Fortis fortuna adiuvat

Раскаленный воздух дрожал над Вечной Элизией, будто дыхание уснувшего бога, сотканное из жары и жажды зрелищ. Колизей, колосс из камня и памяти, купался в золотом мареве полуденного солнца. Каждый его шрам, каждая трещина в мраморе рассказывала свою историю — о триумфах, о криках, о крови, пролитой во имя зрелищ. В ложе, возвышаясь над этой ареной страстей, восседал Император Эйдеса, его лицо — маска власти и невозмутимости, глаза — холодные зеркала, отражающие жажду увидеть триумф силы. Внезапно, словно по мановению высшей воли, фигура Императора ожила. Он поднялся, и этот жест вызвал взрыв приветственных криков, прокатившийся по арене, словно волна. Фаенон начал свой спуск, ступень за ступенью, приближаясь к раскаленному песку арены. Его одеяние, сотканное из тончайшего шелка, переливалось оттенками небесной лазури и морозной белизны. Длинный плащ, расшитый серебряными нитями, струился за ним, будто застывший поток воды. На груди, поверх белоснежной туники, сверкал нагрудник из полированного серебра, украшенный лазуритовыми вставками, напоминающими о ясном небе над Эйдесом. Каждый его шаг был исполнен достоинства и власти, каждый жест — проявлением величия. Толпа затихла, завороженно наблюдая за приближением своего повелителя, предвкушая начало кровавого представления. Император Эйдеса ступил на арену, которая уже ждала своих гладиаторов. Он медленно поднял руку, приветствуя своих подданных, и в этот момент его лицо, освещенное солнечными лучами, стало отражением божественного лика, который вершил судьбы гладиаторов воинственного амфитеатра. Он знал, что сегодня на арене развернется драма, которая вновь напомнит всем о величии его Империи, но сердце все равно болезненно билось о ребра в груди, пытаясь остановить его. — Приветствую Элизию Эйдеса! — взревел Фаенон, запрокидывая голову к небу. Его взгляд уткнулся в солнечный свет, который обжигал и давил на его голубой взор, вынуждая отвести глаза, но он терпел, не поддавался на провокацию небосвода. Сегодня не было места для слабости и отступления. Правитель Эйдеса уже все решил для себя и для своего народа. Первым, словно тень из прошлого, возник Еврипон. В его осанке чувствовалась усталость долгих лет правления, но в глазах горел огонь, который не погасили ни интриги двора, ни тяготы войны. Бороду его уже тронула седина, словно иней, осевший на некогда буйном поле. Он был жилист и сух, как старый корень, вырванный из земли, несмотря на долгие годы бесполезного восседания на троне. Годы, казалось, высушили его изнутри, оставив лишь крепкие кости и острый ум. Империя, когда-то трепетавшая перед его именем, давно потеряла всякую надежду на светлое будущее. И кто мог винить ее? Еврипон не чурался избавляться от престолонаследников, видя в каждом из них потенциальную угрозу своей власти. Кремносцы шептались, что он боялся не смерти, а потери контроля. Хитрость его была легендарной, он плел интриги с ловкостью паука, опутывая ими всех вокруг. Его улыбка, редкая и скудная, всегда предвещала беду. На нем был надет наряд из алого шелка, цвет запекшейся крови, цвет власти, добытой и удержанной ценой предательств и убийств. Ткань, когда-то яркая и живая, теперь казалась тусклой, словно отражала угасающую славу воинственного Кремноса. Золотая вышивка, изображавшая рычащего льва, символ правящего рода, была, словно насмешкой над его одиночеством. Красный цвет одеяния контрастировал с бледностью его лица, подчеркивая его хищный взгляд и тонкие, плотно сжатые губы. В этом облачении Еврипон казался не императором, а призраком, обреченным вечно бродить по руинам своей империи, оплакивая утраченное величие и проклиная собственную жажду власти. По крайне мере, так это видел правитель Эйдеса. — Рад лицезреть, что ты не струсил, Император Кремноса! — с насмешкой произнес Фаенон, хлопая мужчину по плечу. — Царь Кремноса! — взревел Еврипон и коснулся рукояти шамшира, висящего на его поясе. Заскрипели петли ворот, и на арену ступил Мидеймос, отвлекая Фаенона своей персоной от недовольства правителя Кремноса. Не просто воин — воплощение трагедии и надежды. Кожаные брюки облегали его сильные ноги, словно вторая кожа, а золотые наколенники сверкали, как осколки солнца, пойманные в закаленный металл. Наручи с когтями хищно поблескивали, обещая жестокую смерть врагам. Но взгляд притягивала алая тога, сотканная из тончайшего шелка, словно застывший закат. Она струилась вокруг него, как кровь, пролитая за свободу, как пламя, пожирающее его душу. Под тогой, словно карта жизни, виднелись татуировки — летопись его побед и потерь, выжженная на коже огнем боли и триумфа. Тяжелый пояс из бронзы и янтаря, символ гордости и скорби, крепко удерживал тело Мидея. А на голове — белый платок, легкий, как вздох матери, как ее последнее благословение, как надежда на победу сына. Каждый его шаг поднимал облако пыли, преследующее его величественный образ закаленного бойца. Он двигался к Фаенону, который, казалось, забыл обо всем на свете, поглощенный лишь лицезрением Бессмертного гладиатора. В каждом движении Мидеймоса чувствовалась не только сила, но и грация, не только ярость, но и скорбь. Он был воплощением противоречий, героем, рожденным из пепла. — Славься, Император Эйдеса, идущие на смерть приветствуют тебя, – с усмешкой в голосе произнес Бессмертный, прежде чем Фаенон успел приветствовать его. Правитель Эйдеса открыл рот и тут же закрыл его, теряясь в глубоком и раскаленном взгляде мужчины. Сейчас он бы бросил свою Империю ради возможности схватить Мидеймоса за руку и увести его с арены, на которой жадно завывали зрители, требуя падения Бессмертного, совсем не понимая, что это значило бы для их Императора. Но Фаенон не имел права сейчас показывать подобных эмоций, терпеливо глотая рвущие глотку слова о том, что он его любит. Во взгляде молчаливая песчаная буря, скрывающая любые позывы к проявлению чувств. — Приветствую, друг мой, — Фаенон почувствовал удар по плечу, ощущая на себе всю желчь Еврипона в голосе. — Ты выбрал мне в противники кремносца? Твои Элизийские щенки оказались ни на что не годны? Император Кремноса пытался перевести внимание правителя Эйдеса на себя, насмешливо повторив приветствие, которым его одарил Фаенон, но, в отличие, от последнего, Еврипон явно не рассчитал сил, вынудив мужчину поморщиться от боли. — У этого кремносца с тобой личные счеты, — провозгласил Император и сделал пару шагов в сторону, уступая свое место правителю Кремноса. Солнце, словно замерло, наблюдая за этой сценой. Казалось, сама судьба, с ее непредсказуемыми поворотами, затаила дыхание, ожидая начала новой главы в этой вечной драме, разыгрывающейся на арене Колизея. Фаенон ощущал, как тяжесть ответственности давит на плечи, словно гранитные плиты. Больше откладывать начало боя было невозможно. Небесное светило, безжалостное и всевидящее, уже достигло зенита, и его палящие лучи, казалось, вытягивали жизнь из арены Элизии. Мидеймос… Фаенон бросил быстрый взгляд на своего гладиатора, коим он сейчас и был. Тот стоял неподвижно, словно изваяние, но правитель Эйдеса видел, как пот струится по его телу, как напряжены мышцы под золотом доспехов. Еще немного, и Мидею станет плохо, его движения потеряют четкость, а разум — остроту. Этого Император допустить не мог. Еврипон… О нем он не переживал. Не сегодня. Сегодня на арене Элизии Император Кремноса падет. Фаенон видел в нем лишь препятствие, досадную помеху на пути к величию Эйдеса. Он надеялся, что кровь Еврипона, пролитая на священный песок, станет жертвой, угодной толпе Колизея. Падет, и его смерть одарит Эйдес славой, что, словно чума, распространится по всем империям и странам. Слава, выкованная в крови и боли, слава, которая заставит трепетать даже самых могущественных правителей. Фаенон поднял руку, и тишина, до этого напряженная и звенящая, словно натянутая струна, взорвалась громом труб. Император торопливо зашагал в свою ложу, стараясь не оглядываться на двух противников в алом. — Какой отважный воин, — Еврипон, сжимая в руках сверкающие клинки, издал раскатистый хохот, эхом прокатившийся по раскаленной арене. — Я и представить не мог, что бежавшие кремносцы способны на такой героизм — пойти против своего Царя! — Ты не мой Царь, старый ублюдок, — Мидеймос сплюнул на горячий песок и посмотрел со всей яростью, копившейся в груди много лет, на своего противника. — Не узнаешь того, кого хотел убить? Кого хотел опорочить перед своим же народом? Слушай меня внимательно! Я лидер одинокого отряда из каструма Кремноса, Мидеймос! И я пришел вонзить пиллум в твое сердце, отец! — Отвергнутое всеми чудовище нашло пристанище в Эйдесе? — забасил Еврипон, медленно вышагивая к Мидею. — Выходит, ты избежал смерти? Правитель Кремноса, с ухмылкой на губах, продолжал приближаться, его клинки сверкали, как звезды на ночном небе, но в них не было света, лишь холодная безжалостность. Он был олицетворением предательства, того, кто предал свою кровь ради власти. Его слова, как ядовитые стрелы, пронзали воздух, но Мидеймос не собирался отступать. Он знал, что за его спиной стоят не только повелитель Эйдеса, но и духи тех, кто пал в борьбе за свободу. — Избежал ли я смерти? — Мидеймос был не в силах сдержать смех. — Боюсь, ты ошибаешься, ублюдок, это смерть избежала меня. Молчишь? Хах, тогда я продолжу! Смерть уже стоит у тебя за спиной, отец! И именно я отдам тебя ей в руки! — Тогда убей меня! — он орал, размахивая клинками, будто пытаясь увеличить дистанцию. — Отними мою корону и возложи себе на голову! Посмотрим, как Кремнос поглотит всю твою браваду и разум! — Шакал! Мидеймос тяжело выдохнул, и взгляд его, полный горечи и разочарования, скользнул к императорской ложе. Там, стоя в тени, словно хищная птица на вершине скалы, возвышался Фаенон. — Неужели ты думал, я не признаю в тебе своего сына? — прогремел голос Еврипона, проследившего за движением глаз Мидея. В его голосе звучала самодовольная насмешка, будто он и вправду гордился тем, что признал в противнике свою кровь. Он стоял, расставив ноги, словно готовясь к прыжку, и в его глазах плясали отблески солнечных лучей, что беспощадно заливали арену. Принц, не дрогнув, повернулся к повелителю Эйдеса. В его взгляде не было ни страха, ни мольбы — лишь стальная решимость. Он сорвал с головы шелковый платок, вышитый руками матери, и стремительным движением повязал его на плечо, словно знамя, символ утраченной надежды и несгибаемой воли. Ткань, когда-то пропитанная родным запахом и материнской любовью, теперь служила ему доспехом. — Ты не знаешь, что такое настоящая сила, — ровным голосом произнес Мидеймос, его пальцы побелели, сжимаясь в кулаки. — Ты не понимаешь, что значит быть отвергнутым, быть изгоем. Ты не знаешь, что значит бороться за свою жизнь, за свою честь. Еврипон расхохотался, его смех эхом прокатился по арене, заставляя зрителей вздрагивать. Он перехватил поудобнее два коротких клинка, их лезвия зловеще блеснули и наконечники устремились в сторону его сына, замерев, будто предупреждая, что каждое слово может стать последним. — Спасибо, Император Эйдеса, за такой подарок! — проревел он, его голос был полон злорадства. — Сегодня я избавлюсь от грязной крови, которая позорит мой род! Напряжение в воздухе сгустилось, словно перед грозой. Зрители замерли, затаив дыхание, предвкушая кровавую развязку. — Если вы наговорились, — раздался спокойный, словно лед, голос Фаенона, отвлекая внимание от яростной тирады правителя Кремноса, — я предлагаю начать гладиаторский бой! Арена наполнилась гулом, когда Еврипон, с ухмылкой на лице, шагнул вперед, его гладиусы сверкали в ярком свете солнца. Мидеймос, напротив, стоял в центре, готовясь к схватке. Он знал, что противник не будет жалеть его, и каждое движение нужно будет продумывать заранее. Еврипон первым бросился в атаку, его клинки свистели в воздухе, оставляя за собой зловещие тени. Он атаковал с яростью, словно желая разорвать своего противника на части. Мидеймос, обладая ловкостью и опытом, увернулся от первого удара, чувствуя, как воздух засвистел рядом с его ухом, но не успел избежать второго — клинок едва не задел его плечо. В ответ он сделал шаг назад, поднимая пиллум, и с силой ударил по земле, поднимая облако песка, которое мгновенно ослепило Еврипона. Зрители, затаив дыхание, наблюдали за каждым движением, их сердца колотились в унисон с ритмом боя. — Ты не сможешь меня одолеть, — прорычал Еврипон, пытаясь отряхнуть песок с глаз. Но Мидеймос уже был в движении, используя момент, чтобы сблизиться. Он нанес несколько быстрых ударов, заставляя Еврипона отступать, но тот, не желая сдаваться, использовал ответную хитрость: одним из клинков он метнул песок рядом с противником, заставив его на мгновение замереть, избегая маневра в эту сторону. Мидеймос, застигнутый врасплох, не успел среагировать. Он лишь на мгновение отвлекся, поверив в ложную слабость Императора Кремноса, в его показную усталость после агрессивного начала боя и случайный промах песком в своего сына. Это была роковая ошибка. Воспользовавшись этой мимолетной рассеянностью, Еврипон, словно змея, выждавшая свой момент, резко бросился вперед. Вся его усталость, казалось, испарилась, уступив место яростной, сконцентрированной силе. Один из клинков, до этого казавшийся безобидным в левой руке правителя, теперь сверкнул в лучах яростного солнца, словно предвестник неминуемой беды. Он вонзился в живот Мидея с глухим, отвратительным звуком, пробивая кожаный пояс и плоть. Боль, острая и обжигающая, словно раскаленное железо, пронзила его насквозь. Она выбила воздух из легких, заставила согнуться пополам, а мир вокруг — поплыть перед глазами. Но даже в этот момент, когда казалось, что все кончено, Мидеймос не собирался сдаваться. Боль была невыносимой, но она же и пробудила в нем ярость, древнюю и первобытную, напоминающую о словах его матери. Он стиснул зубы, сжал кулаки и, превозмогая слабость, попытался выпрямиться. В его глазах пылала сама ярость и раздор, которому когда-то служил его отец. Он еще не был побежден. Несмотря на боль, несмотря на кровь, заливающую глаза, он еще боролся. В его груди билось упрямое сердце, отказывающееся замирать, не отомстив. Принц Кремноса был изранен, вымотан, но не сломлен. Стиснув зубы до боли в челюстях, Мидей вытащил клинок из своего тела. Лезвие вышло с влажным хлюпаньем, оставляя за собой пульсирующую рану. Он отбросил окровавленное оружие в сторону, с отвращением глядя на него. Клинок, еще недавно бывший продолжением руки отца, теперь был символом уязвимости сына. Опираясь на пиллум, он пытался удержать равновесие. Ноги дрожали, отказываясь держать его вес. Копье, воткнутое в землю, стало его единственной опорой, его последней надеждой не рухнуть под тяжестью раны и усталости. Он тяжело дышал, каждый вдох отдавался болью в груди, но он стоял. Он все еще стоял. И пока он стоял, он еще не был побежден. — Повернись, шакал! — прорычал он, сплюнув кровь на песок. — Я не бью в спину даже таких ублюдков, как ты! — его голос звучал с яростью, смешанной с болью, но в нем не было и намека на страх. Мидеймос медленно поднялся, его глаза с бесхитростным прищуром горели решимостью. Он выставил копье перед собой, готовый к новой атаке, и в этот момент арена замерла в ожидании. Зрители в восторге закричали, их голоса сливались в единый гул, наполняя арену напряжением и ожиданием. Каждый из них был погружен в этот момент, словно сами стали частью схватки, их сердца колотились в унисон с ритмом боя. Женщины закрывали глаза, не в силах смотреть на страдания, мужчины же, напротив, подбадривали своих бойцов, на которых ставили деньги, выкрикивая имена и проклятия. Еврипон, осознав, что его противник не сломлен, усмехнулся, но в его взгляде уже не было той самоуверенности, что была ранее. Он знал, что Мидеймос — не просто соперник, а человек, рожденный Горго, готовый сражаться до последнего. Сжав клинок в руке, он вновь бросился в атаку, но теперь Мидей был готов. Он увернулся от первого удара, а затем, используя свою ловкость, провел пиллумом по воздуху, заставляя Еврипона отступить. Схватка разгорелась с новой силой. Принц Кремноса, чувствуя прилив адреналина, начал атаковать, его копье свистело в воздухе, оставляя за собой следы ярости и мести. Каждый удар был точен, каждый шаг продуман. Он знал, что не может позволить себе ошибку. Правитель Кремноса, однако, не собирался сдаваться. Он, как хищник, который чувствует запах крови, вновь бросился в атаку, его клинки сверкали, как молнии, разрывающие тьму. Мидеймос, стиснув зубы, увернулся от одного удара, но второй клинок едва не задел его шею. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине, но не позволил страху овладеть собой. — Щенок отказывается признать чужую силу? — рычал Кремносский Император, размахивая гладиусами. Собравшись с силами, Мидей сделал шаг вбок, уклоняясь от следующего удара, и, используя момент, резко атаковал. Его копье, как молния, пронзило воздух, но Еврипон, предвидя этот маневр, отскочил в сторону, оставляя за собой лишь тень. Мидеймос не останавливался, он знал, что каждое мгновение на счету. Он продолжал атаковать, его движения становились все более уверенными, а удары — все более мощными. В этот момент, прижавшись к ледяному камню балкона, словно прикованный к остужающей его пыл прохладе, Фаенон застыл, плененный кровавым танцем арены. Гладиаторы сплелись в смертельном объятии, ярость и отчаяние витали в воздухе, но в его сердце жила лишь одна мысль — Мидей. Он знал, что его душа была там, рядом с принцем Кремноса, что собирался биться с отцом до конца, и каждый взмах меча, каждый выпад Еврипона отзывался болью в его душе. Словно марионетка, дергаемая невидимыми нитями, Император Эйдеса подавался вперед, будто стремясь сорваться с высоты и заслонить Мидея от неминуемой опасности. Но очередной его порыв был пресечен стальной хваткой Анаксагора. Тенью возникший в ложе, он до этого момента оставался незаметным, но теперь, когда отчаяние Фаенона достигло предела, его присутствие стало якорем, удерживающим его от безумия. — Это не твой бой, — он пытался успокоить правителя Эйдеса, то и дело оглядываясь на остальных присутствующих. Девы Янусополиса, стоявшие поодаль, лишь синхронно покачали головой, наблюдая за действиями Претора, а Аглая и вовсе, сложив руки на груди, уселась на скамью Императора, игнорируя все происходящее. Она не была рада своему нахождению здесь, но именно в этом месте должно было случиться непоправимое. Фаенон замер, словно птица, попавшая в силки, когда Еврипон уклонился от удара Мидея. Скорость и ловкость врага лишь усиливали его ужас. И вот, словно удар грома, — кровь. Сначала тонкая алая нить на багряной тоге, затем — все более широкая, зловещая полоса. Внутри Фаенона разверзлась буря: страх, гнев, бессилие терзали его душу. Он не мог отвести глаз от Мидея, сражающегося, несмотря на раны, и не думать о том, что он не сможет пережить потерю любимого. Его сердце, будто хрупкий сосуд, готово было разбиться от боли и отчаяния. Еврипон, осознавая, что его противник стал более агрессивным, попытался использовать свою ловкость, чтобы сбить с толку Мидеймоса. Он вновь метнул песок, целясь в глаза, но на этот раз Мидей был готов. Он прикрыл лицо рукой и, полагаясь на инстинкт, увернулся вбок, чувствуя, как песок пролетает мимо. Принц знал, что не может позволить себе потерять концентрацию. В этот момент, когда Император Кремноса снова бросился в атаку, Мидеймос, словно хищник, готовый к прыжку, использовал свою изворотливость, чтобы уклониться от удара и одновременно провести контратаку. Его пиллум, как молния, пронзил воздух, и на этот раз он попал в плечо Еврипона, заставив того застонать от боли. Но правитель Кремноса не собирался сдаваться. Стиснув зубы, он выдернул клинок из своего тела и, с яростью в глазах, бросился вперед. Мидеймос, почувствовав слабость врага, не отступал. Он знал, что это его шанс. Мидеймос, чувствуя, как его тело ноет от боли, но явно не готово сдаваться, начал атаковать с удвоенной силой. Каждый его удар был точен, каждый шаг продуман. Он не может позволить себе ошибку. Принц Кремноса, собрав все свои силы, внезапно выхватил шамшир из руки Еврипона, и, не медля, провел им по горлу противника. Кровь брызнула, и Еврипон, с ужасом в глазах, осел на колени, не в силах понять, как все обернулось. Мидеймос, наклонившись над ним, с ненавистью посмотрел в стекленеющие глаза врага, полные страха и отчаяния. Он проткнул пиллумом тело Еврипона, завершив бой, который стал символом его мести. Арена взорвалась криками восторга и шока, когда победитель поднял оружие над головой, осознавая, что наконец освободил свой род от позора. — Импера… — договорить кремносец не успел, оседая на горячий песок арены, который, словно раскаленный добела металл, обжигал кожу, пробираясь своим жаром через мятые одежды и едва уцелевшие доспехи. Сила, что даровала ему вера в месть, начала ускользать, подобно морскому отливу, уступая место нещадной боли в теле. Острая и режущая, она пронзила живот, вынуждая схватиться за кровоточащую рану, зажать ее, что есть мочи, лишь бы ощутить толику облегчения. Он почувствовал, как тепло его собственной крови смешивалось с раскаленным песком. Удар был точен и беспощаден. Мидеймос полностью рухнул на багровую насыпь, мир вокруг закружился в кроваво-песочном водовороте. Крики толпы доносились приглушенно, искаженные, словно эхо в глубокой пещере, отдаваясь тупым гулом в его черепе. Дыхание срывалось клочками, каждый вдох — мучительная агония, которую хотелось прекратить. Мидей задыхался. Раскаленный воздух Колизея обжигал легкие, словно в них плескалось расплавленное золото. Каждый вдох был мукой, каждое движение — подвигом. Он лежал ничком на песке, чувствуя, как солнце вытягивает из него последние капли жизни. Кровавая пелена застила глаза, и он уже почти смирился с тем, что этот ад станет его последним пристанищем. И вдруг… прохлада. Словно прикосновение самой смерти, но не леденящее, а дарующее облегчение. Он почувствовал на своем теле руки — гладкие, словно отполированный мрамор, прохладные, как горный ручей. Они касались его осторожно, с какой-то неземной деликатностью, но в то же время уверенно и сильно. Кто-то поднимал его с опаляющего песка, прижимая к себе с нежностью, казавшейся немыслимой в этом кровавом безумии. Вокруг бушевала толпа, крики зрителей смешивались с лязгом уже прошедшей бойни, звуки которой до сих пор терзали разум Мидея, но в этом объятии он чувствовал лишь покой и надежду. Надежду на то, что кошмар вот-вот закончится. Ноги, казалось, совсем его не слушались, но прохладные руки поддерживали, направляли. Наконец, он почувствовал под ногами твердую землю. Шатаясь, словно пьяный, Мидей встал, опираясь на своего спасителя. Мир вокруг все еще плыл, но теперь в нем появилась слабая, едва заметная, но все же существующая, перспектива. Он смог вздохнуть полной грудью, впервые за долгое время ощутив в легких не обжигающий жар, а прохладный, живительный воздух. Мидей поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед ним расплывалось неясное пятно, сотканное из света и тени. Он моргнул, и очертания стали чуть четче. Высокая фигура, облаченная в белые одежды, словно сотканные из лунного света. Лицо размывалось в попытках его рассмотреть, но Мидей чувствовал на себе пристальный, пронзительный взгляд. Взгляд, полный сострадания, силы и любви. Он попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь хрип. Спаситель наклонился ближе, и Мидей почувствовал легкое дуновение прохладного ветра, словно с вершины заснеженной горы, на которую он никогда не поднимался, но именно так себе это и представлял. Этот ветер принес с собой аромат ладана и чего-то еще, неуловимого, но знакомого, словно воспоминание о давно забытом доме. — Мидеймос! — истошный крик разрезал воздух, прорываясь сквозь толщу безропотного шума. Принц Кремноса закрыл и открыл глаза, увидев до боли знакомое лицо Фаенона, освещенное дрожащим светом солнца. Голубые глаза, обычно полные жизнерадостной искорки, сейчас были расширены от ужаса, словно два бездонных океана, готовых поглотить все вокруг. — Мидей, смотри на меня! Мидей, я прошу тебя… — Фае… — он закашлялся, впиваясь когтями своих окровавленных доспехов в плечи Императора. Кровь стекала по его рукам, словно рубиновые слезы. — Фаенон… сегодня солнцестояние… — Боги! Мидей, заткнись! — он дрожащей рукой провел по лицу Мидеймоса, стирая пот, смешанный с песком и прилипшими к волосам сгустками крови. — Я подумал, ты… — Отпусти меня, — прохрипел Мидеймос, оттолкнув неподвижное тело Фаенона. Он едва соображал, что делает, действия его были неловкими, словно управлять телом стало невозможно. Он наклонился, медленно, с нечеловеческим усилием, подбирая шамшир, когда-то принадлежавший его матери. Клинок, с рукоятью, инкрустированной драгоценными камнями, казался тяжелым, словно каменный, отражая золотой диск в своей полированной поверхности. — Помнишь… — Мидей закашлялся, хватая ртом воздух, изображая рыбу, выброшенную на берег. — Помнишь, ты просил меня… я сделаю это… Вкус меди, терпкий и горький, заполнял его рот, напоминая о неизбежности. — Скоро уже час разлуки, Мидеймос! — он едва расслышал отчаянный крик Трибби, который донесся до него сквозь пелену боли. Ее голос, тонкий и надрывный, словно треснувшая струна арфы, пробивался сквозь гул толпы, исходя из императорской ложи. — Но сегодня солнце будет еще высоко! — Трибби, что происходит? — Принц Кремноса, собрав последние силы, усмехнулся, поморщившись от боли. Улыбка вышла кривой и жалкой, но в ней читалась гордость. Дева Янусополиса сдержала свое слово, не выдав их замысел, безумный и дерзкий, но единственно способный разорвать проклятую цепь пророчества. Он едва повернулся, осматривая трибуны своим мутным взглядом. Кровь стояла в горле, саднила его и раздражала, рвясь наружу тупыми спазмами. Мидей уловил тень златовласой Принцессы Охемы, что стояла возле юной провидицы. — О, двенадцать великих титанов-богов, что держат на себе весь мир… — вопль Трибби, полный ужаса и мольбы, разорвал тишину. Она отчаянно отмахивалась от Аглаи, тщетно пытавшейся стащить ее с парапета ложи. Мидеймос улыбнулся, чувствуя, как по подбородку потекла новая струйка крови. Металлический привкус на языке означал, что жизнь еще теплилась в его измученном теле. Вокруг него мир продолжал кружиться, как вихрь, и принц Кремноса, казалось, был единственным, кто оставался в тени, в то время как свет и тьма сражались за контроль над его душой. А еще крепкая хватка рук, благодаря которой он все еще был в сознании, пытаясь держаться до последнего. Мидей не хотел делать больно этим рукам, что, несмотря на силу, старались быть нежными, этим глазам, что смотрели со всей душевной болью и любовью, этим губам, что беспрерывно повторяли его имя, не давая забыться во влажной тьме. — Мидей, посмотри на меня! — Фаенон, склонившись над ним, хотел было потрясти его за плечи, но вовремя остановился, понимая, что любое движение причинит лишь невыносимую боль. — Мидей, я молю тебя! — в его голосе звучала паника и отчаяние. — Даруйте же нам вашу милость и закройте бреши этого мира… — голос Трибби становился все громче, все пронзительнее. Зов Богов, нечеловеческий и всепоглощающий, разнесся эхом по арене Колизея, заставляя толпу замолчать, затаив дыхание. В глазах тысяч зрителей застыл немой вопрос, смешанный с ужасом и благоговением. — Трибби, нет! — взревели сестры. — Наполните наши тела золотой кровью, пока не иссохли мы в служении пророчеству! Мидеймос, давай! Клинок, орошенный кровью Еврипона, медленно, с мерным жестоким упорством, вошел в грудь Императора. Кровь хлынула фонтаном, окрасив песок арены в еще более глубокий кроваво-красный цвет. Пылкое солнце окрасило и без того бледное лицо Мидеймоса в белый цвет. Его глаза, полные глубокой печали и беспощадной решимости, не отрывались от лица шокированного Императора. Тень от его фигуры удлинилась, поглощая лучи дня, словно предвестник медленно наступающей вечной ночи. Тишина опустилась на арену, прерванная лишь шелестом ветра и медленным выдохом Фаенона. Месть была свершена, но цена ей оказалась слишком высока. Цена — в слезах, в крови, и в вечном проклятии одиночества. — Vale et me ama, meus Imperator… — слова, пропитанные кровью и отчаянием, затихли на устах Мидея. Пальцы, еще недавно сжимавшие клинок, безвольно разжались. Он боялся запятнать алеющей влагой безупречное лицо Фаенона, но агония не оставила выбора. Сердце, израненное собственным предательством и любовью, сжалось в тисках невыносимой боли. В глазах Императора не было ни гнева, ни презрения, лишь всепоглощающая скорбь и та самая любовь, которую Мидеймос всегда жаждал, но никогда не смел надеяться получить. Этот взгляд обжигал сильнее раны. Он хотел запомнить его навсегда, унести с собой в царство теней. Собрав последние силы, он коснулся губами бледных уст Фаенона. Поцелуй — прощальный, отчаянный, молящий о прощении. Багровая кровь смешалась с нежностью, оскверняя святость момента. Язык, словно заблудшая душа, робко скользнул внутрь, рвано облизывая, умоляя о забвении греха. В этом последнем прикосновении — вся его жизнь, вся его любовь, вся его вина. Он отдавался этому моменту, как тонущий хватается за соломинку, надеясь, что в этом поцелуе его Император сможет прочесть его раскаяние, его бесконечную любовь, его прощание. И, возможно, простит. Ему было нестерпимо плохо, но он старался оставаться в сознании, в последний раз одаривая любимого мужчину лаской, бесконечно просящей не держать на него зла. Фаенон, сжимая его руку, словно пытался удержать его на краю жизни, не позволяя уйти в бездну. Он не чувствовал собственной боли от клинка, который вовсе не предназначен для колющих ударов, но был использован именно для такого по груди Императора Эйдеса. — Не оставляй меня, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нем звучала вся глубина его страсти и страха. Золото во взгляде Мидеймоса угасало, уступая место тягучему засахаренному меду и его мутности. Фаенон, словно не готовый к прощанию, наклонился ближе, и их губы встретились вновь, в этом поцелуе смешались слезы и кровь, любовь и горечь. Мидей, ощущая тепло его тела, понимал, что даже в этом прощальном мгновении они были любимы друг другом, несмотря на все преграды и недопонимания. — Прости… Мидеймос осел, расслабляясь в объятиях Императора Эйдеса, который держал его изо всех сил, стараясь не показывать собственной слабости. Тысячи глаз устремились на них в этом моменте, но он вовсе не думал о них. Как и не думал, об остывающем теле Царя Кремноса, который своими стеклянными глазами наблюдал за происходящим, но его душа уже давно отправилась в Тартар. Фаенон потащил Мидея с арены, наплевав на боль в груди, на подступающие слезы, которые нельзя было показывать Императору. Он кусал дрожащие губы и хватался за него, смаргивая влагу с глаз. Правитель Эйдеса не видел ничего и никого, спотыкаясь на горячем песке, обагренном кровью и отчаянием, который безжалостно пытался остановить его. Каждый шаг отзывался в груди невыносимой болью, эхом разносясь по истерзанной душе. Он не обращал внимания на шепот толпы, на осуждающие взгляды, на липкий страх, сковавший его тело. В его мире существовал лишь Мидеймос, безжизненный комок боли и страдания, который он отчаянно пытался уберечь. Фаенон, подобно раненному зверю, волок его прочь от арены, от этого проклятого места, где рухнули все надежды. Слезы жгли глаза, но он терпел, боясь, что они осквернят лицо Мидея. Он чувствовал вкус крови на губах, смешанный с солью пота и горечью поражения. Каждый вдох давался с трудом, словно в легких застрял осколок разбитого сердца. Но он продолжал идти, подгоняемый лишь одним желанием — спасти. Спасти то, что осталось от его любимого. Падение было неизбежным. Но даже в этот момент, когда земля предательски ушла из-под ног, Фаенон успел обнять Мидея, защитить его от удара. Они рухнули в пыль, словно подкошенные деревья, сплетясь в последнем объятии. — Боги… — прохрипел падший Император Эйдеса, его голос дрожал от боли и отчаяния. Он нежно гладил спутанные рыжие волосы Мидеймоса, касался губами его холодного лба. — Прошу… не оставляй меня. В глазах отражался весь ужас произошедшего, вся безграничная любовь, которую он питал к этому человеку. Он готов был отдать все, абсолютно все, лишь бы вернуть ему жизнь. Правитель, в своем безумном отчаянии, обменял бы свою Империю, свою власть, свою душу на один лишь вздох его принца. Он готов был умереть вместо него, лишь бы избавить его от этой муки. Сознание покидало его медленно, словно не желая расставаться с этим кошмаром. Но даже в последние мгновения, когда тьма поглощала его, он знал, что его любовь к Мидею сильнее смерти. Император Эйдеса знал, что, если бы у него было право выбора, он, ни о чем не жалея, обменял бы свою жизнь на жизнь Мидеймоса. И эта мысль осталась с ним в безмолвной, оглушающей тьме…