Fortis fortuna adiuvat

В Кремносе время текло лениво и тягуче, словно утомленный путник, бредущий по бесконечной дороге. Дни сменяли друг друга в монотонном хороводе, почти неотличимые один от другого, блеклые копии одного и того же рисунка. Казалось, сама жизнь здесь замедлила свой бег, погрузившись в дремотное оцепенение, уподобляясь наследному принцу. Фаенон, подобно пленнику, заброшенному в этот забытый богом уголок, чувствовал себя чужим среди этой увядающей империи без крепкой руки правителя. Он был птицей с подрезанными крыльями, вынужденный наблюдать за медленным угасанием некогда великой Империи. Но вместо того, чтобы поддаться отчаянию, он с маниакальным упорством погружался в заботы кремносцев, пытаясь увлечь себя хоть чем-то. Император Эйдеса день за днем налаживал их быт, решал мелкие проблемы, выслушивал жалобы и старался облегчить их существование. Он чинил прохудившиеся крыши, помогал старикам, учил детей грамоте и ремеслам. В его глазах горел огонь, словно он пытался разжечь искру жизни в этом угасающем пламени, но на душе была лишь гнетущая пустота. Казалось, его сердце болело за этих простых людей, за их тихую жизнь, за их надежды и страхи. Он видел в них не просто жителей Кремноса, а живые души, достойные лучшей участи. И он взял на себя непосильную ношу — спасти их от забвения, вдохнуть новую жизнь в этот увядающий город, даже если это было равносильно борьбе с ветряными мельницами. Кратер, военачальник и некогда ярый противник Эйдеса, теперь смотрел на Императора с вниманием, а не с подозрением. Он прислушивался к советам Фаенона, помня, как тот, будучи совсем юным, поднял Эйдес из руин. В памяти Кратера всплывал образ покойного царя Еврипона, который, сквозь зубной скрежет, признавал силу и дерзость этого юнца, не опускавшего глаз и с вызовом отвечавшего на все его нападки. Теперь, наблюдая за повзрослевшим правителем Эйдеса, Кратер понимал, что именно таким и должен быть правитель — спокойным, даже холодным. Фаенон не разражался проклятиями, увидев опустевшую казну Кремноса. Он не впадал в отчаяние, слушая жалобы земледельцев на засуху, грозившую голодом. Кратер понимал, что для Фаенона было бы проще отвернуться от бед Кремноса, сепарироваться от проблем. Но правитель Эйдеса ни разу не выказал пренебрежения к чужому народу и его бедам. Впрочем, стеклянный взгляд и редкие ухмылки Фаенона тревожили Кратера. Казалось, будто все это ему неинтересно, будто он помогает по какой-то непонятной прихоти, а не из-за заинтересованности в верности Эйдесу некогда великой державы. Кратер, нахмурив брови, молча наблюдал и ждал, когда Император плюнет на сыпавшиеся, словно с небес, проблемы народа Кремноса и умчится на своей колеснице обратно в Эйдес. Но Фаенон оставался. Он приказал доставить из Эйдеса запасы зерна, чтобы накормить голодающих. Он направил лучших инженеров для восстановления древней системы орошения, заброшенной из-за войн и междоусобиц. Он лично объезжал поля, выслушивая жалобы крестьян и предлагая новые методы обработки земли, пригодные для засушливого климата. Он выделил средства на закупку новых плугов и скота, чтобы облегчить труд земледельцев. Фаенон не просто раздавал милостыню. Он вкладывал в будущее Кремноса, словно садовник, терпеливо взращивающий увядающее растение. Он понимал, что верность нельзя купить, ее нужно заслужить. И Император Эйдеса был готов потратить время и силы, чтобы заслужить доверие народа, который когда-то был его врагом. Но это все еще была лишь попытка уйти от реальности. От той самой, которая, как невидимая тень, преследовала его на каждом шагу, сжимая сердце в железных тисках. Реальности, убивающей его медленно и беспощадно, словно безжалостный хищник, выжидающий момент, чтобы нанести решающий удар. В этом сером, безрадостном мире, где каждый день сливался в однообразную череду серых будней, единственный человек, который когда-либо заставлял его дышать полной грудью, теперь неподвижно лежал перед ним. Его глаза, когда-то полные жизни и воли, теперь были закрыты, словно навсегда отрезанные от этого мира. Грудная клетка едва вздымалась, будто даже дыхание стало слишком тяжелым бременем для этого тела, которое когда-то излучало энергию и страсть. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими звуками, что казались неуместными в этом свете, полном горечи и утраты. Он смотрел на него, и в его душе разгоралась буря. Тишина давила, словно погребальная плита. Фаенон вглядывался в неподвижное лицо, и внутри него рождался гнев. Не ярость, сжигающая все вокруг, а холодная, сосущая злоба, направленная на… на кого? На судьбу? На богов, отвернувшихся от них? Или на самого Мидеймоса, посмевшего оставить его одного в этом кошмаре? Правитель Эйдеса стоял на краю бездны, в которой его душа медленно погружалась в мрак. Каждый день, что проходил без пробуждения его принца, становился для него испытанием, словно Император шагал по острию ножа, балансируя между надеждой и безумием. Фаенон помнил, как в первые дни, когда Мидей еще дышал, его присутствие наполняло пространство светом, а каждый взгляд, каждый жест принца был как искра, разжигающая в нем огонь первобытной страсти и желания быть рядом, просто жить. Теперь же, глядя на неподвижное тело, он чувствовал, как этот огонь угасает, оставляя лишь пепел и тьму. С каждым восходом, не приносившим перемен, когда солнце поднималось над горизонтом, он ощущал, как его собственное сердце сжимается в тисках отчаяния и в душе зреет нечто чудовищное. Первые дни он умолял богов и самого Мидеймоса, обещал все на свете, лишь бы увидеть, как золотые искры вновь запляшут в глазах любимого, но никто не откликался на его мольбы. А потом пришло отчаяние и злоба за то, что тот не просыпался, за то, что оставлял его одного в этом сером, безрадостном мире. Злость переполняла его, как буря, готовая разразиться в любой момент. Почему он не может просто открыть глаза и вернуться к жизни? Почему он не может почувствовать, как Фаенон снова не может дышать полной грудью, как когда-то до появления кремносца в его жизни? Император понимал, что это ненормально — испытывать такую ярость к тому, кто не может ответить. Но в его душе росло безумие, и он не мог с ним справиться. Он избегал покоев, где спал Мидеймос, словно боялся, что его присутствие может разбудить в нем что-то, что уже навсегда потеряно. Каждый раз, когда он видел этот мирный силуэт, его охватывало желание просто лечь рядом и забыть обо всем. Фаенон мечтал о том, чтобы заснуть и больше никогда не просыпаться, чтобы покинуть этот мир, где каждый день становился все более невыносимым. Он чувствовал, как тьма, что окутала его душу, постепенно затягивает его в бездну, и с каждым новым днем эта бездна становилась все более манящей. Правитель Эйдеса не знал, как бороться с этим чувством, как вырваться из цепей, что сковывали его сердце. Он был Императором, но в эти мгновения он чувствовал себя лишь тенью самого себя, потерянной в бескрайних просторах отчаяния. Фаенон вспоминал, как когда-то мечтал о величии, о славе, о том, чтобы оставить след в истории. Но теперь, когда его жизнь была наполнена лишь темными мыслями и безысходностью, он понимал, что все эти мечты были лишь иллюзией. Величие не имело смысла без Мидеймоса. Без него даже самые блестящие победы казались пустыми, как ракушка, выброшенная на берег, безжизненная и безмолвная. Тьма, поселившаяся в его сердце, росла, пуская корни, отравляя его. Он никогда не признается вслух, что надежда почти умерла. Но вина, гложущая его за этот сон, подобный смерти, стала той силой, что толкнула его на помощь родине Мидеймоса. Он осознал это внезапно, посреди поля выжженной солнцем ржи, когда душа его завыла от отчаяния. Он стоял, окруженный золотым морем колосьев, склоняющихся под порывами ветра. Шелест сухой травы заставил его остановиться, подставить лицо ветру, прислушиваясь к звукам природы. Серебристые волосы, отросшие до лопаток, трепал ветер. Фаенон вдруг осознал, что с появлением Мидеймоса перестал заботиться о своем безупречном внешнем виде. Раньше он тщательно следил за длиной волос, требовал от прокуратора стричь их, чтобы не мешали читать прошения в тронном зале и не лезли в лицо, когда Фаенон тренировался. Реже стал носить вычурные одежды, отказался от дорогих украшений и лаврового венца, неотъемлемого атрибута Императора. В присутствии Мидея он не прятался за маской властителя, словно хотел показать себя настоящего. Хотя, не мог не признать, ему нравилось демонстрировать свою власть, исполняя желания принца Кремноса. Именно тогда, посреди этого золотого безмолвия, правитель Эйдеса понял, что его помощь Кремносу — это не акт милосердия, не политический ход, а искупление. Искупление за то, что не смог уберечь Мидеймоса от этой участи. За то, что позволил ему, такому живому и яркому, угаснуть на залитом кровью песке Колизея. За то, что сам, день за днем, позволял надежде умирать. Он развернулся, спиной чувствуя, как колосья шепчут ему вслед слова укора. В его глазах, обычно холодных и отстраненных, плескалась решимость, смешанная с горечью. Император вернет былую славу Кремносу, но не для того, чтобы сидеть на троне и оплакивать утрату. Он вернет ее, чтобы собрать армию, чтобы заключить союзы, чтобы обрушить свою мощь на врагов Кремноса, словно пытаясь разбудить Мидея грохотом битвы. Фаенон знал, что это безумие. Знал, что многие сочтут его действия продиктованными скорбью, а не разумом. Но ему было все равно. Разум покинул его, когда глаза кремносца закрылись. Осталась лишь воля, подпитываемая виной и отчаянной, почти безумной надеждой, что однажды, когда он вернется с победой, Мидеймос проснется. Проснется и увидит, что он сделал все, чтобы его родина процветала, чтобы его имя помнили. Он шел сквозь поле, словно сквозь строй воинов, готовых к битве. Каждый колос, склоняющийся перед ним, казался поклоном, признанием его власти, его решимости. И в этот момент, посреди золотого моря, Фаенон почувствовал, как тьма в его сердце немного отступает. Не исчезает полностью, нет. Она останется там навсегда, как шрам, напоминающий о потере. Но теперь у него была цель. Цель, которая давала ему силы жить дальше, дышать, сражаться. И когда правитель вернется в Эйдес, то вновь станет тем Императором, которого боялись и уважали. Он станет защитником Кремноса, пытаясь отплатить Империи за кровь принца на его руках. Даже если сам Фаенон сгорит в пламени этой войны, даже если его имя будет проклято потомками, он сделает это. Потому что он любил Мидеймоса. И эта любовь, даже омраченная горем и виной, была единственным, что осталось у него в этом сером, безрадостном мире. И именно эта кропотливая работа, эта незаметная, но ощутимая забота, смущала Кратера больше всего. Он привык к войне, к открытой вражде, к понятным мотивам. Здесь же он видел нечто иное — словно Фаенон плел тонкую сеть, опутывая Кремнос невидимыми нитями долга и благодарности. И Кратер не мог понять, что стоит за этим. Неужели только желание расширить границы Эйдеса? Но тогда почему не захватить Кремнос силой, как это пытались сделать другие правители? Зачем тратить ресурсы, время, энергию на восстановление того, что проще было бы разрушить и построить заново? Кратер видел, как меняются лица кремносцев. В их глазах, прежде полных отчаяния и злобы, появлялась надежда. Они начинали улыбаться, говорить о будущем, строить планы. Они видели в Фаеноне не завоевателя, а спасителя. И это пугало Кратера еще больше. Он понимал, что, если правитель Эйдеса добьется своего, Кремнос станет частью его Империи не по праву сильнейшего, а по доброй воле. И тогда сопротивление станет невозможным. Однажды, наблюдая за тем, как Фаенон лично руководит работами по восстановлению акведука, Кратер не выдержал. Он подошел к Императору, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось смятение. — Император, — произнес он, его голос был хриплым от долгого молчания. — Зачем вам это? Зачем вам Кремнос? У нас нет ни золота, ни плодородных земель. Лишь армия. Мы — обуза для вашей империи. Фаенон медленно повернулся к Кратеру. Его стеклянный взгляд, казалось, проникал в самую душу военачальника. Он молчал, словно взвешивая каждое слово. — Кратер, — наконец произнес он, его голос был тихим, но твердым. — мне не нужен Кремнос… Фаенон сделал паузу, обвел взглядом окружающих рабочих, их лица, измазанные глиной и потом, но полные энтузиазма. — Я лишь пытаюсь отплатить долги… Если Империя будет процветать, то и моя душа, возможно, упокоится в устойчивом спокойствии Кремноса. Мне не нужно ваше раболепие, как и ваша признательность. «Мне нужен Мидеймос…» — этого правитель Эйдеса, конечно, никогда не произнесет вслух. Кратер молчал, пораженный словами светловолосого мужчины, которому многие Империи и страны не хотели бы переходить дорогу. Он не понимал, как можно верить в такие идеалы. Он привык к тому, что власть — это всегда борьба, что мир — это лишь передышка перед новой войной. Но в глазах Фаенона он видел искренность. И это пугало его больше всего. Потому что если повелитель Эйдеса действительно верит в то, что говорит, то он — не просто правитель, а нечто большее. И тогда Кратеру придется пересмотреть все свои убеждения. Спустя два дня после беседы с Фаеноном, Кратер получил известие из рук гонца с границ Кремноса. Вести были тревожными. Айдонийцы, почуяв слабость Империи после смерти Царя, жаждали крови и земель. Эти варвары, не знавшие чести, полагали, что Кремнос, охваченный внутренними распрями, не сможет дать отпор. Они недооценили кремносцев, чья жизнь была неразрывно связана с войной. Кратер едва сдержал стон, прочитав доклад о первой отбитой атаке. Но победа была омрачена раздором в рядах военачальников. Пять прославленных генералов Кремноса, лишившись единого командования, превратились в стаю волков, грызущихся за власть. Пертикас писал о хаосе в лагере, о том, как тщеславие воевод разлагает армию, и молил Кратера о помощи в усмирении строптивых. Но Кратер не мог покинуть столицу. Народ, не ведавший о надвигающейся угрозе, нуждался в его твердой руке. Империи-союзники, от которых зависели поставки руды и металлов, требовали переговоров. Он был разрываем между долгом перед Кремносом и обязанностями перед столицей. — Я поеду, — раздался тихий голос за спиной. Фаенон, словно тень, возник из-за плеча Кратера. — Ты Император Эйдеса, но твоя власть не распространяется на кремносскую армию, — усмехнулся Кратер, пряча послание в складках хитона. — Если никто не узнает, что я правитель Эйдеса, то и мои полномочия не будут оспариваться, — спокойно ответил Фаенон, обходя Кратера с хищной грацией. — Маска и скрытое клеймо Цезаря — и я стану лишь доверенным лицом военачальника Кратера. — Я доверил тебе экономику и земледелие, но в военном деле тебе веры нет. Война — это не забава, не гладиаторские бои, а жизнь и смерть подданных, которые доверили тебе свои судьбы, — Кратер нахмурился, глядя в глаза Фаенону, пытаясь разглядеть в них хоть каплю сомнения. — Я не стану рисковать жизнями кремносцев, — твердо ответил Фаенон, его взгляд был полон решимости. — Но если ты потерпишь неудачу или погибнешь, то кто останется здесь и будет поддерживать хоть какую-то видимость власти? — Никадор раздери! Еще никто так быстро не уговаривал меня на столь безумный шаг… Кратер замолчал, барабаня пальцами по столу. В словах Фаенона была горькая правда. Если с ним что-то случится, столица погрузится в хаос. Император Эйдеса, пусть и не воин по призванию, был человеком умным и хитрым, умеющим плести интриги и находить общий язык с самыми разными людьми. Возможно, именно это и нужно сейчас Кремносу — не столько полководец, сколько дипломат, способный усмирить амбиции генералов. — Хорошо, — наконец произнес Кратер, поднимаясь со своего места. — Ты поедешь. Но запомни: ты не должен вмешиваться в тактику и стратегию. Твоя задача — помирить воевод, напомнить им о долге перед Кремносом и его жителями. И самое главное — останься в живых. Он подошел к Фаенону и положил руку ему на плечо. — Я доверяю тебе, Император. Но если ты хоть на шаг отступишь от моего наказа, я лично выпорю тебя перед всем Эйдесом. Правитель Эйдеса усмехнулся, отводя взгляд. — Не сомневайся, Кратер. Я вернусь с победой. Или с позором. Но в любом случае, ты обо мне услышишь. В тот же вечер мужчина, облаченный в простую дорожную одежду и скрывающий лицо под маской, покинул столицу. Его сопровождала лишь небольшая свита верных слуг, переодетых в обычных воинов. Никто не должен был знать, что Император Эйдеса отправился на войну. Кратер долго смотрел вслед удаляющейся повозке. Он чувствовал тревогу и сомнения. Он отпустил в самое пекло человека, от которого зависело будущее не только Кремноса, но и Элизии, да и всей Империи Эйдес. Но другого выхода у него не было. Он должен был верить в Фаенона, верить в его ум и хитрость. И надеяться, что этого будет достаточно, чтобы остановить айдонийских варваров и усмирить строптивых генералов. Он вернулся в свой кабинет и вновь развернул послание Пертикаса. В голове роились мысли о войне, о политике, о долге. Он понимал, что сейчас, как никогда, ему нужно быть сильным и решительным. Он должен был удержать Империю от падения, пока Фаенон сражается на границе, а наследный принц беспробудно спит. Он должен был доказать всем, что Кремнос, даже лишившись Царя, остается непобедимым. Фаенон же, потерянный в своих терзаниях, осознал, что его жизнь без Мидеймоса стала лишь бесконечным циклом боли и отчаяния, что даже кровожадная война ему была не страшна. Каждый день, проведенный в ожидании, превращался в пытку, и он понимал, что не сможет больше так жить. В конце концов, он решил, что не может позволить тьме поглотить его окончательно. Если правитель Эйдеса и падет во мглу, то это будет не безумие, а беспощадная смерть. *** В бездонной пропасти, где вместо воды плескалась густая, непроглядная тьма, он плыл, скорее, существовал. Каждый его импульс, каждое усилие лишь сгущали вокруг него этот непроницаемый мрак. Холод не проникал под кожу — он просачивался в самую сердцевину его бытия, замораживая не кровь, а саму возможность ощутить тепло. Он был погребен под тяжестью липкой, осязаемой тьмы, которая давила со всех сторон, словно саван, сотканный из самой пустоты. Не было ни верха, ни низа, ни начала, ни конца — лишь беспросветное ничто, поглощающее все. Он утратил зрение, осязание, голос. Его тело растворилось в этой бездне, оставив лишь сознание, одиноко блуждающее в лабиринте мрака. Но страх не сковал его. Лишь странное, отстраненное любопытство, как у наблюдателя, рассматривающего диковинный экспонат. Мидеймос продолжал свое странствие, не зная ни цели, ни направления. Он не чувствовал усталости, лишь смутное ощущение движения, словно его несли невидимые потоки. В этой тишине, пропитанной забвением, изредка прорывались слабые, искаженные звуки. Обрывки слов, шепот, доносившийся словно из глубин затонувшего мира. Голоса были чужими и в то же время пугающе знакомыми, словно эхо давно забытых, погребенных в памяти воспоминаний. Он тянулся к ним, как мотылек к призрачному свету, надеясь найти в них хоть какую-то опору, хоть какую-то связь с реальностью. Но стоило ему приблизиться, голоса угасали, растворялись в тишине, чтобы вновь возникнуть в другом месте, маня его все глубже в эту бесконечную ночь. Он следовал за ними, потерянный и одинокий, в этом царстве вечной тьмы, где не было ничего, кроме него самого и шепота призраков прошлого. Мидей, словно отражение в кривом зеркале, скользил сквозь этот кошмарный сон наяву. Голоса, эти призрачные маяки, вели его, но куда? В объятия безумия или к забытому свету? Он не знал. И это незнание не пугало, а скорее завораживало, словно приглашение в неизведанное. Он был наблюдателем, зрителем в театре абсурда, где единственным актером был он сам. В какой-то момент, среди шепота и эха, он уловил нечто иное. Не слово, не звук, а скорее ощущение. Прикосновение. Не физическое, а ментальное. Словно кто-то, такой же потерянный, как и он, коснулся его сознания. Это было мимолетное, едва уловимое касание, но оно оставило след — слабый отблеск надежды, словно крошечная искра, вспыхнувшая в этом кромешном Тартаре. Мидеймос попытался ответить, послать в ответ мысль, но его сознание было словно парализовано, скованно невидимыми цепями. Паралич отступил медленно, словно густая смола, неохотно покидающая нагретую поверхность. В сознании Мидея зародилось слабое, дрожащее эхо — не слово, не образ, а лишь ощущение присутствия. Он попытался сфокусироваться на нем, собрать воедино разрозненные осколки внимания, но тьма вокруг словно сопротивлялась, искажая и размывая контуры этого прикосновения. Он ощутил себя слепым, пытающимся на ощупь определить форму незнакомого предмета. Каждое движение мысли было болезненным, словно попытка пробиться сквозь толщу вязкой, холодной воды. Но он не сдавался. В этом беспросветном ничто, это слабое касание было единственной нитью, связывающей его с чем-то, что могло быть реальностью. Он начал посылать в ответ свои собственные ощущения, не слова, а скорее эмоции. Отчаяние, любопытство, надежду — все, что он чувствовал, он пытался передать этому невидимому собеседнику. Он не знал, поймет ли его кто-нибудь, но продолжал, словно от этого зависела его жизнь. И вдруг, в ответ, он почувствовал… сочувствие. Не жалость, а именно сочувствие, понимание его положения, его потерянности. Это было словно луч света, пробившийся сквозь плотную завесу тьмы. Мидей почувствовал, что не одинок. Что кто-то еще, где-то там, в этой бескрайней бездне, разделяет его участь. Сочувствие переросло в нечто большее. Он начал ощущать образы, смутные, размытые, но все же различимые. Пейзажи, лица, события — обрывки чужой жизни, просачивающиеся в его сознание. Он видел бескрайние пустыни, раскаленные солнцем, города, полные жизни и движения и людей. Эти образы были чужими, но в то же время вызывали странное чувство дежавю, словно он когда-то уже видел их, когда-то уже был там. Он начал понимать, что этот невидимый собеседник не просто сочувствует ему, он пытается показать ему что-то, рассказать ему о чем-то важном. И тогда, среди этих разрозненных образов, он увидел себя. Не таким, каким он был сейчас — потерянным и одиноким, а другим. Сильным, уверенным, окруженным друзьями. Он увидел себя смеющимся, любящим, живущим полной жизнью. Этот образ был настолько ярким и реалистичным, что он на мгновение поверил, что это и есть настоящая реальность, а все остальное — лишь кошмарный сон. Он попытался ухватиться за этот образ, сохранить его в своей памяти, но он начал ускользать, растворяться в тьме. И тогда он понял. Этот невидимый собеседник не просто показывает ему чужую жизнь, он показывает ему его собственную. Он показывает ему то, что он потерял, то, что он забыл. Он показывает ему его прошлое. И вместе с этим пониманием пришла и надежда. Надежда на то, что он сможет вернуться. Надежда на то, что он сможет вспомнить. Надежда на то, что он сможет снова стать тем, кем он был когда-то. Он собрал все свои силы и послал в ответ одну единственную мысль: «Помоги мне.» В ответ на безмолвный крик отчаяния, затерянный в непроглядной тьме, густой и тягучей, словно чернильное болото, которое засасывало и не отпускало, прозвучал знакомый голос. Он был едва слышен, тихий, как шепот осеннего ветра, гонящего по веткам древнего, заброшенного кладбища опавшие листья. Звук был призрачно-нежный, но Мидеймос безошибочно узнал его. В его бесплотной, призрачной, сущности, если там еще теплилось что-то, напоминающее сердце, возникла бешеная, неистовая пульсация. Ощущение было подобно тому, как если бы птица, пойманная в тесную клетку, отчаянно билась крыльями, пытаясь вырваться на волю. Каждый удар отдавался глухой болью в небытии. — Я виню себя в том, что не смог тебя уберечь, — слова прозвучали эхом в пустоте, оставляя после себя горький привкус сожаления и безысходности. Они висели в воздухе, тяжелые, словно свинцовые капли, медленно стекающие в бездонную пропасть. Мидеймос застыл, позволяя тьме сжать его до предела, до ощущения полного уничтожения, словно его раздавливали между двумя жерновами, превращая в пыль. — И совершенно не виню тебя в этом… «В чем?» — беззвучный крик, рожденный отчаянной надеждой вырваться из этого кошмарного заточения, пронесся сквозь пустоту. Мидеймос пытался ухватиться за этот голос, как утопающий за соломинку, как за последнюю ниточку, связывающую его с реальностью. Но тишина вновь окутала его, обволакивая и принося с собой чувство окончательной безнадежности. Этот голос был для него дороже всего на свете, подобен маяку в бушующем море, единственной надежде на спасение. Ирония заключалась в том, что сам Мидеймос, казалось, отвернулся от него, предав самое святое, что у него было. Боль пронзила его существование, невыносимая, всепоглощающая, подобная раскаленному железу, приложенному к обнаженной плоти. Ощущение было настолько сильным, что Мидей почти мог почувствовать это физически, несмотря на свою бесплотную природу. Он совершил что-то ужасное, непоправимое, и бесстыдно забыл об этом, как и обо всем остальном. Его память казалась стертой грубым влиянием мрака, оставляющим лишь пустоту. Кто он? Что он сделал? Почему он здесь, в этой бесконечной, ледяной тьме, лишенный всего, кроме своего обреченного сознания? Внезапно тишину пронзил другой голос — звонкий, детский, почти безумный, похожий на смех давно забытой куклы, затерянной на пыльном чердаке. Мидеймос захотел зажать уши, чтобы не слышать этот кошмарный, нечеловеческий звук, но у него не было ни ушей, ни рук, только сознание, обреченное слушать и страдать. — Ваши жизни связаны не только пророчеством, но и самой судьбой… — слова, подобные осколкам разбитого зеркала, ранили его. Эти фразы были ему знакомы, будто отрывок из забытой сказки, которую ему читали в детстве. Но читали ли ему в детстве сказки? Было ли у него детство? Он просто знал, что уже слышал их раньше, где-то глубоко внутри, в самых потаенных уголках памяти. — И если ты правда думаешь, что не убьешь его на арене Колизея… Боль усиливалась, становясь невыносимой, словно его разрывали на части дикие звери. — Я не могу не предупредить о том, что он в опасности, пока ваши судьбы повязаны красной нитью… Мидеймос ничего не понимал, но чувствовал, что совершил нечто непростительное, и эта тьма — его расплата за страшный грех, словно он проклят навеки. У него была судьба. Да, тот тихий голос, который подарил ему мимолетное успокоение, словно прохладный ветер в знойный день, стоил того, чтобы услышать его… — Ты погубишь его… Убьешь его… Не завтра, так через неделю, месяц или годы… Но такова ваша судьба… Он не хотел никого убивать. Мидеймос не знал, кого он должен убить, но чувствовал, как вся его сущность противится этим безумным обрывкам фраз, как будто его заставляют совершить предательство. — Я проведу обряд, а ты разорвешь нить судьбы… Вы будете жить, но порознь… Не смей приближаться к нему после боя! Ударь его в грудь оружием с кровью врага своего… Так мы сможем избавить его от последствий разрыва связи… Мидеймос больше не мог выносить этих безумных слов, его разум медленно сходил с ума. Он сделал это… Бестелесный дух заметался во тьме, пытаясь избавиться от навязчивого голоса, который не умолкал, словно проклятие, преследующий его по пятам. — НЕ СМЕЙ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К НЕМУ! — эхом отдавалось в его сознании, похожий на удар колокола, возвещающего о неминуемой гибели. «Замолкни!» — вопил Мидеймос, беззвучно, отчаянно, будто крик, застрявший в горле. — ВЫ БУДЕТЕ ЖИТЬ, НО ПОРОЗНЬ! — слова, словно ледяные иглы, пронзали его бесплотное тело. «Я не жив!» — отчаянно пытался он возразить, но его голос тонул в какофонии безумия. — Ты согласен на это? — вопрос прозвучал, словно приговор, вынесенный без суда и следствия. — Да… — ответ вырвался из него, против его воли. Мидеймос замер. Это согласие исходило от него. Он не помнил свой голос, но отчетливо понимал, что это был он, отголосок далекого прошлого, всплывший из глубин подсознания. Согласие, которое он не давал, но которое уже было дано. Согласие, которое обрекало его на вечное одиночество. И тут же, после этого рокового «да», тьма начала рассеиваться. Не сразу, не внезапно, а медленно, мучительно, словно занавес, поднимающийся над сценой, на которой разыграется трагедия. Сначала появились слабые отблески света — лучи солнца, пробивающиеся сквозь густые облака. Затем, постепенно, стали проявляться очертания предметов, размытые и неясные, словно сон, который вот-вот развеется. Мидей почувствовал… что-то. Не боль, не радость, а скорее… присутствие. Присутствие в каком-то месте, в каком-то времени. Он ощутил под ногами твердую поверхность, холодную и шершавую, подобную камню. Он почувствовал легкий ветерок, касающийся его лица, приносящий с собой запах пыли и крови. Он открыл глаза. Перед ним простиралась огромная арена, залитая багровым светом заходящего солнца. Вокруг, словно гигантские каменные стражи, возвышались трибуны, заполненные тысячами ликующих, жаждущих зрелища зрителей. Арена пахла смертью. Запах крови, пота и страха витал в воздухе, пропитывая каждый камень, каждую песчинку. В центре арены, на окровавленном песке, лежали двое. Мидея пронзила ледяная игла паники, но ноги приросли к земле. Он был лишь призрачным наблюдателем, запертым в этом кошмарном театре. Светловолосый мужчина, облаченный в роскошные императорские одежды, казался неуместным в этом месте, где царила смерть. Его венец из лавровых листьев, символ победы и величия, теперь выглядел как насмешка над трагедией, разыгрывающейся на арене. Он прижимал к себе окровавленное тело, словно это был единственный способ удержать его в этом мире. Мидей почувствовал, как его собственное сердце сжалось от боли, когда увидел, как Император, с лицом, искаженным горем, трясется от рыданий. Он крепко прижимал к себе другое тело, залитое кровью. Тело… Мидея. Мидеймос задохнулся, словно его легкие сдавили тисками. Он не понимал, что происходит, как такое возможно. Он смотрел на самого себя, едва ли живого, окровавленного, и не мог поверить в реальность происходящего. Император. Он узнал его. Этот тихий, родной голос, который первым пробился сквозь тьму к его сознанию, голос, полный нежности и силы. Сейчас этот голос был сломлен, превратился в безумный шепот, в невнятное бормотание, полное отчаяния. Император судорожно обнимал тело Мидея, будто боялся, что оно исчезнет, рассыплется в прах. Он целовал его лицо, волосы, окровавленные руки, оставляя на них мокрые дорожки слез. Его лицо, обычно такое властное и спокойное, сейчас было искажено гримасой невыносимой боли. В глазах, некогда полных уверенности и силы, пылало лишь отчаяние, смываемое солеными слезами. Они текли ручьями, обжигая щеки, капали на бледное лицо Мидея, пытаясь вернуть его к жизни. Он шептал что-то бессвязное, слова любви и проклятий, мольбы и обвинения, обращенные к небу, к богам, к самому себе. Его пальцы судорожно перебирали пряди окровавленных волос, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Он прижимался лицом к холодной коже, вдыхая запах крови и смерти, пытаясь запомнить его навсегда. В каждом его движении, в каждом вздохе, в каждой слезе сквозила такая безграничная, всепоглощающая любовь, что Мидеймос, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как его собственное сердце разрывается от боли и сострадания. Он хотел коснуться его, обнять, сказать, что все будет хорошо, но он был лишь призраком, запертым в этом кошмарном сне, бессильным свидетелем чужого горя. И вновь темнота. Она резко обрушилась на Мидеймоса, унося с собой видения его смерти. — А я умер? — он испугался собственного голоса и вздрогнул, ощущая, что теперь у него есть тело. Никто во мраке ему не ответил, и Мидей продолжил свой бесцельный поход по сжимающейся тьме. Он уже не искал следов света, а просто брел, понимая и принимая свое наказание. В безмолвной мгле, где не было ни звука, ни света, Мидеймос остановился. Он больше не боролся с темным океаном, который обвивал его, словно холодные руки, готовые поглотить. Он позволил себе раствориться в этом безмолвии, отдавшись на волю теням, которые безмолвно обещали ему покой и забвение. — Мидей… Голос, будто проблеск света в бескрайних просторах ночи, коснулся его сознания. Он был чужим, но в то же время знакомым, как забытая мелодия, что когда-то звучала в его сердце. Мидей не мог вспомнить, откуда он, но ощущение тоски и утраты заполнило его душу. — Я провел с тобой столько ночей и дней… Почти отчаялся… Приди в себя… Одинокий отряд из Каструма Кремноса так ждет твоего возвращения… Слова звучали как эхо из далекого прошлого, но разум его не мог уловить их смысл. Он знал, что его братья по оружию давно пали в бою, их имена стали частью легенды, а их духи блуждали по полям сражений. Но голос продолжал звать его, пытался разбудить из глубокого сна, в который он погрузился, оставив позади все, что когда-либо любил. Почему же этот голос был таким реальным? Почему он не мог просто исчезнуть, как и все остальное? Мидей чувствовал, как тьма обнимает его, как она нежно касается его души, но в то же время он ощущал, что что-то внутри него сопротивляется. Это было нечто большее, чем просто страх. Это была надежда, которая, как искра, продолжала гореть в его сердце, несмотря ни на что. Мидеймос дрожал, не столько от холода, сколько от пронизывающего чувства нереальности происходящего. Голос, этот до боли знакомый голос, звучал так отчетливо, так близко, словно шепот на ухо. Он ожидал, что он растворится в густой, обволакивающей тьме, как и все остальные призрачные видения, мучившие его в этом проклятом месте. Но он оставался, вибрируя в самой глубине его сознания, вызывая бурю противоречивых эмоций. Тьма, эта всепоглощающая бездна, казалась почти ласковой, будто утешающая мать, но в то же время Мидей чувствовал, как что-то внутри него отчаянно сопротивляется ее объятиям. Это было не просто инстинктивное желание выжить, это была упрямая, крошечная искорка надежды, тлеющая в самом сердце тьмы, отказывающаяся погаснуть. — Я люблю тебя, Мидей… Мы столько времени не виделись… Если бы я только мог тебя спасти из Элизии… Надеюсь, ты помнишь своего верного друга… Голос был полон тоски, боли и какой-то невыразимой нежности, от которой у Мидеймоса перехватило дыхание. Он попытался собраться с мыслями, отчаянно пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки воспоминаний. Собрав остатки воли, Мидей прохрипел, почти беззвучно: — Кто ты? Он не верил, что его услышат, что его голос вообще способен преодолеть эту давящую тишину. — Ты же помнишь… — в ответ прозвучало лишь эхо, пропитанное печалью. И тут, словно пелена спала с глаз, в сознании вспыхнуло имя, яркое и болезненное, как ожог. Имя, которое он похоронил глубоко в сердце, имя, которое он боялся произнести вслух даже в своих самых сокровенных мыслях. — Гефестион! — вырвалось у него, словно вой отчаяния, наполненный одновременно надеждой и ужасом. Имя, которое он не произносил так долго, теперь эхом отдавалось в этой бесконечной тьме, призывая давно ушедшего друга.