось. Хитрый пес был, да и помер, как собака… С детства его отправили в военное училище. Он был крепче меня, а я в науку хотел, да и сложением для войны не вышел. Щуплый и высокий, — Мидеймос посмотрел на собеседника и усмехнулся, подмечая, что мужчина привирает насчет своего телосложения, но промолчал. — Хотя мордашка у меня была всегда, что надо. Воевать братец так и не пошел, а я с алхимией знатно облажался. Но ведь история не обо мне, так? — родственник Императора дождался нерешительного кивка от Мидея и продолжил: — В общем, подался он в добровольцы в школу гладиаторов. Ну, про устройство ее я говорить не буду, сам все видел. Обещали ему славу и богатства, если выстоит и дойдет до самого Колизея. Брат упорно бился и дошел. Там-то его и заприметил прошлый Император. Влюбился и в постель затащил. Мой братец перечить не стал, завидев богатства, которые ему правитель Эйдеса дарил. Любовь любовью, но Императору нужен был наследник. Точнее, Императрице. Она же кровь и плоть Империи, но женщины не правят. Хотя, я бы поспорил. В той девушке было власти побольше, чем во всем Сенате на те времена. — Ну, а дальше что? — хмыкнул принц Кремноса. — Тихо, я же сказал не перебивай! Дальше было так. Император придумал, как ему наследника зачать с женой. Привел моего брата, мол ты меня обходи, а я на нее лягу, как только почувствую хоть какое-то желание. А братец мой — идиот, завидев правительницу влюбился! Да, и она от паршивца не отстала. В общем, так и получилось, что Император не смог оплодотворить жену, а Императрица и рада была, быстренько объездив моего братца. Прошлый правитель, как понял, что у него сокровище увели, хотел было бунт поднять, да развестись, но кто ж ему развод даст, если он не из правящей семьи и сидит на троне благодаря жене? Потом нашли меня. Отмыли, побрили, да Императору спихнули… Наложник замолчал, словно выдохнув всю историю разом. Он откинулся на подушки, глядя в потолок с расписанными сценами из мифов. Мидеймос молчал, переваривая услышанное. История явно была грязной и запутанной, как и вся жизнь при дворе. Он всегда подозревал, что за блеском и роскошью скрывается клубок интриг и предательств, но услышать это из первых уст было совсем другое дело. — А с братом твоим что стало? Дядя Императора вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. — А что с ним еще могло стать? — с горечью ответил он. — Трахал Императрицу, заделал ей ребенка, а потом опять в бои гладиаторские сунулся. Говорил, что мало ему острых ощущений. Правительница его обещала искалечить, чтобы подле нее всегда был, да ребенка ей помогал воспитывать, а тот не мог усидеть на месте. Он был как дикий зверь, которого невозможно приручить. Долго от Фаенона пытались скрыть правду его зачатия, но все же рассказали… а недолгим после, брат мой на гладиус оппонента наткнулся, да помер, истекая кровью на арене Колизея. Зрелищно, да? Как раз для Императора и его свиты. Они же любят кровь и страдания. Наложник усмехнулся, но в его голосе не было ни капли веселья. Только горечь и презрение. — Император принял Фаенона, как своего сына? — спросил Мидеймос, стараясь удержать в голосе нейтральный тон, и прикрыл глаза. — Еще бы, — фыркнул мужчина. — Он же вылитый отец! Высокий, сильный, со светлыми волосами и глазами, как у любви всей их императорской семьи. Только характер… характер у него, как у Императрицы. Холодный, расчетливый, властолюбивый. Он же в свои шестнадцать держал весь двор в страхе, а Сенат и вовсе заставил себя слушать. Все знают, кто его настоящий отец, но никто не смеет об этом говорить вслух. Император делал вид, что ничего не знал, Императрица — что ничего не помнила, а Фаенон… Фаенон просто сел на трон и начал править… — Что, не удалось мне тебя развеселить? — с напускной беспечностью выдохнул наложник. Он нервно теребил край своего шёлкового халата, наблюдая за задумчивым принцем Кремноса. — Не волнуйся, Фаенону всё равно на всю его родню, что уже давно пересекла границы Тартара, по крайней мере, я верю в то, что они все там! — в голосе мужчины прозвучала неприкрытая ирония. — Настолько он безжалостный, по-твоему? — спросил кремносец, открывая глаза и глядя на собеседника с недоумением. — Ты же знаешь, почему его зовут Милосердным Императором? — наложник усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень печали. Принц Кремноса давно не слышал этой приставки к титулу Фаенона, но, вспомнив о ней, слегка вздрогнул. Он понимал, что народ просто так не обзовёт столь приятным словом в столь неприятном смысле. За этим прозвищем скрывалась тёмная, кровавая правда. — Он правда лично убивал тех гладиаторов, что требовали свободы за победу? — спросил Мидеймос, его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Еще бы! — наложник усмехнулся, усмешкой горькой, безрадостной, как преднамеренное самоистязание. — Устраивал целые спектакли смерти, как будто это было не убийство, а театральное представление. Я удивлен, как ты избежал этой участи, Бессмертный! Фаенона все считали больным душой, жестоким и безумным. Эти качества хороши для Императора, но ужасны для человека. Он ненавидел свою плоть и кровь, пытался уничтожить в себе любое сходство с отцом, но… Но поддался искушению и начал играть с собственной жизнью, как и мой брат, выступая на арене Колизея. Наверное, это то малое, что давало им обоим почувствовать себя живыми. Мидеймос, погруженный в свои мысли, вспомнил о том, как часто сам участвовал в жестоких играх, о том, как зрители, затаив дыхание, наблюдали за схватками, где жизнь и смерть решались в мгновение ока. Он видел, как люди, жаждущие зрелищ, забывали о человеческой сущности, превращая бойцов в марионеток, которые должны были развлекать их. Но что могло заставить Императора так жестоко обращаться с теми, кто, возможно, был единственным источником радости его народа? Мидеймос чувствовал, как в его сердце нарастает тревога. Он знал, что Фаенон, несмотря на свою жестокость, был не просто монстром, а человеком, который, возможно, искал утешение в этом безумии. — Моего брата не спасла даже любовь, — продолжал наложник, его голос стал тише, словно он боялся, что его слова могут привлечь внимание. — А вот Фаенона… Сможешь ли ты его спасти, Бессмертный? Эти слова отозвались в душе Мидеймоса, как эхо в пустой комнате. Он вздрогнул, осознавая, что его собственная судьба переплетена с судьбой Императора. Он скорее сможет погубить его, нежели спасти, — так сказало пророчество, и эта мысль терзала его, как острый нож по тонкой коже. — При чём здесь я, старый ты жук? — прорычал кремносец, стараясь спрятать смятение за грубой оболочкой. Родственник Императора приблизился, его взгляд был проницательным, мудрым, словно он видел Мидеймоса насквозь, читал его мысли. — Как бы правитель Эйдеса не избегал своего дядю, я не слепой и прекрасно знаю, что ты его путеводная звезда. Ты его солнце Цезаря, дорогой мой! — Солнце Цезаря? — Мидеймос нахмурился, вспоминая татуировку на шее Фаенона. Изображение сияющего солнца. Он не раз целовал её, чувствуя под пальцами горячую кожу, но не решался спросить, что она значит для мужчины. Это была одна из тех тайн, которые он не хотел выпытывать сам. — Да, Солнце Империи — Цезарь, он же Император, но у каждого правителя должен быть спутник или звезда. У прошлого повелителя, увы, его так и не нашлось. Он был одинок в своей власти, и это его сломало. Фаенон же… Фаенон смотрит на тебя, как на свет во тьме. Не обмани его, Бессмертный. Не дай ему утонуть в этой темноте. Мидеймос отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова наложника давили на него, словно неподъёмный груз. Он не хотел быть ничьим солнцем, ничьей путеводной звездой. Сейчас он хотел лишь покоя, забвения, возможности просто прожить последний мирный день, а не нести на своих плечах судьбу целой империи, которую ему так упрямо впихивал собеседник. Принц Кремноса, стоя на краю пропасти своих мыслей, изо всех сил боролся с желанием сорваться с места и броситься к Фаенону. Он мечтал лишь о том, чтобы прижаться к нему, потерять себя в крепких объятиях, забыв о предстоящей арене и о том, что ждет его там. Но он понимал, что это было бы не просто невозможно — это было бы трусостью по отношению к самому себе. Тлеющая в груди любовь, как неугасимый огонь, мешала ему мыслить трезво, заставляя сердце биться в унисон с тревожными мыслями. В голове, словно эхо, звучали слова Трибби. Слова, которые он старался не слышать, но которые неотступно преследовали его, напоминая о чем-то неизбежном, о судьбе, которую он должен принять. Он вспомнил взгляд Фаенона, его просьбу, прозвучавшую как приказ, как последняя надежда. И в этот момент Мидей понял, что не может отступить. Завтра… Завтра он должен будет встретиться лицом к лицу со своим отцом на кровавой арене. Завтра он должен будет совершить то, что казалось ему немыслимым. Он представил себе его лицо, его глаза, его презрительную усмешку. Он знал, что отец не дрогнет, не проявит ни капли сожаления. И он, наследный принц Кремноса, должен будет убить его. Что ждет его после? Казнь? Позор? Преступник, отцеубийца — вот кем он станет в глазах своего народа. Но он не мог поступить иначе. Трон Кремноса не должен принадлежать тому, кто осквернил память о его матери, кто пытался уничтожить его, кто, вероятно, уже утопил в крови всех, кто мог претендовать на власть. Мидеймос не мог позволить этому чудовищу править. Он должен был защитить свой народ, даже если это означало пожертвовать собой. И в этой решимости, в этом осознании своей ответственности, он нашел силы, чтобы выстоять на краю пропасти, чтобы встретить завтрашний день с поднятой головой. *** Алая тога, словно разлившийся по телу жаркий закат, обнимала Мидея. Ткань, дорогая, тончайшего плетения, струилась складками, отражая мерцание мрамора Колизея. На плечах — тяжёлый, но изысканный, пояс из темной бронзы, инкрустированный янтарём — символ и гордости, и скорби. На голове — белый платок, лёгкий, как дыхание матери, её последний подарок, её молчаливая мольба о мире, которого уже не будет. Он бережно, почти трепетно завязал его, словно боясь осквернить святыню. Крепкие сандалии из тёмно-коричневой кожи, с бронзовыми пряжками, в виде сцепленных змеиных колец, плотно обхватывали его ноги, готовые к беспощадной борьбе. Пилум, длинное, тяжелое копье, лежал на плече, словно продолжение его тела, готовое пронзить любую броню, любое сердце. Мидеймос чувствовал его холодную, стальную тяжесть, отражающую тяжесть его судьбы. Он стоял в тени могучего Колизея, затерявшись в лабиринте тёмных проходов, чувствуя, как каждый камень дышит историей смертей и триумфов. Воздух дрожал от рычания толпы, от эха труб, но в его ушах стоял только глухой гул предстоящего боя. Боя с отцом. Взгляд Мидея был прикован к песку арены, его душа сжималась от предстоящей встречи. Он чувствовал на себе тяжесть неизбежности, но сила настоящего мужчины не позволяла ему показать свой страх. Императорская ложа, где сидел Фаенон, казалась Мидею несравненно дальше, чем далекий Элизийский форум. Он не мог, он просто не нашёл в себе сил поднять глаза и увидеть лицо Императора, который явно смотрел бы на него. В этой смертельной игре принц Кремноса должен быть одинок, как последняя звезда на рассвете, обреченный на свой страшный, неизбежный выбор. Мидей глубоко вдохнул, ощущая пыль арены, смешанную с запахом крови и пота, въевшимся в камень амфитеатра. Этот запах был ему знаком с детства, запах гладиаторской школы, запах его жизни. Но сегодня он пах иначе — запахом предательства и отцеубийства. Он медленно вышел из тени, ступая на раскаленный солнцем песок. Арена встретила его оглушительным ревом. Тысячи глоток слились в единый, жаждущий зрелища крик. Он не видел лиц, только размытое море голов, колышущееся под палящим солнцем. В центре арены, под лучами солнца, стоял Фаенон. Его фигура казалась высеченной из камня, неподвижной и величественной. На нем была такая же тога, как и на Мидее, но на Фаеноне она выглядела как голубой символ власти, а на кремносце — как алый саван. В его руках сверкал гладиус, короткий римский меч, отполированный до зеркального блеска. — Славься, Император Эйдеса, идущие на смерть приветствуют тебя, — усмехнулся Мидеймос, прекрасно понимая, что его ухмылку не видно через ткань. Но глаза Мидея, несмотря на куфию, выдавали все. В них плясали отблески восхищения, смешанные с тревогой и любовью. Он видел в Фаеноне не просто правителя, но и воплощение силы, красоты и недостижимой мечты, которую сегодня разрушит. Его взгляд блуждал по каждой черте, пытаясь уловить малейшее движение, уловить хоть намек на ответ. В глубине зрачков, затаилась надежда, что этот величественный образ сейчас обратит на него внимание, его голубые глаза посмотрят на Мидея с былой нежностью, губы растянутся в мягкой улыбке, посвященной ему одному, но ничего не происходило. В этот момент, словно тень, за спиной Императора возник Еврипон. Его одеяние, насыщенное алым цветом, символизировало принадлежность к Кремносу. В его руках были два коротких меча, готовых к бою, а на поясе, словно насмешка судьбы, висел шамшир. Этот клинок, до боли знакомый Мидеймосу, принадлежал его матери. Он помнил, как Горго обещала подарить его, когда сын станет старше. Но Горго погибла от этого самого клинка, стоило ему оказаться в руках его отца. Взгляд Мидея упал на меч, и ему показалось, что он видит на нем запекшиеся капли крови его матери. Ярость, подобно огненной лаве, начала заполнять его душу, застилая глаза пеленой ненависти и жажды мести. Все теплые чувства, которые он испытывал к Фаенону, померкли перед этим внезапным приступом ярости. Мидеймос остановился, не сводя глаз с отца. Впервые за долгое время он видел его так близко. Хотелось свирепо кричать, броситься на него и задушить голыми руками, но принц Кремноса стойко пытался подчинить свой разум незыблемой видимости контроля, оставаясь на месте. — Приветствую, друг мой, — забасил Еврипон, хлопая Императора по плечу. — Ты выбрал мне в противники кремносца? Твои Элизийские щенки оказались ни на что не годны? Правитель Кремноса явно заметил алые татуировки, расползавшиеся по телу Мидея. Он признал в них знаки крови Никадора. В его глазах промелькнула тень уважения, смешанная с презрением. — У этого кремносца с тобой личные счеты, — с ухмылкой произнес Фаенон, отступая назад и позволяя противникам встретиться взглядами. Он знал, что сейчас начинается нечто большее, чем просто бой. Фаенон направился к своей ложе, оставляя Мидея и Еврипона под палящим солнцем. Как только правитель Эйдеса появился на императорском балконе, раздался разъяренный голос Императора Кремноса, как гром среди ясного неба. — Ты думал, я не узнаю своего сына? — закричал он, и его слова эхом разнеслись по площади, вызывая удивление и шепот среди зрителей. Фаенон, услышав это, замер на месте, его уверенность на мгновение пошатнулась. Взгляд Мидея стал еще более решительным, и в воздухе повисло напряжение. Принц обернулся к повелителю Эйдеса и спокойно кивнул ему, показывая, что не намерен сдаваться. Он сорвал с себя платок матери и быстро повязал его на плечо. Слова Еврипона, словно остриё ножа, пронзили его душу, обнажив все те раны, которые он старательно скрывал. Он был сыном Императора, но в его глазах это звание не имело никакой ценности. Он был кремносцем, и это определяло его сущность. Еврипон, стоя перед ним, казался воплощением всего того, что Мидеймос ненавидел. Его уверенность, его высокомерие, его презрение к тем, кто не принадлежал к его миру. Но теперь, когда он узнал правду, когда он увидел, что перед ним не просто противник, а его собственный сын, в душе разгорелась новая буря. — Ты не знаешь, что такое настоящая сила, — спокойно произнес Мидей, сжимая кулаки. — Ты не понимаешь, что значит быть отвергнутым, быть изгоем. Ты не знаешь, что значит бороться за свою жизнь, за свою честь. Солнце палило, и его лучи, казалось, обжигали не только кожу, но и саму суть происходящего. Вокруг них собралось множество зрителей, их взгляды были прикованы к этому противостоянию, как к театральной постановке, где на кону стояли не только жизни, но и судьбы. Мидей чувствовал, как напряжение нарастает, как будто воздух вокруг него стал тяжелым и вязким. Он не мог отвести взгляд от Еврипона, от того, кто был его отцом, но в то же время был чужим, врагом, символом всего, что он ненавидел. Каждая клетка его тела кричала о мести, о справедливости, о том, чтобы наконец-то разорвать цепи, которые связывали его с этим человеком. Он вспомнил о своих страданиях, о том, как его гнали, как его презирали, как он был вынужден скрываться в тенях, чтобы выжить. Воспоминания о том, как его мать, когда-то полная надежд, смотрела на него с горечью и страхом, снова всплыли в сознании. Она всегда говорила ему, что он должен быть сильным, что он должен бороться за свою судьбу, но как же трудно было это делать, когда все вокруг напоминало о том, что он не такой, как они. — Спасибо, Император Эйдеса, за такой подарок! — проорал Еврипон, перехватывая удобнее клинки в руках. — Сегодня я избавлюсь от грязной крови, которая позорит мой род. — Если вы наговорились, — раздался спокойный голос Фаенона, отвлекая зрителей от яростной речи правителя Кремноса, — я предлагаю начать гладиаторский бой! Толпа взревела, заликовала, поддакивая словам Императора Эйдеса. Правителя, сердце которого болезненно сжималось в груди, стоило ему посмотреть на Бессмертного гладиатора, который был для него дороже всей Элизии, что сейчас кричала в Колизее, вторя его словам, дороже всего Эйдеса, который долгое время был ему любимым детищем, что Фаенон вытаскивал со дна, на которое Империю отправили прошлые правители. Он смотрел на Мидеймоса, что должен был сегодня убить отца. И не погибнуть сам. Правитель Эйдеса впервые за долгие годы молился богам, прося их о снисхождении для рыжегривого гладиатора, который уже направлял острие копья в сторону своего отца.