Fortis fortuna adiuvat

Свинцовое утро траурной вуалью опустилось на Элизию. Золотой дворец, обычно сияющий в лучах солнца, сегодня казался призрачным и бледным. У его подножия застыли две крытые кареты, подобные черным птицам, готовым взмыть в последний скорбный полет. Их путь лежал через весь Эйдес, а затем — в Империю Кремнос. Там, в чужой для местных земле, обретет последний покой императорское тело, а вместе с ним на родину вернется безмятежно замерший в беспробудном сне принц Кремноса. Казалось, сама судьба нанесла двойной удар: Эйдес и Кремнос оплакивали своих правителей, а вместе с ними — и молодого наследника. Преторианская гвардия, словно изваяния из черного мрамора, выстроилась вдоль карет. Музыканты и актеры, чьи лица обычно сияли радостью, теперь настраивали свои инструменты на погребальный лад. Гости, прибывшие со всех уголков империи, утонули в море траурных одежд, будто скорбь поглотила все краски мира. На ступенях дворца стояла принцесса Охемы — одинокий цветок среди безжизненных камней. Ее тонкий стан облегала тога из черной шерсти, окрашенной трижды, расшитое матовыми бусинами, напоминающими застывшие слезы. Длинная вуаль скрывала ее лицо, но даже сквозь нее можно было увидеть печать глубокой печали. К ней подошел супруг, претор Сената, его лицо было усталым, а взгляд — полон тревоги. Он вздохнул, глядя на небо, как будто искал в серых облаках ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Ветер, холодный и пронизывающий, шевелил его волосы, и он невольно вспомнил о том, как когда-то здесь, на этой же площади, звучали песни радости и смеха, как в этот дворец приходили послы и вельможи, чтобы отпраздновать победы и заключить союзы. Теперь же все это казалось далеким и недостижимым, как сон, который ускользает при пробуждении. — Кто знал, что все так закончится, — произнесла Аглая, ее голос был тихим, но в нем звучала горечь, как в вине, оставшемся на дне чаши, которую она небрежно оставила на столе в зале для трапез. Сейчас бы принцесса Охемы с удовольствием припала пересохшими губами к бордовой жидкости, в которой искала покой и надежду последние дни. Она взмахнула рукой в сторону гвардейцев, показывая, что еще рано выстраивать марш. В ее глазах читалась не только печаль, но и недоумение от всего происходящего. Словно в ответ на ее слова, небо затянулось еще больше, и первые капли дождя начали падать на каменные плиты площади, оставляя на них темные пятна. Принцесса Охемы, чувствуя, как холодные капли касаются открытых участков ее кожи, невольно поежилась. Аглая вспомнила, как в детстве, играя в саду, она с радостью встречала дождь, как он омывал землю и приносил свежесть. Но сейчас этот дождь казался ей слезами, которые сама природа проливает в знак скорби. Собравшиеся вокруг тени стояли в молчании, их сердца были полны тревоги и неопределенности. Каждый из них, кто пришел сюда, знал, что этот день станет поворотным моментом в истории Эйдеса и Кремноса. Император, который еще недавно был символом силы и величия, теперь стал призраком, а судьба Империи зависела от того, как пройдет эта печальная процессия. — Если бы Трибби знала о том, что шамшир Еврипона был отравлен, поступила бы она иначе? — Аглая откинула тонкую вуаль, позволяя прохладным каплям дождя омыть разгоряченное лицо. Влажный воздух не приносил облегчения, лишь подчеркивал липкое ощущение бессилия, скопившееся где-то глубоко под ребрами. Из-за плотно сжатых зубов вырвался обреченный вздох, больше похожий на шипение змеи, готовой к броску. Недалеко от нее стояли кареты, подобные призрачным кораблям, что покачивались на невидимых волнах, готовые увезти и Мидеймоса, и Еврипона, и ее друга, с которым она никак не хотела прощаться. Анаксагор, до этого отвернувшийся к горизонту, медленно оглянулся на принцессу Охемы. В его глазах плескалось сложное сочетание сочувствия и раздражения. Он не хотел стоять здесь, под дождем, теряя драгоценное время. С отъездом погребальной процессии на его плечи ляжет непомерный груз ответственности, но он старался не выдавать своих забот, сохраняя непроницаемое выражение лица. И покорно стоял, сам не понимая почему. — Для твоего склада ума ты задаешь совершенно неправильные вопросы, — усмехнулся он, стараясь смягчить колкость слов. — Что случилось бы, если Трибби не стала бы предлагать Мидеймосу подмен судеб? Я до сих пор не уверен, как это работает и работает ли вообще, но Фаенон едва ли счастлив, находясь там, — его голова резко кивнула в сторону одной из карет, обитых черным бархатом. Движение было резким, почти небрежным, но Аглая уловила в нем скрытое беспокойство. Аглая вскинула голову, ее глаза, обычно лучистые и полные жизни, сейчас были темными и полными отчаяния. — Я хочу поговорить с ним и попрощаться, — прошептала она, словно боясь, что ее услышат. Анаксагор покачал головой, его лицо оставалось непроницаемым. — Он тебе не ответит, — произнес Претор ровным голосом, лишенным эмоций. — Я знаю! — выкрикнула Аглая, срывая голос. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Знала, конечно, знала, что Фаенон уже не тот, что его сознание заперто в плену чужого тела, которое уже неделю едва ли походило на живого принца Кремноса, но отчаянно цеплялась за надежду, за возможность сказать хоть что-то, что могло бы до него дойти. Аглая отвернулась, пряча лицо от Анаксагора. Дождь усилился, превращаясь в тонкую, но настойчивую завесу. Она чувствовала, как влага проникает под одежду, вызывая озноб, но не обращала на это внимания. Холод снаружи был ничем по сравнению с ледяной пустотой внутри. Она помнила Фаенона до встречи с Мидеймосом. Его смех, раскатистый и заразительный, его острый ум, его безграничную доброту, которую Император проявлял редко и незаметно для других. Все это было погребено под глубоким трауром, заперто в теле и сознании, которое он никогда больше не оставит. И Трибби… Аглая снова почувствовала, как гнев поднимается в ней, обжигая горло. Она сделала шаг в сторону карет, но Анаксагор перехватил ее руку. Его хватка была твердой, но не грубой. — Не стоит, — тихо сказал он. — Ты только сделаешь себе больнее. И ему тоже. Аглая посмотрела на его руку, на его длинные, сильные пальцы, обхватившие ее запястье. В его глазу она увидела отражение своей собственной боли, своей собственной беспомощности. Он понимал. Он тоже потерял Фаенона. — Что нам теперь делать? — прошептала она, ее голос дрожал. Анаксагор отпустил ее руку. Он посмотрел на кареты, на черные силуэты, растворяющиеся в дожде. — Жить, — ответил он, его голос был твердым, несмотря на печаль, сквозившую в нем. — Мы должны жить. Ради него. Ради памяти о том, кем он был, есть и будет. И мы должны сделать все возможное, чтобы не разочаровать его, когда он вернется. Он повернулся к Аглае, его взгляд был полон решимости. Женщина кивнула, впитывая его слова, как иссохшая земля впитывает долгожданный дождь. В его голосе звучала сталь, та самая сталь, которая всегда помогала Анаксе выстоять в самые темные времена в Сенате. Аглая отвела взгляд от Анаксагора и вновь осмотрела траурную процессию. Лица, скрытые под капюшонами, мокрые от дождя, казались тенями, призраками былого величия Эйдеса. Она искала один конкретный силуэт, одну фигуру, выделяющуюся даже в этой мрачной толпе. И вот, в глубине, у последней кареты, она увидела того, кого искала. Невысокий призрак в темно-фиолетовых, почти черных одеждах стоял неподвижно, словно изваяние из камня. Аглая едва заметно кивнула, давая понять, что все готово, что план вступает в силу. В его ответном, почти незаметном движении головы она увидела подтверждение. Внезапно, тишину нарушил скрип открывающейся дверцы. Из одной из карет появился Император Эйдеса. Он был тенью самого себя. Бледное, осунувшееся лицо, обрамленное спутанными пепельными волосами, казалось, отражало серый уличный свет, делая его еще более болезненным и нездоровым. Под глазами залегли глубокие тени, выдавая мучительную борьбу с кремносским ядом, который медленно, но верно отравлял его тело. Он едва держался на ногах, опираясь на трость из черного дерева, инкрустированную серебром. — Гиацинтия все же разработала противоядие, — увидев Фаенона, пробормотал Анакса, — но даже оно едва справляется с отравой в крови Императора. — Он выглядит так не из-за яда, и мы оба это знаем, — также тихо ответила ему принцесса Охемы, внимательно наблюдая за правителем Эйдеса. — Но в Кремносе ему помогут излечиться от физических недомоганий. Эта врачевательница уже написала послание кому-то из варварской страны. — Кремнос опасен, особенно без власти. Мы передаем им их правителей. Один из которых едва ли очнется, а другой — умер на земле Эйдеса от рук собственного сына. — Стоит позаботиться об укреплении обороны на границах. Эти люди не знают ничего, кроме войн. Фаенон приблизился к Аглае, которая неотрывно следила за его медленными шагами. На нем были траурные императорские одежды: длинный плащ из плотной черной ткани, расшитый серебряными нитями, изображающими скорбные лики богов. На шее висел массивный медальон из матового обсидиана, символ власти и одновременно — символ неминуемой смерти. Даже в этом траурном облачении, даже в своей слабости, он сохранял остатки былого величия, но это величие было призрачным, обреченным. Он был словно увядший цветок, все еще хранящий воспоминания о былой красоте, но уже готовый рассыпаться в прах от малейшего дуновения ветра. Его взгляд, мутный и рассеянный, скользил по собравшимся, не задерживаясь ни на ком. Казалось, он видел не их, а что-то другое, что-то, что было доступно лишь ему. — Зачем ты вышел? — тяжкий вздох сорвался с губ быстрее, чем принцесса Охемы смогла бы его остановить. Фаенон, услышав ее голос, на мгновение остановился, и в его глазах промелькнула искорка осознания, как будто он наконец заметил, что не одинок в своей боли. Но это мгновение быстро прошло, и он вновь погрузился в свои мысли, словно в бездну, откуда не было возврата. Его губы едва шевельнулись, но слова не нашли выхода, и вместо этого Император просто опустил взгляд, как будто искал утешение в мокрой земле под ногами. Анаксагор, стоя рядом, почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Он знал, что сейчас не время для слабости, но как можно было не чувствовать эту безысходность, когда перед ними стоял человек, который когда-то был символом силы и величия? Он шагнул ближе к Фаенону, его рука, крепкая и уверенная, легла на плечо Императора, словно пытаясь передать ему частичку своей силы. — Процессия готова выдвигаться, Мой Император, — произнес он, стараясь вложить в слова уверенность, но в его голосе все еще звучала тревога, как будто он сам не верил в то, что говорит. Фаенон молча принял его руку, и в этом жесте было что-то трогательное, — два старых друга, которые, несмотря на все испытания, все еще искали утешение друг в друге. Тяжелые, окованные железом колеса карет, словно замерли в предвкушении долгого пути. Воздух звенел напряжением, каждый вдох казался последним перед прыжком в бездну неизвестности. Фаенон двигался к экипажу, где покоился его принц Кремноса. Лицо, обычно озаренное властью, сейчас было серым и изможденным, но он продолжал держать себя в руках, не позволяя скорби и разочарованию залезть ему в сердце. Анаксагор бережно подвел Императора к карете. — Тебе необходимо собраться, — прошептал Претор Сената. — В Кремносе у тебя не будет поддержки и опоры. Эта империя без правителя на грани распада. Он обвел взглядом площадь, заполненную солдатами и придворными, чьи лица выражали смесь страха и надежды. — Простые люди будут в панике, а имеющие власть начнут искать шансы занять престол, но ты не должен обращать на это внимания. Ты не в том положении, чтобы диктовать свои правила, Фаенон. Не сейчас. Правитель Эйдеса молча кивнул, взгляд был прикован к обитой черным бархатом карете. Он медленно поднялся по ступенькам, скованными и неуверенными движениями приближаясь к своему месту. Внутри, в полумраке, покоилось тело принца Кремноса, укрытое белой тканью. Фаенон остановился на мгновение, его плечи слегка дрогнули, когда он обдумывал слова Анаксагора. Он знал, что тот прав, но в глубине души ощущал, как его собственная решимость начинает набирать силу. — Я знаю… — хрипло ответил он, забираясь в карету. Его голос звучал так, словно он сам не верил в свои слова. Анаксагор, стоя на пороге, удивленно уставился в спину Фаенона. Это был первый раз за прошедшую неделю, когда Император произнес хоть слово, и это слово было не полным отчаяния, а скорее вызовом. Внутри кареты царила тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом дерева и шуршанием тканей. Фаенон уселся на мягкое сиденье, его руки сжались в кулаки, а взгляд устремился к Мидеймосу. — Что? — спросил Анаксагор, наклоняясь к карете. Фаенон обернулся, его глаза, обычно полные огня и решимости, сейчас были тусклыми и усталыми. Но в глубине их все еще тлел уголек былой силы. — Не списывай меня со счетов, Анакса, — произнес он, его голос звучал тверже, чем прежде. — Я разберусь с Кремносом, а ты постарайся не развалить мою империю. Дверь кареты захлопнулась, и экипаж тронулся с места. Колеса заскрипели, разрывая тишину. Фаенон смотрел в окно, наблюдая, как удаляется родной город. Сердце болезненно сжалось. Ему до невозможности хотелось содрать белую, пропитанную травами и благовониями ткань, скрывавшую Мидеймоса. Припасть лицом к его груди, ощутить тепло, которое еще исходило от него, и послушать. Послушать, как тихо и размеренно бьется его сердце, упрямо отказывающееся сдаваться в руки смерти. Мидей лежал неподвижно, погруженный в глубокий, безмятежный сон из которого для принца Кремноса не было выхода. По крайней мере, так высказалась Гиацина и как бы Фаенону не хотелось верить в ее слова, он не мог не согласиться с той, что вырвала его из лап ядовитой неги. Рыжие волосы Мидеймоса, обычно растрепанные ветром и боями, сейчас были аккуратно уложены вокруг бледного лица. Пряди, выбившиеся из прически, казались нитями заходящего солнца, запутавшимися во мраке. На его сильном, тренированном теле, обычно покрытом потом и пылью сражений, сейчас красовалась простая, но дорогая тога из тончайшего льна, выбеленная до ослепительной чистоты. Она контрастировала с яркими, замысловатыми татуировками, покрывавшими его кожу. Красные змеи, обвивающиеся вокруг мускулистого корпуса и рук, казались застывшими в вечном танце, что бессознательно привлекал внимание всех, кто когда-либо видел эти тату. На его запястьях сверкали браслеты из бронзы, которые, казалось, были сделаны из металла, отлитого в огне его отчаяния и боли. Лицо принца было спокойным, даже умиротворенным. Ни следа боли, ни тени страдания. Лишь легкая бледность, подчеркивающая резкие скулы и волевой подбородок. Казалось, он просто спит, и вот-вот откроет свои золотые глаза, полные жизни и озорства, и одарит Фаенона своей заразительной улыбкой. Но он знал, что это лишь иллюзия, жестокая игра света и тени. Мидеймос не придет в себя. И эта мысль, словно ледяной кинжал, вонзалась в самое сердце. Император, не в силах сдержать себя, наклонился ближе, его легкие сжимались от боли, мешая вдохнуть полной грудью. Он хотел услышать, как бьется сердце Мидея, как оно продолжает бороться с тенью смерти. Фаенон хотел почувствовать ту пульсацию жизни, которая, казалось, была единственным доказательством того, что любовь правителя Эйдеса не была призраком прошлого. Он прижал ладонь к белоснежной ткани, ощущая тепло, исходящее от тела принца Кремноса. Это тепло было как маяк в бурном море, как последний луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Правитель Эйдеса закрыл глаза, и попытался собраться с мыслями. Император заметил, как белая ткань слегка заколебалась, когда карета проезжала по неровной дороге, и в этот момент ему показалось, что Мидей может проснуться, как будто сам воздух вокруг него был полон надежды. Но реальность была жестокой, и Фаенон знал, что это всего лишь иллюзия, созданная его отчаянным желанием. — Знаешь, — тихо начал он, осматривая кремносца, — мне сказали, что в Кремносе есть целитель, который не раз поднимал тебя на ноги во время сражений, Мидей. Надеюсь, что и в этот раз он сможет помочь. Фаенон продолжал говорить, его голос звучал тихо и мелодично, словно он пытался пробудить в принце отголоски жизни. — Помнишь, как мы впервые встретились? — прошептал Император, его голос дрожал от напряжения. — Ты тогда был совсем диким гладиатором, дерзкий и непокорный. А я… я был уверен, что ты просто еще один преступник, пытающийся избежать рабского труда, которому не место на поле боя. Как же я ошибался. Он бережно поправил прядь волос, упавшую на бледное лицо Мидея. — Ты всегда был храбрым и острым на язык. Слишком храбрым, если честно. Огрызался, не думая о последствиях. Я старался не обращать на это внимания, помнишь? Говорили… Даже не помню, о чем мы говорили. Помню только тебя. А теперь… — голос Фаенона сорвался. — Теперь я готов отдать все, лишь бы услышать твой голос, услышать, как ты снова споришь со мной, доказывая свою правоту. Он замолчал, прислушиваясь к тишине кареты. Слышно было лишь мерное постукивание колес и тяжелое дыхание кучера. Фаенон снова посмотрел на Мидея, тяжко вздыхая. Император знал, что время идет, и каждая секунда, проведенная в ожидании, кажется вечностью. Он чувствовал, как страх проникает в его душу, но старался не поддаваться ему. Вместо этого он продолжал говорить, словно его слова могли стать мостом между двумя мирами — миром живых и миром, где сейчас находился Мидеймос. — Я знаю, ты слышишь меня, Мидей. Ты всегда слышал меня, даже когда не хотел. Ты сильный, ты справишься. Ты должен справиться. Ради Кремноса, ради мести, ради меня… ради нас, — он сжал руку кремносца в своей, пытаясь передать ему хоть немного своей силы, своей надежды. *** Пыль вилась за траурной процессией, словно саван, окутывая иссохшие гранатовые рощи, мимо которых они проезжали. Заброшенные поселения, остовы домов, зияющие пустыми глазницами окон, сменялись редкими, обугленными жарой полями и выжженными лесами, что, словно скелеты, торчали из опаленной зноем земли и напоминали о былом плодородии. Кремнос, предстающий вдали, казался Фаенону отражением его собственной души — израненной, уставшей, но несгибаемой. Но стоило процессии миновать первые, полуразрушенные окраины, как картина резко изменилась. Исчезли руины, уступив место крепким, хоть и суровым, зданиям. Фаенон, крепко сжимая руку Мидеймоса, смотрел в окно кареты, пораженный увиденным. Кузни, одна за другой, извергали в небо клубы дыма и искр, их молоты отбивали неумолчный ритм войны. На редком местном рынке почти все лавки предлагали оружие — мечи, копья, щиты, словно здесь торговали не товарами, а самой смертью. Лишь изредка среди этого арсенала можно было увидеть прилавки с гранатами и другими диковинными фруктами, словно напоминая о существовании жизни за пределами войны. Кремносцы — мужчины и женщины — все как один, облаченные в доспехи и алые тоги, двигались по улицам с воинственной решимостью. Одежды грубого покроя были скреплены на плечах бронзовыми застежками, а под ними виднелись кольчуги и кожаные доспехи. Их лица, обветренные и суровые, хранили следы бесчисленных битв. Но стоило им увидеть императорскую погребальную процессию, как планы людей менялись мгновенно. Они отбрасывали свои дела и присоединялись к шествию, образуя живой коридор, по которому медленно двигались кареты. Когда процессия приблизилась к дворцу, у его стен собралась огромная толпа. Фаенон, собрав последние силы, осторожно выпустил едва теплую ладонь Мидеймоса. Он вышел из кареты, надевая на голову лавровый венец — символ его положения Императора Эйдеса. Но в Кремносе на венцы, обручи и короны смотрели с пренебрежением. Они лишь мешали правителям сражаться на вечном бранном поле, в которое Кремнос постоянно стремился превратиться. Кремносцы не умели ничего, кроме как сражаться и ковать оружие для сражений, добывая руду из шахты, отвоеванной у Охемы. Война была их жизнью, их религией, их единственным смыслом существования. И Фаенон, будучи Императором Эйдеса, должен был это помнить. Лавровый венец казался чужеродным предметом на фоне суровых лиц кремносцев, словно нежный цветок, выросший на каменистой почве. Фаенон чувствовал на себе их взгляды — оценивающие, изучающие, лишенные всякой лести. Они не преклонялись перед титулом, они преклонялись перед силой. И он знал, что ему придется доказать им свою силу, доказать, что он достоин носить венец Эйдеса, даже если этот венец в Кремносе ценился меньше, чем ржавый меч. Он поднял руку, приветствуя собравшихся. В ответ раздался глухой рокот, не приветственный крик, а скорее боевой клич, сдержанный лишь уважением к погребальной процессии. Правитель Эйдеса окинул взглядом толпу. Он видел в их глазах отражение Кремноса — неукротимую волю к победе, готовность к самопожертвованию, и вместе с тем — глубокую, почти животную тоску по битве. Они жаждали крови, жаждали звона стали, жаждали доказать свое превосходство. Голос Фаенона расколол тишину площади, словно удар грома. — Я — Император Эйдеса! — слова вырвались из его горла хриплым, надтреснутым рыком. Отравление и бессонные ночи, словно безжалостные палачи, вытягивали из него последние силы. Он покачнулся, но, собрав волю в кулак, выпрямился, стараясь казаться непоколебимым перед этой молчаливой, настороженной толпой. — Ваш Царь пал на арене Колизея Элизии! Жил, как жадная свинья, но умер, как Император — от пиллума своего сына, Мидеймоса Валента первого, законнорожденного принца Кремноса! В толпе шевельнулись. Высокий, стройный мужчина выступил вперед, его взгляд, острый и изучающий, скользнул по фигуре Фаенона. — Мидеймос смог? — прозвучал его вопрос, тихий, но пронзительный. — Где он? Правитель Эйдеса презрительно скривил губы. — Не уважать говорящего у вас в крови? — хмыкнул он, скрестив руки на груди. Этот жест, призванный продемонстрировать уверенность, дался ему с трудом. — Наследный принц Кремноса пострадал от рук своего отца и находится в беспробудном сне. Я хочу поговорить с представителем власти в этом богом забытом месте, чтобы обсудить положение дел вашей страны, но сначала мне нужно найти некоего Пертикаса! Из толпы отделился еще один мужчина, и встал рядом с первым. — Он перед вами, — произнес он, слегка склонив голову. — Я получил послание от врачевательницы из Рощи Муз, но если она не смогла помочь, то я едва ли смогу, Император Эйдеса! — Пертикас поклонился еще раз, и Фаенон заметил, что оба мужчины были облачены в простые серые тоги, грубого покроя, резко контрастирующие с доспехами местных жителей. С другой стороны площади к ним приблизились еще двое мужчин, и все они были без доспехов, с оружием за поясом. — Мы — Одинокий отряд из Кремноса, — произнес один из них, его голос звучал твердо и уверенно. — Вы вернули нам нашего лидера. Мы имеем честь приветствовать вас в Кремносе и надеемся на ваше благоразумие, а также сотрудничество. — Если все на самом деле так, как сказал Император Эйдеса, то наше царство в плачевном положении, — добавил первый мужчина, который не представился, как и остальные, кроме лекаря. — Еврипон пал, его сын ни жив и ни мертв, а Айдоницы продолжают наступать на наши границы! Фаенон устало потер переносицу, даже не слушая о чем ему говорил наглый мужчина. — Мне нужен кто-то, кто имеет здесь хоть какую-то власть, — повторил он, обводя взглядом толпу. Люди молчали, их лица были непроницаемыми, они переводили взгляд с Императора на членов Одинокого отряда, будто и сами не знали, кто теперь правит в Кремносе. Один из мужчин, тот, что говорил о сотрудничестве, кивнул остальным. — Мы сопроводим вас к Кратеру, — сказал он. — Но сначала Пертикасу стоит заняться Мидеймосом, а вам устроиться во дворце. Пертикас, с печалью во взгляде, тихо произнес: — Позже я навещу и вас, — и направился к карете, стоявшей поодаль, в которой находился принц Кремноса. Его плечи были опущены, и в его походке чувствовалась тяжесть ответственности. Фаенон знал, что его нахождение в Кремносе будет нелегким. Здесь не было места дипломатии, интригам и придворным играм. Здесь ценились лишь два качества: умение сражаться и умение призывать сражаться. И ему, Императору Эйдеса, придется овладеть обоими, если он хочет удержать власть над этим суровым народом. Позади него медленно вышла свита. Лица придворных были бледны и испуганы, словно они попали в логово диких зверей. Они чувствовали себя чужими в этом мире стали и крови, и Фаенон понимал их страх. Он сам чувствовал себя чужим, но он знал, что должен остаться, должен принять этот вызов, должен доказать, что он достоин быть в Кремносе на роли временной власти. Пусть это и не обсуждалось. Он сделал глубокий вдох, ощущая в легких запах дыма и железа, запах войны. Этот запах был чужд ему, но Император знал, что должен привыкнуть. Он повернулся к дворцу, мрачному и неприступному, словно высеченному из цельного куска скалы. Это был не дворец, а скорее крепость, символ власти и силы Кремноса. *** В Кремносе день отказывался сдаваться. Солнце, словно покойный упрямый правитель, не желало уступать трон сумеркам, продолжая испепелять город своим зноем. Фаенона проводили в непритязательные покои дворца, где ему предложили перевести дух после утомительного путешествия. Однако, покой был роскошью, которую он не мог себе позволить. Мысли, словно рой встревоженных пчел, кружились вокруг образа Мидеймоса. Он представлял, как сейчас над ним хлопочет Пертикас и остальные члены их немногочисленного отряда, единственные, на кого можно было положиться. По крайней мере, так для себя решил Император Эйдеса. Позже в комнату внесли ужин: кувшин янтарной медовухи и внушительный кусок зажаренной дичи, поданный с краюхой свежего хлеба. После пережитого отравления и полученной раны, Фаенону было сложно даже смотреть на такую сытную пищу. Он ограничился лишь глотком прохладной медовухи и небольшим ломтем хлеба, пытаясь унять настойчивое урчание в животе. Медовуха приятно обожгла горло, ненадолго отвлекая от тягостных дум. Он закрыл глаза, пытаясь представить себе Мидея. Живого. В сознании. Вспоминал его хриплый смех, его неизменную готовность нарваться на неприятности, его немногословность, скрывающую глубокую преданность. Фаенон знал, что Мидеймос не сдастся. Он был кремень, выкованный в горниле бесчисленных битв и лишений. Но даже кремень может треснуть под ударом судьбы. Он отставил кувшин. Аппетит пропал окончательно. Встал, подошел к окну. Кремнос раскинулся перед ним, словно золотой ковер, вытканный из крыш домов и узких улочек. Жизнь текла своим чередом, не подозревая о той буре, что разыгралась в его душе. Люди спешили по своим делам, торговцы зазывали покупателей, дети играли в пыли, размахивая деревянными мечами. И все это казалось таким далеким, таким неважным. Император знал, что должен ждать. Ждать вестей. Ждать возможности. Ждать хоть какой-то информации. Но ожидание было невыносимым. Оно грызло его изнутри, будто голодный зверь, терзая сердце и разум. Внезапно, в дверь тихо постучали. Фаенон вздрогнул, словно от удара. Он замер, прислушиваясь. Кто это мог быть? Неужели новости? Надежда, слабая и робкая, затеплилась в его груди. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках, и произнес: — Войдите. В комнату проскользнула тень — худой мужчина, чье лицо Фаенон уже успел запомнить. В нем не было ни грамма той грубой силы, что отличала воинов Кремноса, но сталь клинка, выглядывающая из-под его плаща, говорила об обратном красноречивее любых мускулов. — Приветствую, — слова сорвались с его губ с оттенком насмешки. Резкий поклон, больше похожий на дерзкий выпад, чем на знак почтения, лишь подчеркнул это. — Мы не успели представиться друг другу, Император. Я — Гефестион. Ближайший друг Мидеймоса. Из тех, кто еще дышит. — Что вам нужно? — тон Фаенона был холоден, как лед. Необъяснимая волна ревности, словно вновь взыгравший в крови яд, просочилась в его вены, заставляя мышцы напрячься. Гефестион говорил уверенно, даже надменно, но Император не доверял ни единому его слову. Он знал, что в те темные времена, когда Еврипон отдал Мидея в Эйдес, никто не осмелился перечить ему. И если бы Фаенон был на месте этого «ближайшего друга», он бы скорее умер, чем позволил отцу предать сына, а другу — быть проданным в роли принца-заложника. — Я пришел сообщить, что Кратер предлагает вам встречу. — Хорошо, — произнес правитель Эйдеса, не желая углубляться в разговор. — И еще… слухи об Эйдесе и его Императоре несправедливы. Вернуть принца и нашего Царя домой — это поступок, достойный уважения. Мы благодарны вам, но вам не стоит задерживаться в Кремносе, — добавил гость, будто, не замечая холодного приема, продолжал говорить, его голос звучал уверенно, но в нем проскальзывала нотка настойчивости, как будто он пытался убедить не только Фаенона, но и самого себя. — Решать, когда мне покинуть Кремнос, буду я сам. — Зачем вам оставаться? Сомневаюсь, что вы можете нам чем-то помочь. Мидеймос в надежных руках, он обязательно очнется. А пока Кратер и другие генералы, с помощью Одинокого отряда, сдержат натиск Айдонии, не развязывая войну до возвращения Царя. — Ваша Империя… — Царство, — поправил Гефестион с кривой усмешкой. — Кремнос, — Фаенон проигнорировал его поправку, — в упадке. И дело не только в войне или Айдонии… Сколько длится засуха? Я видел ваши поля, Гефестион. Там не пахнет плодородием. На одной руде долго не протянуть. Охема и Янусополис из принципа не купят ваш металл. Эйдесу ни оружие, ни руда не нужны, а с другими империями у вас отношения, мягко говоря, натянутые. Слова Императора, как острые стрелы, пронзали уверенность мужчины. Он замер на мгновение, словно эти слова ударили его в солнечное сплетение, и ухмылка, ранее украшавшая его лицо, сползла, обнажая раздражение и растерянность. В его глазах мелькнуло что-то, что можно было бы назвать страхом — страх перед правдой, которую он не хотел видеть. — Вы видите только то, что хотите видеть, Император. Да, у нас есть проблемы. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. Кремнос выстоит, как выстоял всегда. Фаенон не ответил. Он просто смотрел на Гефестиона, позволяя тишине говорить за себя. В этой тишине звучал приговор. Приговор не только Кремносу, но и наивной вере гостя в непоколебимость своего царства. — Вы думаете, я не знаю? — внезапно проговорил Гефестион, его голос стал тише, почти хриплым. — Я вижу, как голодают дети. Я знаю, что руда истощается. Я знал, что Еврипон тратил больше на вино и развлечения, чем на продовольствие для армии. Но я также знаю, что в Кремносе есть люди, готовые сражаться до последнего вздоха. Люди, которые не сдадутся, даже если все вокруг рухнет. В его глазах мелькнул огонек фанатизма, пугающий и одновременно жалкий. Правитель Эйдеса понял, что Гефестион не просто друг Мидеймоса. Он — один из верных подданных Кремноса, готовых пожертвовать всем ради иллюзии былого величия. — И что вы предлагаете? — спросил Фаенон, нарушая тишину. — Умереть с голоду, но с гордо поднятой головой? Сражаться с Айдонией, не имея продовольствия? Гефестион молчал. Он отвернулся, глядя в окно на серые, иссохшие поля, виднеющиеся вдалеке. — Я не знаю, — прошептал он. — Я просто… я не хочу, чтобы Кремнос пал. Особенно сейчас, когда Мидеймос вернулся домой. Фаенон вздохнул. Он видел в Гефестионе не врага, а скорее жертву обстоятельств. Жертву гордости, упрямства и слепой веры в прошлое. — Тогда перестаньте отрицать реальность, — сказал Фаенон. — Признайте, что вам нужна помощь. И, возможно, тогда у Кремноса появится шанс. Гефестион резко обернулся, его глаза горели яростью. — Вы думаете, мы попросим помощи у Эйдеса? У Империи, которая веками смотрела на нас свысока? Никогда! — Тогда продолжайте умирать, — спокойно ответил Фаенон. — Это ваш выбор. Гефестион сжал кулаки, его лицо исказилось от гнева и бессилия. Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Наконец, он развернулся и быстрым шагом покинул комнату, оставив Фаенона в одиночестве. Фаенон смотрел ему вслед, размышляя о том, что только что произошло. Он понимал, что Кремнос находится на грани катастрофы, и что гордость и упрямство Гефестиона и других кремносцев могут стать причиной его гибели. Но он также понимал, что не может заставить их принять помощь. Они должны сами прийти к этому решению. Иначе, любая помощь будет воспринята как унижение и лишь усугубит ситуацию. Он подошел к окну и посмотрел на Кремнос. В его сердце зародилось странное чувство — смесь жалости и отвращения. Он жалел этих людей, обреченных на гибель из-за своей гордости и пренебрежения ко всему, что не касалось войны. Но он также испытывал отвращение к их упрямству и нежеланию признать свою слабость. И только к одному выходцу из этой дикой Империи Фаенон не мог испытывать ничего, кроме безграничного желания любить и поддерживать. Даже сейчас, не зная, придет ли Мидей в сознание, Император Эйдеса был готов помочь Кремносу только ради того, чтобы его принц не испытывал трудностей, когда его посадят на трон, занять который Мидеймос никогда не стремился. *** Три дня спустя Солнце едва пробивалось сквозь окно его покоев, когда Фаенон почувствовал, как самочувствие все же улучшилось. Каждое утро, когда первые лучи солнца пробивались сквозь окна его скромной комнаты, Пертикас приносил ему чашу с антидотом. И с каждым новым утром его лицо, обычно суровое, смягчалось. Сначала он осторожно наливал Императору горькую настойку, настоянную на травах, собранных на склонах гор, молча наблюдал, как подопечный выпивал и морщился, а затем также молча уходил. Но сегодня Пертикас пришел без антидота. Просто присел рядом и начал рассказывать о Мидеймосе. — Дыхание его стало глубже, — с легкой улыбкой сообщил он, — уже не похоже на шепот ветра в сухой листве. И цвет лица… он возвращается, уходит эта мертвенная бледность, словно его укрыли погребальной тогой. Пертикас был неутомим. Как оказалось, он часами сидел у постели Мидея, массируя его окоченевшие конечности оливковым маслом, настоянным на розмарине и лаванде. Он прикладывал к его вискам компрессы из холодной воды и уксуса, шептал ему истории о славных битвах и мирных днях, надеясь пробудить его сознание. Остальные члены Одинокого отряда тоже заглядывали к нему. Кто-то читал стихи, веря, что даже в беспробудном сне Мидеймос услышит знакомые строки и откликнется на них. Кто-то пел и рассказывал шутки. — Птолемей и Певкест сегодня уезжают на границы Кремноса, чтобы оценить ситуацию, — продолжал болтать Пертикас, размахивая руками. — Мидей хоть отдохнет в тишине. Гефестион у него вообще ночует, будто своего дома нет. Фаенон старался не придавать значения поведению Гефестиона, прекрасно понимая, что тот хотел донести в первый день их знакомства. Он не просто близкий друг принцу Кремноса. Он его любит. Император ревновал, но не показывал этого. Подобную слабость он может проявлять только с Мидеймосом наедине, но его и близко к покоям кремносца не подпускали. Обосновывалось это глупыми отговорками, что принцу нужен покой, но по рассказам Пертикаса покой Мидею только снился. Встреча с Кратером тоже вселяла надежду. В отличие от Одинокого отряда, который, как оказалось, был единодушен в своих мнениях, даже если они не всегда были самыми разумными, Кратер, простой воин, пользовался доверием народа и своей головой. Фаенон знал, что последние годы были тяжелыми для Кремноса. Еврипон, правитель, ослепленный жаждой власти и военной славы, опустошал казну, тратя ее на оружие и свои прихоти. Воины голодали, их одежда превращалась в лохмотья, а Царь лишь требовал новых побед. Именно поэтому народ Кремноса, уставший от тирании, обратился к Кратеру, простому воину, чья честность и справедливость были известны каждому. Они вручили ему временную власть, чтобы спасти Империю от хаоса и кровопролития. Кратер рассказал Императору о бедственном положении Кремноса, о голодающих воинах, о пустой казне и о надвигающейся угрозе со стороны варварских племен. Он просил не о завоевании, а о поддержке, о продовольствии и мудром совете. Правитель Эйдеса понимал, что ослабленный Кремнос станет легкой добычей для врагов, и что его падение откроет путь к границам Эйдеса. Эйдес пообещал отправить Кремносу караван с продовольствием. Он также согласился поучаствовать в судьбе Империи лично, чтобы помочь Кратеру восстановить экономику и укрепить оборону. В обмен на это, Кратер обязался поддерживать Эйдес в случае войны и признавать его верховную власть. После заключения союза с Эйдесом, в Кремносе воцарилось относительное спокойствие. Фаенон часто задерживался в главном зале дворца Кремноса, занимаясь разработкой новых экономических решений. Но вечерами, когда дела были отложены, его тянуло к покоям Мидеймоса. Он знал, что тот находится там, на своей земле, окруженный заботой и надеждой. Каждый вечер Император подходил к дверям, за которыми теплился свет и слышались приглушенные голоса друзей принца Кремноса. Он стоял, прислушиваясь, но так и не решался войти. Все верили в его пробуждение, и сам Фаенон тоже верил, хотя в глубине души его терзал страх. Он боялся, что когда Мидеймос очнется, то забудет все, что их связывало. Что он отвергнет Фаенона, ссылаясь на разницу в их положении или на что-то еще. Правитель Эйдеса отчаянно скучал по его голосу, по горячим прикосновениям, по дерзкой ухмылке. Ночи он проводил в тоске, готовый выть и грызть подушку, но каждое утро он надевал маску холодного Императора. Он выходил из своих покоев и шел решать дела чужой Империи, оправдывая это собственной выгодой. Но истинная причина была в другом — он хотел быть рядом с Мидеймосом, даже если тот об этом не знал. Некоторые кремносцы, гордые и независимые, не могли смириться с присутствием чужеземного правителя. Они бросали Фаенону вызов, и он принимал его. Он сражался с ними на тренировочных полях и на арене, напоминавшей родной Колизей, но без лишних зрителей и без кровопролития. Он уже потерял счет воинам, которых уложил на лопатки, а затем протягивал им руку, помогая подняться. Он доказывал свою силу и благородство, завоевывая уважение кремносцев, одного за другим. Но все это было лишь тенью того, чего он действительно желал — возвращения Мидеймоса. И это было похоже на зависимость. Фаенон никогда и ни к кому так сильно не привязывался, а сейчас безбожно тонул в собственной тоске и желании быть рядом с любимым человеком. *** В одну из ночей, когда луна висела в небе особенно одиноко, Фаенон, снедаемый тоской, не выдержал. Он позвал слугу и, не глядя ему в глаза, глухо попросил принести чего-нибудь крепкого. Ему услужливо поднесли кувшин с гранатовым вином. Напиток был терпким, с горьковатым привкусом, цветом напоминал запекшуюся кровь, но в то же время отзывался во вкусе землей, с едва уловимой сладостью, которую добавляли, чтобы избежать брожения до состояния уксуса. И, главное, он дарил забвение, в котором так отчаянно нуждался Фаенон. Он пил, не считая глотков, пока тяжесть в груди не начала отступать, а в голове не зародилась легкая, пьянящая пустота. Только тогда, почувствовав это долгожданное облегчение, он смог искренне улыбнуться, без той натянутости, что преследовала его последние дни. Опьяненный вином и внезапно вспыхнувшей решимостью, Фаенон побрел к покоям Мидеймоса. Он больше не желал слушать оправдания о том, что принцу нужен покой, что ему нельзя его беспокоить. Он должен был увидеть Мидея. Тихонько, стараясь не скрипнуть петлями, он приоткрыл дверь и заглянул внутрь. И тут же, словно споткнувшись о невидимую преграду, замер на пороге. Сердце рухнуло куда-то в бездну. Мидеймос лежал на узкой софе, в объятиях Гефестиона. Легкая улыбка, еще недавно игравшая на губах Фаенона, мгновенно слетела, уступая место безумному оскалу. Император не знал, сколько времени простоял так в проходе, неподвижно наблюдая за этой сценой, освещенной лишь тусклым светом догорающей лучины. Гефестион, словно оберегая, прижимал бессознательное тело принца ближе к себе, что-то шептал ему на ухо и нежно гладил по волосам. По рыжим прядям, которых не имел права касаться никто, кроме Фаенона. Пелена ярости застилала все перед глазами, но правитель Эйдеса упрямо моргал, стараясь ее разогнать. Он не отводил взгляда от развернувшейся перед ним картины, надеясь, что испепелит Гефестиона одним своим испепеляющим взором. Ярость разъедала его изнутри. Он чувствовал, как дрожат руки, как сжимаются кулаки, готовые обрушиться на мужчину. Но что-то его останавливало. Не страх, нет. Скорее, какое-то болезненное любопытство. Он продолжал стоять, словно окаменевший, в дверном проеме, впитывая в себя каждую деталь этой картины. Как Гефестион, нежно касаясь губами лба Мидея, шепчет ему что-то на ухо. Как рыжие волосы принца рассыпались по плечу Гефестиона, словно пламя, пожирающее его надежды. Фаенон вдруг осознал, что не слышит ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Мир вокруг словно замер, оставив его один на один с этой невыносимой реальностью. Он осознал, что Мидеймос — солнце, вокруг которого вращаются все остальные. Но он наивно полагал, что сам занимает особое место в этой системе. Что его свет, пусть и тусклый, тоже будет важен для принца Кремноса. Теперь же он видел, что его место — где-то на самой дальней орбите, в холодной и безжизненной пустоте. А Гефестион — это планета, ближе всех расположенная к солнцу, купающаяся в его лучах. Внезапно, словно очнувшись, Фаенон хохотнул и тут же захлопнул дверь. Принц Кремноса все еще не пришел в себя, а он уже списал себя со счетов. И это было глупо. Настолько глупо, что он, будучи Императором, которому никогда не отказывали, не был готов к такому непрямому намеку на то, что он может быть не на первом месте. И более глупым было то, что его сердце все еще билось в груди, хаотично отбивая ритм, в котором правитель Эйдеса слышал имя «Мидеймос». Ему стало все равно на каком месте его личность была в списке приоритетов Мидея. Важно было лишь то, что принц Кремноса есть и будет для него первым. Вино, казалось, окончательно выветрилось, оставив после себя лишь горькое послевкусие и ноющие виски, которые будто тисками сдавило. Фаенон, с тяжелым вздохом, вновь прикоснулся к холодной бронзе дверной ручки. Дверь предательски скрипнула, и он переступил порог, словно входя в клетку с диким зверем. — Выйди, — слова сорвались с его губ, грубые и властные, хотя он прекрасно осознавал, что Гефестион не подчинится его приказу. — Никадор раздери, что вы тут делаете? — Гефестион отпустил Мидеймоса, безмятежно спящего в его объятиях, и поднялся, словно потревоженный лев. В его глазах плескалось раздражение, смешанное с тревогой. — Пришел навестить близкого друга, — Фаенон скривил губы в подобии улыбки, чувствуя, как виски сдавливает невыносимая боль. — Мне не раз намекали, что мое присутствие здесь нежелательно, но как ты можешь заметить, намеки я не понимаю. — Ваше Императорское Величество, вы пьяны. Сейчас не время для споров, — Гефестион приблизился, его взгляд был острым и пронзительным. Он словно пытался прочесть мысли незваного гостя. — Да, и да, ты прав, — правитель Эйдеса расхохотался, но смех звучал натянуто и фальшиво. — Но я хочу поспорить. И вот моя ставка: я уверен, что никто и никогда не был ближе к Мидею, чем я. — Вы ведете себя вызывающе, — Гефестион невольно коснулся пальцами своих влажных губ, словно пытаясь сдержать гнев. — Как я могу оставить вас наедине, когда не доверяю вам? Если бы не ваше требование о принце-заложнике, Мидеймос не лежал бы здесь без сознания. — Если бы не мое требование о его выдаче Эйдесу, он давно бы гнил в земле, забытый всеми. — Теперь мы этого никогда не узнаем. — Спроси у других родственников покойного Императора, — Фаенон разразился грубым хохотом, но тут же осекся, внезапно осознав, что в их перепалке не было ни капли смысла. — Царя, — Гефестион услужливо поправил его, вызвав на лице Фаенона гримасу отвращения. Он обошел Императора, словно обходя опасную ловушку. — Сегодня я покину покои. Но завтра — даже не рассчитывайте. Фаенон проследил за ним взглядом, полным неприкрытой ненависти. Гефестион, словно чувствуя этот прожигающий взгляд, не обернулся. Он видел, что Фаенон сейчас похож на одичалого зверя, готового наброситься на любого, кто приблизится слишком близко. И принц Кремноса, спящий безмятежным сном, был той самой приманкой, что удерживала зверя от окончательного безумия. Император остался один в комнате, наполненной запахом ладана и чего-то неуловимо личного, принадлежащего Гефестиону. Этот запах раздражал Фаенона, как назойливая муха. Он подошел к кровати, на которой лежал Мидеймос и наклонился, рассматривая каждую черту, словно пытаясь разгадать какую-то тайну. — Каким слабым я стал, — прошептал он, касаясь пальцем щеки Мидея. Кожа была теплой и мягкой. Он отдернул руку, словно обжегшись. Внезапно его охватило отвращение к самому себе. Что он здесь делает? Зачем он пришел? Чтобы унизить Гефестиона? Чтобы доказать свою власть? Или, может быть, чтобы увидеть Мидеймоса, убедиться, что он жив, что его жертва не была напрасной? Фаенон отвернулся от кровати и подошел к окну. За ним простирался ночной город, усыпанный огнями, словно россыпь драгоценных камней. Он правил этим городом, этой империей. Но сейчас, стоя здесь, в этой комнате, он чувствовал себя бессильным и одиноким. Мужчина опустился на пол рядом с ложем, осторожно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Он сложил руки на белоснежной простыне, оттенок кожи, которых контрастировал с тонкой тканью, и положил на них голову, запрокинув ее так, чтобы видеть Мидея во всей красе. Взгляд Фаенона был полон нежности, такой глубокой и всепоглощающей, что казалось, она могла затопить собой весь мир. Император изучал принца, боясь упустить хоть одну деталь. Прямые линии бровей, чуть нахмуренные даже во сне, выдавали его волевой характер. Длинные, темные ресницы, отбрасывающие тени на высокие скулы, придавали лицу оттенок меланхолии. Фаенон проследил взглядом за изгибом его губ, полных и чувственных, сейчас чуть приоткрытых в тихом вздохе. Ему хотелось коснуться их, ощутить тепло его дыхания, но он сдерживался, боясь разрушить эту хрупкую иллюзию близости. Он рассматривал его кожу, цвета слоновой кости, с легким румянцем на щеках. На виске пульсировала тонкая венка, подобная живой нити, связывающей его с жизнью. Император заметил крошечные веснушки, почти незаметные, но от этого еще более очаровательные. Он запоминал их расположение, словно гравируя в своей памяти. Его взгляд скользнул ниже, к шее Мидея, казавшейся сейчас тонкой и оттого изящной, украшенной лишь тонкими разводами татуировок. Он видел, как поднимается и опускается его грудь в ровном, спокойном ритме. Под тонкой тканью туники угадывались очертания сильного, тренированного тела. Фаенон знал, что под этой безмятежностью скрывается мощь и сила, но сейчас он видел лишь уязвимость и красоту. Он понимал, что этот момент — украденный, мимолетный. Что будет потом, когда Мидеймос очнется, он не знал и не хотел представлять. Возможно, теперь, когда принц Кремноса добился своего, его прогонят, возможно, он будет презираем. Но сейчас, в этот тихий час, он мог позволить себе эту роскошь — просто смотреть и любить. Он запомнит его до малейшей детали, сохранит его образ в своем разуме, словно драгоценную реликвию, даже если принц Кремноса попросит оставить и забыть его. Потому что эта ночь, эта тихая молитва, обращенная к спящему божеству, останется с ним навсегда, как отпечаток вечности на хрупком витраже его души. — Я виню себя в том, что не смог тебя уберечь, — тихо признался Фаенон и, подняв голову, коснулся рукой своей груди. В то место, где его кожу рассекал кривой шрам от шамшира. — И совершенно не виню тебя в этом, — он сжал ткань тоги, оттягивая ее так, чтобы она перестала касаться ноющего рубца.