Fortis fortuna adiuvat

Пыль и зной пропитали каждый камень, каждый шатер и палатку временного лагеря. Даже воздух, казалось, дрожал от жары и напряжения. Легионы Кремноса, словно огромный, ощетинившийся зверь, расположились у подножия зловещего Ущелья Смерти — единственного прохода к землям Айдонии. Их палатки, грубо сбитые из шкур и обрывков ткани, тянулись насколько хватало глаз, словно гнойные язвы на теле измученной земли. Костры чадили, разнося по округе тошнотворную смесь запахов. К обычному вареву и поту примешивалась едкая вонь гниющих тел. В дальних палатках, где еще теплилась надежда, стонали раненые, и смрад разлагающейся плоти проникал повсюду, заставляя даже самых закаленных воинов невольно морщиться. Запах пота, испражнений и крови, казалось, въелся в саму землю, отравляя все вокруг. И над всем этим, словно издевка, витал аппетитный, но оттого еще более отвратительный запах мяса, запекающегося на кострах. Солдаты, уставшие и измученные, пытались заглушить голод, но даже еда казалась пропитанной запахом смерти. Бряцанье оружия, приглушенные голоса, кашель и стоны создавали непрерывный гул, словно предвестник надвигающейся бури. Из самой большой палатки, украшенной символами Кремноса, вышел Фаенон. Движением, отточенным месяцами, он натянул на лицо черную маску, скрывающую его истинные черты. Время здесь словно потеряло счет. Он прибыл, чтобы укротить строптивых военачальников, застрявших в бесконечных спорах о том, как сокрушить Айдонию. Но вместо четких планов его встретил калейдоскоп нелепых идей. Один предлагал завалить ущелье огромными валунами, надеясь похоронить айдонийцев заживо, забывая о том, что те прекрасно знают каждый камень в этой местности. Другой мечтал о внезапном ночном нападении, игнорируя тот факт, что ущелье — идеальное место для засады. Третий, самый безумный, предлагал подкупить айдонийских жрецов, чтобы те наслали проклятие на их воинов. Фаенон выслушал все это с непроницаемым лицом, а затем предложил свой план: не лобовая атака, а изматывающая осада. Постоянные, небольшие вылазки, чтобы держать врага в напряжении, отрезать пути снабжения, постепенно ослабляя их оборону. И главное — поиск обходных путей, о которых айдонийцы, уверенные в неприступности ущелья, могли и не подозревать. Доказать свою правоту было непросто. Генералы Кремноса привыкли к почестям и беспрекословному подчинению. Но Император Эйдеса не разучился сражаться за свое мнение. Ему даже нравилось это. В роскоши дворцов он почти забыл, каково это — когда твои слова подвергают сомнению. Война стала своеобразным лекарством, отвлекающим от тягостных мыслей о наследном принце Кремноса, что сейчас, вероятно, продолжал безмятежно спать в своих покоях, не подозревая о цене, которую платит его империя за его спокойствие по его пробуждению. Фаенон остановился на краю лагеря, вглядываясь в темную пасть Ущелья Смерти. Ветер, пропитанный запахом пыли и крови, трепал края его мантии. Он чувствовал на себе взгляды легионеров, полные любопытства и, возможно, недоверия. Они видели в нем чужака, который нагло ворвался в их ряды и начал устанавливать свои правила. Но они еще не знали, что этот чужак был готов пролить кровь за их победу, за их империю, даже если их собственный наследник не оценил бы этого. Мысль о принце Кремноса вызвала у Фаенона легкую усмешку, скрытую маской. Он помнил его образ до мельчайших подробностей, хотя изо всех сил пытался забыть. Правитель Эйдеса вздохнул. Его заботы сейчас были здесь, в этом проклятом ущелье, с этими упрямыми генералами и этими отважными, но измотанными воинами. Он должен был доказать им, что его план — единственный шанс на победу. Он должен был убедить их в том, что терпение и хитрость ценнее грубой силы. Фаенон повернулся к ближайшему центуриону, молодому, но с твердым взглядом. — Созови совет, — приказал Император, его голос звучал ровно и властно, несмотря на усталость. — Я хочу видеть всех командиров легионов через час. Мы обсудим детали новой вылазки. Центурион отсалютовал и поспешил выполнить приказ. Фаенон снова посмотрел на ущелье. Он знал, что впереди их ждет тяжелая ночь, а за ней и день. Айдонийцы были сильны и хорошо знали свою землю. Но у Императора было то, чего не было у них — опыт, хитрость, неутолимая жажда победы и безумие, неустанно пылающее в скрытых маской глазах. И, возможно, еще кое-что — желание доказать, что он все еще может быть полезен в трудную минуту, даже если его помощь не ценят. Фаенон был готов играть свою роль, какой бы она ни была, лишь бы увидеть Кремнос снова сильным и процветающим. И если для этого нужно было носить маску и сражаться в чужой войне, он был готов. И все же это было ложью, которую он повторял себе каждое утро, пытаясь искупить вину. Тяжело ступая, Фаенон направился к своей палатке. Она разительно отличалась от скромных жилищ рядовых солдат. Просторная, с толстыми полотняными стенами, она изначально предназначалась для главного военачальника и служила импровизированным штабом. Внутри горели масляные лампы, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные картами и схемами. В воздухе витал густой запах пота от непривыкших поддерживать гигиену на войне генералов, кожи и благовоний, которые не могли перебить смрад смерти, что разносился по всему лагерю. Генералы уже собрались вокруг огромной карты, расстеленной на грубом деревянном столе. Фаенон невольно усмехнулся, глядя на то, как небрежно был перечеркнут Эйдес на этой карте. Он прекрасно понимал, что эти люди думают о его империи, о ее культуре и о нем самом. Если бы они только знали, что перед ними все это время, под личиной союзника, стоял сам Император страны, которую они так презирают… Как бы он посмеялся, увидев их лица! Поправив маску, скрывающую его истинное лицо и мысли, Фаенон откашлялся, привлекая внимание собравшихся. Его голос, приглушенный маской, звучал ровно и уверенно. — Итак, — начал он, обводя взглядом лица генералов. — Как вы уже поняли, ваши предыдущие попытки прорвать оборону айдонийцев в ущелье оказались безуспешными. Они хорошо укрепились и используют знание местности в своих интересах. Поэтому мы изменим тактику. Он указал на карту длинным пальцем, покрытым потрескавшейся кожей перчатки, что прятала некогда ухоженные руки Императора Эйдеса. — Вместо лобовой атаки, мы разделим наши силы на три группы. Первая, самая малочисленная, останется здесь, у входа в ущелье. Их задача — имитировать подготовку к очередному штурму, отвлекая на себя основные силы противника. Они должны быть готовы к отступлению, но и достаточно убедительны, чтобы айдонийцы не заподозрили подвоха. — Вторая группа, под командованием одного из генералов, обойдет ущелье с востока, — Фаенон перевел взгляд на вторую группу, отмеченную на карте синим цветом. — Они воспользуются горными тропами, которые, как нам известно, плохо охраняются. Их задача — занять господствующие высоты над ущельем и обрушить на айдонийцев град стрел и камней. Это создаст панику и дезорганизацию в их рядах. Наконец, он указал на третью, самую крупную группу, отмеченную красным. — Третья группа, под моим командованием, обойдет ущелье с запада. Мы воспользуемся старой, заброшенной шахтой, о которой айдонийцы, скорее всего, не знают. Она выведет нас прямо в тыл их позиций. Мы нанесем внезапный удар, когда они будут отвлечены атакой сверху и имитацией штурма у входа в ущелье, — Фаенон сделал паузу, давая генералам время обдумать его слова. — Ключевым элементом этого плана является синхронность. Все три группы должны начать действовать одновременно. Занять высоты ровно в тот момент, когда мы будем готовы выйти из шахты. Первая группа должна начать имитацию штурма, как только услышит сигнал. Если хоть одна группа опоздает, весь план рухнет. Фаенон обвел взглядом лица генералов, пытаясь понять их реакцию. Он видел сомнение, скепсис, но и проблески смутного согласия. Император знал, что убедить их будет непросто, но он был готов. Он должен был доказать им, что его план — единственный шанс на победу. И он сделает это, чего бы это ни стоило. Правитель Эйдеса слишком долго сидел в лагере без дела, пытаясь примирить военноначальников и найти наиболее выгодную стратегию, к которой прислушаются эти упертые бараны. Будь у него лавровый венец ни один из этих великих генералов не смел бы и слова против сказать, но Император решил играть до конца, с каждым днем все больше утопая в своем безумии. Когда старые воины довели его до белого каления в очередной раз, Фаенон решил, что воспользуется благами своей помощи, если Мидеймос так и не придет в себя. Покорить еще одну Империю и сделать из нее республику, подчиняющуюся Эйдесу, было слишком заманчиво. Первое время его пугали перемены своей личности, но с каждым новым рассветом стирались грани нормального. Император смертельно устал утопать в скорби и желании видеть принца Кремноса в сознании. Сначала Фаенон испытывал страх, наблюдая за тем, как меняется его внутренний мир. Но с каждым днем, с каждым восходом солнца, размывались границы между тем, что он когда-то считал нормальным, и тем, во что он превращался. Император, измученный собственными мыслями, чувствовал, как силы покидают его. Безумие прогрессировало, словно неумолимая болезнь. Даже воспоминания о Мидее, когда-то дарившие ему тепло и утешение, теперь не приносили облегчения. Внутри осталась лишь пустота. Ночи стали для него настоящим кошмаром. Император просыпался в холодном поту, преследуемый видениями неутихающего лагеря: стоны раненых, шаги солдат, ржание лошадей, треск костров и завывание ветра сливались в какофонию, терзающую его разум. Снова и снова ему снилась сцена прощания Мидеймоса на арене Колизея, его хриплое: «Прощай и люби меня, мой Император». Каждую ночь он переживал эту потерю заново, пока не просыпался, обливаясь потом. Фаенон привык к этому. Смирился с образами, преследующими его опустошенную душу. Тогда он вставал, брал ведра и шел к реке. Наполнял их ледяной водой, чтобы наполнить бадью и окунуться с головой, пытаясь смыть с себя кошмары. Воины, стоявшие в карауле, давно привыкли к ночным похождениям своего нового стратега, который даже в темноте не расставался со своей черной маской. Они подсознательно понимали, что под ней скрывается не просто лицо, а целая бездна, поглощающая остатки человечности, и не лезли к черной тени. Иногда, погружаясь в ледяную воду, Фаенон задерживал дыхание до тех пор, пока в голове не начинали плясать багровые искры. Он надеялся, что так сможет возжечь в памяти последние отголоски Мидея, его улыбку, его голос, его жертву. Но тщетно. Образ принца, прощающегося с ним, словно вытатуированный на сетчатке глаза, всплывал вновь и вновь, терзая его изнутри и не давая сознанию увидеть другие моменты их жизни. После купания он возвращался в постель, но сон больше не приходил. Он сидел, уставившись в одну точку, и слушал, как лагерь постепенно просыпался. Звуки становились все громче, все отчетливее, и Фаенон чувствовал, как они проникают в его сознание, заполняя собой все пространство. Он больше не мог отделить реальность от кошмара. Днем он был безупречен. Отдавал четкие приказы, разрабатывал стратегии, осматривал провизию и раненных. Никто не мог заподозрить, что под маской скрывается безумец, чья душа раздроблена на миллионы осколков. Он стал механизмом без капли человечности. Фаенон больше не чувствовал боли. Ни физической, ни душевной. Единственное, что осталось — это жажда крови, которую дарила война. Она горела в нем неугасимым пламенем, пожирая все остатки разума. Он был готов на все, чтобы попытаться вернуться хоть какой-то начальной точке. Даже если это означало уничтожить весь мир. — Я понимаю ваши сомнения, — продолжил Фаенон, придя в себя и заметив колебания в глазах генералов. — Этот план рискованный, но он единственный способен дать нам шанс на победу. Мы не можем позволить себе еще одну лобовую атаку. У нас не хватит ни людей, ни ресурсов. Айдонийцы слишком хорошо укрепились, и они знают эту землю лучше нас. Он обвел рукой карту, подчеркивая сложность местности. Император подошел к столу и указал на шахту, отмеченную на карте едва заметным крестиком. — Эта шахта — наш козырь. Она старая, заброшенная, но она все еще проходима. Мы отправим туда разведчиков, чтобы убедиться, что там нет завалов или ловушек. Но если все пойдет по плану, она выведет нас прямо в тыл айдонийцев, к их лагерю, к их запасам, к одному из их командных пунктов. Фаенон замолчал, ожидая реакции военноначальников. Он знал, что его слова не убедят всех, но он надеялся, что они посеют семена сомнения в их сердцах. В тишине палатки было слышно лишь потрескивание масляных ламп. Наконец, один из генералов откашлялся и сказал: — Я готов попробовать. Но я хочу, чтобы вы лично проинспектировали горные тропы, по которым мы будем идти. Я хочу убедиться, что они действительно проходимы и что там нет засад. — Разумеется, — Фаенон кивнул. — Я лично возглавлю разведку. Мы отправимся туда немедленно. *** Мидей все глубже погружался в пучину мрака, где его преследовали призрачные голоса. Это были отголоски прошлого, голоса друзей, давно покинувших мир живых. Они звучали до жути реально, манили кремносца в свои объятия. Сначала это был лишь хаотичный гул, но постепенно принц Кремноса начал различать отдельные реплики. Вот Леон, взахлеб рассказывающий о том, как едва не погиб в Айдонии, застигнутый трехмесячной снежной бурей. Именно туда Еврипон отправил его незадолго до того, как Мидей попал в плен к Императору Эйдеса. А вот Пертикас, неустанно перечисляющий, чем поил его ослабленное тело, как разминал затекшие мышцы, как переживал, что ему придется заново учиться ходить. Именно эти слова, полные заботы и жизни, зародили в сердце принца Кремноса слабую надежду: а что, если ни он, ни его друзья не мертвы? Но чаще всего он слышал Гефестиона. Его голос, полный отчаяния, умолял проснуться, не покидать их. Мидей всей душой хотел откликнуться, но страх сковывал его. А вдруг это всего лишь игра разума, жестокая иллюзия? Ведь самого желанного голоса он больше не слышал. Хриплый, тихий голос Фаенона больше не звучал в этой липкой тьме, не дарил утешение, которое когда-то было единственной опорой принца Кремноса. Он терзался сожалениями, что не верил Фаенону раньше. Корил себя за то, что не признался в любви, прежде чем предать и разорвать их связь. Теперь у него не будет второго шанса. И, возможно, именно эта незавершенность, это невысказанное чувство удерживало его в этой бесконечной темноте, вынуждая плутать и тонуть в собственных сожалениях. А потом он очнулся. Резко и болезненно. Мидей медленно осознавал, что он не просто пленник своих мыслей, а живой человек, привязанный к этому миру. Тело, забытое в тени, наконец-то откликнулось на его волю. Он почувствовал, как ныл каждый мускул, как будто они долгое время находились в состоянии покоя, и теперь требовали внимания. С трудом подняв веки, он встретился с ярким светом, который резал глаза, заставляя его морщиться от боли. Словно в ответ на его мучения, в груди раздался глухой стон, вырывающийся из уст, которые долго не произносили ни звука. Он почувствовал, как кто-то осторожно прижал к его губам влажную тряпку, и сладкое облегчение наполнило его. Вода, наконец, коснулась его пересохших уст, и он жадно впитывал каждую каплю, будто это было единственное, что могло спасти его. Когда его взгляд прояснился, он увидел Гефестиона, который выглядел так, будто сам пережил все ужасы, что обрушились на Мидея. Лицо мужчины было бледным, а глаза полны тревоги и надежды. Он казался призраком, но в его взгляде была искра жизни, которая заставила сердце кремносца забиться быстрее. — Мидей! — произнес он, его голос дрожал от волнения. — Ты вернулся к нам! Слова Гефестиона, полные облегчения и радости, словно пробудили в Мидеймосе что-то глубоко спрятанное. Он вспомнил о том, что пережил, о своих страхах и сожалениях, но теперь, когда он снова здесь, в этом моменте, он чувствовал, как тьма начинает рассеиваться. — Где я? — вырвалось у принца Кремноса, и его голос звучал хрипло, почти безжизненно. Он пытался осознать, что происходит, но мысли путались, вынуждая теряться в собственном сознании. Гефестион, казалось, не сразу нашел слова, чтобы ответить. Мидей заметил, как его друг сжимает тряпку, которую только что поднес к его губам, и в его глазах мелькнула тень страха. Это мгновение заставило сердце Мидея сжаться. Он вспомнил о тьме, о том, как она поглотила его, о том, как он блуждал в ней, теряя все, что было ему дорого. — Ты в Кремносе, — наконец произнес Гефестион, его голос был полон нежности и заботы. — Ты был в беспамятстве. Мы все думали, что потеряли тебя. Эти слова, как холодный дождь по горячей коже, пробудили в Мидее воспоминания о том, что произошло. Он вспомнил, как предал Фаенона, как его сердце разрывалось от боли и сожаления. Мидеймос вновь оказался в плену своих мыслей, и, несмотря на заботливый голос Гефестиона, его разум блуждал в тумане неопределенности. Кремнос — это то место, где он должен быть, но в то же время оно казалось ему чуждым. Он не мог избавиться от ощущения, что его сердце осталось в Эйдесе, там, где он совершил свой роковой поступок. Мысли о Фаеноне, о том, как он предал его, терзали его душу, как острые шипы, вонзающиеся в плоть. «Фаенон не мог оставить свою Империю ради меня», — мелькнула мысль, и Мидей почувствовал, как его охватывает волна отчаяния. Он не мог поверить, что слова Императора о прощении, что кремносец слышал во тьме — были реальны. Возможно, это всего лишь его воображение, игра разума, пытающегося найти утешение в бездне страха и вины. Он открыл глаза, чтобы встретиться с взглядом Гефестиона, но тот, казалось, понимал его молчаливые терзания. В его глазах читалась поддержка и тревога. Принц Кремноса почувствовал, как его собственные чувства, подавленные и запутанные, вновь начали вырываться наружу. Он не имел права спрашивать о Фаеноне, не имел права даже думать о нем, но это было невозможно. Каждый миг, проведенный во мраке, напоминал ему о том, что он потерял. Багрянец императорской крови, добровольно пролитый на его ладони, оборвал ту роковую нить, что связывала Мидеймоса с правителем Эйдеса. Но чувства, словно дикие звери, терзали его изнутри, заставляя тело биться в крупной, неконтролируемой дрожи. Гефестион, заметив смятение друга, его приоткрытые, пересохшие губы, подумал о жажде. Он бережно наполнил пиалу прохладной водой и прикоснулся закаленной глиной к губам принца Кремноса, предлагая ему утолить мучительную сухость. — Ты уже четыре месяца в Кремносе, Мидей, — начал он неторопливо, наблюдая, как тот жадно глотает воду. — Кратер, наш военный дядя, временно правит. Кремнос ослаблен, а война с Айдонией лишь усугубляет положение… — А вы… — Мидеймос перебил его едва слышным шепотом, замолкая, словно обдумывая каждое слово. — Вы все… живы? — Конечно, живы! — Гефестион улыбнулся, отставил пиалу и нежно провел рукой по спутанным, длинным волосам принца. — Жаль, Птолемей и Певкест сейчас не в столице. Они были бы вне себя от радости, увидев тебя в сознании! — Я устал, — он хотел сказать совсем другое, но слова вырвались сами собой. Мидей закрыл глаза и сжал непослушные ладони в кулаки, пытаясь вернуть телу утраченную подвижность. — Отдыхай, друг! Пертикас отправился за травами для своих снадобий. Как только он вернется, он осмотрит тебя, и мы возвестим всему Кремносу эту чудесную новость! Мидеймос хотел спросить о войне, о которой упомянул Гефестион, но веки предательски сомкнулись, и он вновь погрузился в забытье. Не ледяное и беспросветное, но такое привычное, обнимающее его измученную душу. После пробуждения мир для наследного принца словно потускнел, превратившись в череду однообразных и болезненных дней. Каждое движение отзывалось мучительной болью, напоминая о потерянной силе и ловкости. Пертикас неустанно трудился, пытаясь вернуть телу друга былую подвижность, но прогресс был медленным и изматывающим. Самые простые вещи, когда-то выполнявшиеся на автомате, теперь требовали неимоверных усилий. Подняться с постели, сделать несколько шагов, удержать в руке ложку — все это превращалось в настоящую пытку. Мидеймос с отчаянием наблюдал, как его тело, привыкшее к дисциплине и нагрузкам, отказывается повиноваться. Он заново учился ходить, словно младенец, неуверенно переставляя ноги и хватаясь за стены для поддержки. Сидеть прямо, не чувствуя боли в спине, казалось непосильной задачей. Даже держать ложку и подносить ее ко рту требовало концентрации и дрожащих усилий. В моменты отчаяния его охватывала ярость — неужели все годы тренировок и самосовершенствования были напрасны? В глубине души Мидеймос боялся задать вопрос о Фаеноне. Страх, что, едва окрепнув, он сорвется с места и бросится на поиски Императора, сковывал его. Он пытался вычеркнуть правителя Эйдеса из своей жизни, убедить себя, что это лишь мимолетное увлечение. Но как забыть человека, который за столь короткое время стал самым важным в его жизни? Парадоксально, но воспоминания о ненависти, которую он испытывал к Фаенону, будучи гладиатором, казались далекими и нереальными. Память упорно подсовывала другие картины: взгляды, прикосновения, слова, полные власти и страстные объятия, единение душ и тел. Однажды, во время очередной мучительной трапезы, Гефестион нарушил молчание: — Ты слышал нас, когда спал? Мидей раздраженно бросил ложку в тарелку, не в силах справиться с непослушными руками. — Что-то слышал, — буркнул он. — А что именно? — Гефестион, не обращая внимания на его раздражение, заботливо поднял ложку и, словно ребенку предложил Мидеймосу похлебку. — Будь терпеливее, твои мышцы отвыкли даже от таких простых действий. — И в чем смысл был всю жизнь тренироваться, если стоило пару месяцев поспать и все усилия коту под хвост? — проворчал принц Кремноса, послушно открывая рот. — Ты не просто спал, — мягко возразил друг, вытирая пальцем уголок его губ. — Так что ты слышал? Мидеймос вздохнул. Он хотел бы рассказать о голосе Фаенона, который преследовал его во снах, но дал себе слово попытаться жить дальше. Мог бы рассказать о признании в любви Гефестиона, услышанном сквозь пелену забытья, но решил не смущать друга, не зная, что тот имел в виду. Мог бы рассказать о голосе одной из Дев Янусополиса, но именно эти слова он хотел бы навсегда стереть из памяти. — Что-то слышал, — повторил Мидей, забирая ложку из руки Гефестиона. — Я сам поем. Кремносец вновь сосредоточился на ложке, настойчиво, но безуспешно пытаясь зачерпнуть похлебку. Руки дрожали, мышцы ныли, а в голове роились обрывки воспоминаний. Он чувствовал на себе взгляд Гефестиона, полный сочувствия и беспокойства, и это лишь усиливало его раздражение. Ему не нужна была жалость, ему нужна была сила, возможность самостоятельно стоять на ногах, возможность самому решать свою судьбу. Он отложил ложку, не притронувшись к еде. Аппетита не было. В горле стоял ком, а в груди — тянущая, ноющая пустота. Он скучал. Скучал по той жизни, которая была у него отнята им самим и его желанием отомстить, по той силе, которая его покинула, и, что самое страшное, по тому человеку, которого он пытался забыть ради его же блага. Мидеймос поднялся с места, опираясь на стол. Ноги подкосились, и он едва не упал, но Гефестион успел его подхватить. — Куда ты? — спросил он обеспокоенно. — Нужно пройтись, — прохрипел Мидей, отстраняясь от друга. — Я должен… должен заставить себя двигаться. Гефестион молча поддержал его под руку, и они медленно двинулись по комнате. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, но Мидеймос упорно продолжал идти, стиснув зубы. Он чувствовал себя сломанной куклой, которую пытаются починить. Но можно ли починить то, что сломано внутри? Он остановился у окна и посмотрел на мир за его пределами. Солнце светило, но не грело. Птицы пели, но их пение не радовало. Все вокруг казалось чужим и далеким. Принц Кремноса закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в теле. Он вспомнил арену, рев толпы, запах крови и пота. Вспомнил ярость, которая наполняла его во время боя, и то чувство превосходства, которое он испытывал, побеждая своего врага. Это была жестокая жизнь, но она была его жизнью. Он был сильным, независимым, свободным и глупым. Кремносец забрал жизнь отца, но взамен отдал свою любовь. Теперь он был лишь тенью самого себя, беспомощным и зависимым от чужой милости. Он был принцем, но чувствовал себя пленником. Пленником своего тела, своих воспоминаний и своих чувств. — Я должен стать прежним, — прошептал он, открывая глаза. — Ты станешь, — ответил Гефестион, сжимая его руку. — Я помогу тебе. Мидеймос посмотрел на друга. В его глазах он увидел искреннюю заботу и преданность. Он знал, что Гефестион сделает все, чтобы помочь ему. Но сможет ли он помочь ему забыть Фаенона? Сможет ли он заполнить ту пустоту, которая образовалась в его сердце после его ухода? Мидей не знал ответа. Он отпустил руку Гефестиона и сделал еще один шаг. Боль пронзила его тело, но он не остановился. Он продолжал идти, медленно, неуверенно, но продолжал. *** Кратер, увлеченный рассказом о Фаеноне, не предвидел бури, которую посеет его неосторожная фраза. Упоминая помощь Императора Эйдеса Кремносу, он не учел, как Мидеймос воспримет вмешательство чужого правителя в дела его государства, особенно в разгар войны. Утро в покоях наследного принца Кремноса было тихим и пустым, будто сам дворец затаил дыхание в ожидании чего-то важного. Принца не нашли ни в залах, ни в садах, ни в самой столице. Гефестион быстро осознал, что Мидеймос, вероятно, отправился на границы Кремноса, и, не теряя времени, вскочил на самую быструю лошадь из императорской конюшни. Он знал, что принц предпочитает верблюдов, что определенно давало Гефестиону фору. Пыль дорог осела на алом хитоне, который принц даже не потрудился сменить на подобающие правителю Кремноса одежды. Весть о Фаеноне на границе застала его врасплох, и он, не раздумывая, вскочил на верблюда. Отросшие за время болезни волосы, обычно растрепанные и украшенные небольшой косой, сейчас были небрежно собраны в высокий хвост, открывая резкие скулы и напряженный взгляд. Он не мог поверить, что Император Эйдеса, будучи гостем Кремноса, вдруг встал на защиту его границ, пока сам Мидеймос был недееспособен. Сначала имя Фаенона в рассказе Кратера вызвало прилив радости, но осознание, что тот отправился на войну, в которой ему не было места, обожгло сердце тревогой. Мидей не для того избегал исполнения пророчества, чтобы Фаенон безрассудно бросался в самое пекло, так и не дождавшись его пробуждения. Это злило его, выводило из себя. Он не понимал, что двигало Императором, когда он принял такое решение. В его голове крутились мысли о том, что правитель Эйдеса, обладая всей мощью и влиянием, мог бы остаться в Кремносе, защищая его от угрозы, вместо того чтобы рисковать своей жизнью на поле боя. Принц не мог избавиться от чувства, что Фаенон, возможно, не осознавал всей серьезности ситуации, или же, что еще хуже, не придавал значения его собственным переживаниям. Гефестион, наконец нагнавший его, застал кремносца у лагеря. Мидеймос стоял на небольшом пригорке, подобный одинокому утесу, возвышающемуся над бушующим морем палаток. Его фигура, хотя и истощенная недавней сонной болезнью, все еще излучала несокрушимую мощь. Худоба подчеркивала рельефность мускулов, оставляя впечатление скульптуры из выточенного бронзового дерева. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, были взъерошены ветром, который ловко притворялся невидимым художником и рисовал на них беспорядочные завитки. Каждый рыжий локон, окрашенный солнцем в оттенок спелой ржи, казался отдельной искрой бушующего пламени. Ветер то и дело срывал с них отдельные пряди, как бы желая прикоснуться к божественному сиянию их цвета. Золотые глаза принца Кремноса, яркие и проницательные, так похожие на отполированные самоцветы, быстро скользили по разбросанным по равнине крышам шатров. Они оценивали, измеряли, поглощали информацию с невероятной скоростью. Взгляд его был орлиным — острый, сосредоточенный, пронизывающий каждый уголок огромного лагеря. Губы шептали что-то невнятное, бормотание, похожее на шум морских волн, налетавших на каменистый берег. Это были слова, беспокойные, как стая перепуганных птиц, беспорядочно кружащихся в голове. Мидей стоял, словно великан, наблюдающий за своим царством и своим видом вынуждал Гефестиона затаить дыхание, внимательно наблюдая за ним. Его тень, длинная и резкая, падала на землю границей его власти, очерчивая пределы его забот. А рядом с мужчиной, похожим на титана лежал верблюд — измученное, истощенное животное. Высунув длинный, сохнущий язык, он лениво наблюдал за своим хозяином, будто оценивал беспокойство и нерешительность, владеющие принцем Кремноса. Он выглядел загнанным, но терпеливо ждал приказания, подчиняясь молчаливой мощи своего хозяина. — Гефестион, — обратился к нему кремносец, даже не удосужившись обернуться, чтобы удостовериться в правдивости своих подозрений по поводу того, кто его все это время пытался нагнать, — возвращайся в столицу. Я не задержусь здесь надолго. — Ты еще не восстановился, но стоило услышать проклятое имя Милосердного Императора, как ты тут же сорвался в самую гущу событий! — игнорируя слова Мидея, начал свое нравоучение Гефестион. — Правда думаешь, что я оставлю тебя одного? Я не могу быть до конца уверенным в намерениях этого Эйдесовского пса, как и ты! Ты даже представить себе не можешь с каким облегчением я вздохнул, когда он покинул тебя и не маячил больше на фоне, Мидеймос! Как ты можешь быть уверен в том, что это не его ловушка, чтобы избавиться от последнего оплота власти в Кремносе? Этот Император уже обдурил своей милосердной помощью не мало народу, даже Кратер повелся на его искренние мотивы, но неужели никто не видит пустоту в его глазах? Никто не замечает, что он слишком расчетлив и умен! Безоговорочно верят и млеют от его ядовитых речей! Неужели… ты тоже… — Замолчи! — зарычал он и резко обернулся к злословящему другу лицом, даже не пытаясь скрыть, как привычно ясное золото во взгляде наливается кровью. — Ты имеешь право ему не верить, но даже не пытайся убедить меня в правдивости своих слов об его истинных темных желаниях. Гефестион, он был единственным, кто не оставил меня. Да, Фаенон далеко не идеальный! И ты не ошибся с его расчетливостью, но не смей даже в уме предполагать, что он хочет убить меня… — Ты себя слышишь? — Гефестион сорвался на крик и вплотную приблизился к другу, который, казалось, был околдован Императором Эйдеса. — Только из-за его попыток приручить тебя в Эйдесе ты теперь будешь ему верен до конца своих дней? Ты за эти дни и словом не обмолвился о том, что с тобой происходило там, но я вижу влияние этого пса и любимца Элизии! — Попыток приручить? — горько усмехнулся принц Кремноса и опешил, чувствуя, как Гефестион резко схватил его за плечи, пытаясь привести его в чувства. — Я расскажу, что было в Эйдесе! Арена Колизея — страшное место и схватки там пострашнее тех, что ты когда-либо видел у нас. Я выжил волей Никадора и на глазах у нескольких тысяч элизийцев бесстыдно попросил Императора Эйдеса меня трахнуть! А после еще и признался, что являюсь наследником престола Кремноса. — Что? — почти шепотом спросил Гефестион и почувствовал, как его руки безвольными плетями упали, отпустив тело Мидеймоса. — Я не искал помощи, но Фаенон ее предложил. Пусть это было похоже на издевательство над моим собственным самомнением, но он помогал. Не так, как я хотел или требовал, но старался помочь. И лишь его стараниями я смог вернуться в Кремнос, Гефестион! — Ты разделил с ним ложе? — он сглотнул и постарался проморгаться, не дав предательски жгучей влаге вырваться из-под его век. — Это правда все, что ты услышал? — горькая усмешка исказила губы кремносца. — Мы любили друг друга не раз, если тебе интересно только это. А теперь отойди с дороги и не мешай. Я, по всей видимости, не могу приказать тебе не ходить за мной, но могу попросить не вмешиваться в мой выбор. Человек, который с детства любил и почитал наследного принца Кремноса медленно отошел в сторону и опустил взгляд, стараясь не выдать своего разочарования во взгляде. Он наивно полагал, что Мидеймос считал Императора Эйдеса своим другом, но никак не мог предположить, что тот был его любовником. Гефестион был зол, однако, не мог позволить ослабевшему Мидею отправиться в лагерь одному. Он проглотил свое негодование, вставшее в горле раздирающим комом, и медленно последовал за принцем, все еще лелея призрачную надежду на то, что тот когда-нибудь обратит свой янтарный взор на близкого друга, увидев в нем не просто верное и надежное плечо, а нечто большее, вынуждающее сердце заходиться безумным боем. С каждым шагом, который Мидей делал по вытоптанной земле лагеря, его гнев и тревога нарастали. Он чувствовал, как земля под ногами дрожит от воспоминаний о недавних сражениях, о потерях и страданиях, которые они принесли. Легионеры, бродящие среди палаток, были живым напоминанием о том, что война не щадит никого, и каждый из них мог стать следующей жертвой. Мидеймос не мог позволить себе думать о том, что Фаенон мог оказаться среди них, что его светлые волосы и широкие плечи могут быть поглощены тенью смерти. Принц Кремноса ускорился, пробираясь сквозь толпу, его сердце колотилось в груди, как будто пыталось вырваться на свободу. Мидей чувствовал, как злость и страх за Императора Эйдеса переплетаются в его душе, создавая вихрь эмоций, который угрожает поглотить его целиком. Он не мог позволить себе слабость, но мысли о Фаеноне, о том, что тот может быть ранен или, что еще хуже, убит, пленяли его. Воины бесформенными тенями проносились среди покореженных палаток, между которыми петлял Мидеймос, не обращая внимания на приветствия склоняющихся перед ним солдат. Его взгляд лихорадочно искал знакомую фигуру: светлые волосы, высокий стан, широкие плечи, врезавшиеся в память. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось от волнения. Он должен был увидеть его, убедиться, что с Фаеноном все в порядке. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ушах Мидея, заглушая приглушенные стоны раненых и тихий шепот молитв во славу Кремноса. Он прошел мимо телеги, груженной окровавленными бинтами, мимо костра, где лекари склонились над распростертым на земле легионером, который еще пару мгновений назад хрипло убеждал людей, что с ним все в порядке. Мидеймос старался не смотреть, не задерживаться, но запах крови и гари въедался в кожу, напоминая о цене, которую заплатили эти люди за его землю, за его народ. И Фаенон… заплатил ли он тоже? Мысль об этом заставляла его ускорить шаг. Он почти бежал, спотыкаясь о обломки и натыкаясь на ошеломленных солдат. Вскоре он заметил большую палатку в центре лагеря и, не дождавшись разрешения, вошел внутрь. Но внутри никого не оказалось. Разочарованный, он вышел и крикнул, привлекая внимание легионеров: — Где живущий здесь человек? Караульный, склонив голову, ответил: — Стратег покинул лагерь пару дней назад. Он отправился на разведку, но скоро должен вернуться. Царь Кремноса может подождать его в шатре. Мидеймос замер, переваривая услышанное. Слово «Царь» отозвалось в его сознании, как эхо в пустом зале. Он не был коронован, не носил титул, но в этот момент, когда легионер произнес это слово, он почувствовал, как на его плечи легла тяжесть ответственности. Внутри него разгорелось пламя, смешанное с тревогой и решимостью. Наследный принц понимал, что его действия и решения теперь будут иметь последствия не только для него, но и для всего Кремноса. Собравшись с мыслями, он вновь взглянул на лагерь и почувствовал, как его тело повело вбок, будто силы резко покинули его неокрепшее тело. Мидей ни разу не задумался о судьбе других легионеров, которые рисковали не меньше Фаенона в войне с Айдонией. Не принимал их жертвы в расчет, опасаясь лишь за жизнь Императора чужой страны. Это осознание выбило землю из-под его ног, вынуждая тяжелую голову кружиться и поддаваться панике. — Мидеймос! Неистовый и полный отчаяния крик раздался эхом в его ушах, и принца Кремноса поглотила тьма. *** Сумерки мягко опустились на военный лагерь, укрывая его бархатным покрывалом. Гефестион, с заботой в глазах, подсадил Мидеймоса поближе к потрескивающему костру. Принц, только недавно пришедший в себя после потери сознания, казался хрупким и отстраненным. Гефестион протянул ему миску с похлебкой, но Мидей даже не взглянул на еду. Его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени, что отражались в полных тревоги глазах, глубина которых пугала даже видавшего виды Гефестиона. Сердце Мидеймоса билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Каждый треск поленьев, каждый шорох в ночи отдавался в его сознании зловещим эхом. Сквозь легкий дым, поднимающийся к звездному небу, принц Кремноса смотрел на пламя, которое плясало, напоминая его внутренние терзания. Вспомнив о событиях, которые не мог контролировать, он ощутил, как холодок пробежал по спине. Мидей не мог избавиться от чувства, что его жизнь изменилась навсегда. — Разве теперь на меня не должны возложить лавровый венец? — безжизненным голосом спросил он, не поднимая взгляда, что был по-прежнему прикован к гипнотизирующему танцу огня, на Гефестиона. Его слова звучали как приговор, и в них не было ни гордости, ни радости. — Возложат, как только окрепнешь, — пробормотал Гефестион, стараясь найти слова утешения. Он осмелился посмотреть на своего друга и заметил, что тот выглядит слишком потерянным. Глаза Мидеймоса были полны тени, и в них читалась усталость, которая не могла быть скрыта ни под каким венцом. — Тебе хочется поскорее стать новым правителем? Друг будущего правителя Кремноса сглотнул, чувствуя, как ком подступает к горлу. Он знал, что Мидей пережил не только физическую боль, но и истощение души, в которой бушевала буря, вызванная недавними событиями, отцеубийством и внезапно свалившейся на него ответственностью. Ответ прозвучал мгновенно, словно вырвался из самого сердца, не давая голове даже шанса обдумать вопрос: — Нет. В воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра, жадно пожирающего дрова. Гефестион понимал, что сейчас любое слово может быть лишним. Он знал Мидея как храброго воина и справедливого человека, но сейчас перед ним сидел сломленный наследник, испуганный грузом, который ему предстояло нести. Никто из них не осмелился нарушить это напряженное молчание, каждый погруженный в свои мрачные мысли. Гефестион лишь молча положил руку на плечо друга, пытаясь передать ему хоть немного поддержки и понимания в этот трудный час. Шуршание в лагере, словно дыхание огромного зверя, нарастало постепенно. Сначала тихий шелест травы, потом перестук доспехов, и вот уже целая волна звуков прокатилась по спящему войску. Мидеймос, задремавший у костра, вздрогнул и резко обернулся. Инстинкт, отточенный годами сражений и плена, кричал, призывая обратить внимание на оживление. И тут, словно по невидимой команде, некоторые воины начали кланяться. Не просто склонять головы, а опускаться на одно колено, демонстрируя абсолютное подчинение. Мидеймос проследил за их взглядами и замер. Из ночной тьмы, сотканной из самой ночи, выплыла фигура. Черные одежды, казалось, поглощали свет костров, делая ее еще более зловещей. Лицо было скрыто под маской, гладкой и безликой, словно выточенной из обсидиана. Но даже без лица, без единой видимой черты, Мидеймос узнал его. Фаенон. Сердце Мидеймоса заколотилось в груди, словно пойманная птица. Он не видел Фаенона уже несколько месяцев, но даже под этой маской, лишенной каких-либо индивидуальных черт, принц Кремноса безошибочно узнал его. Не по лицу, которого не было, а по чему-то гораздо более глубокому, укоренившемуся в его памяти и сердце. Это была его походка. Неторопливая, но уверенная, каждый шаг выверен и исполнен достоинства. В ней не было ни тени спешки, ни намека на сомнение. Даже в этой кромешной тьме, под тяжестью черных одежд, Император Эйдеса двигался с грацией хищника, знающего свою силу. И еще — его стать. Прямая спина, расправленные плечи, словно он нес на себе невидимый лавровый венец. В каждом его движении чувствовалась власть, не та, что даруется титулом, а та, что рождается изнутри, из глубокого убеждения в своей правоте и предназначении. Мидей видел, как ткань его одежд колышется, обрисовывая сильный, тренированный силуэт. Фаенон остановился, когда его взгляд встретился с глазами принца. В этот миг время для обоих замерло. Мидеймос почувствовал, как его кожа начинает гореть от напряжения, словно невидимые нити вновь связывали его с этим человеком. — Его Царское Величество ждал этого стратега, — произнес легионер, и его слова, как острые стрелы, пронзили тишину. Принц Кремноса почувствовал, как его дыхание перехватило, а в груди разгорелось пламя страха и надежды. Он не был готов к этому моменту, не был готов к тому, чтобы стать тем, кем его называли. Особенно в присутствии Императора Эйдеса, ведь это означало бы конец всему. Правитель, казалось, не спешил. Он медленно шагал к кремносцу, и каждый его шаг звучал, как удар молота по наковальне. Мидеймос не мог отвести взгляд от его фигуры. Фаенон приблизился к нему, его шаги были уверенными, но в сердце разгоралось смятение. Он остановился, пытаясь осознать, что этот человек перед ним — не плод его воображения. Но взгляд Императора скользнул к Гефестиону, сидящему рядом, и в этот момент Фаенон понял, что ни в одной из своих фантазий не мог бы представить, что этот близкий Мидею друг окажется рядом с его возлюбленным. Кожа на ладонях, скрытых под черными перчатками, покрылась испариной, пальцы мелко дрожали, отказываясь подчиняться. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Фаенон был уверен, что Мидеймос не очнется, что его чувства похоронены вместе с ним. Но вот он, живой, в этом грязном, пропахшем гарью военном лагере. Император резко дернул Мидея на себя, заставляя его подняться. Тот послушно подчинился, пошатнувшись. Правитель Эйдеса инстинктивно обхватил его за талию, удерживая от падения. — Зачем ты здесь? — Мидеймос, собравшись с духом, задал четкий вопрос, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Фаенон замер, словно пораженный раздирающей душу молнией. Вокруг бушевал хаос: воины, подобно муравьям, сновали туда-сюда, их лица искажались в отблесках костров, пожиравших все вокруг своим ненасытным пламенем. Запах гари, крови и пота пропитывал воздух, резал ноздри, вызывая тошноту. Грохот оружия, стоны раненых, хриплые команды командиров, что, наконец, дождались его возвращения — все это сливалось в оглушительный, нестройный хор. Но для Фаенона все звуки стихли, мир сузился до одной точки — Мидеймоса. Прикосновение к его талии, инстинктивное, почти случайное, обожгло, словно клеймо. Он почувствовал, как под его пальцами натянулась кожа перчаток, будто они пытались вырваться из плена, как истончилась плоть. Мидей сильно похудел. Воспоминания хлынули потоком: арена Колизея, кровь, заливающая песок, его собственная ярость и отчаяние, когда он обнимал бессознательное тело принца в этой кровавой мясорубке. Он был уверен, что погребет вместе с ним и свой здравый рассудок, и свою любовь, и свой бренный прах. Принц Кремноса вновь попытался вырваться, но хватка Фаенона была стальной. Он не хотел, чтобы этот человек видел его слабость, не хотел вспоминать тот день, когда Фаенон, рискуя жизнью, спас его. Прикосновение к его руке, легкое, почти невесомое, словно разряд тока, пронзило его насквозь. Сердце бешено колотилось, отбивая отчаянный ритм в груди. Он чувствовал, как дрожат его ресницы, как нервно дергается кадык. Брови, сведенные к переносице, выдавали его смятение, его недовольство собственной слабостью перед Императором Эйдеса. Холод чужой руки в перчатке раздражал, пугал и вызывал неконтролируемую дрожь. Фаенон молчал, склонив голову, словно прислушиваясь к биению собственного сердца. Слова застряли в горле, не находя выхода. Он жадно ловил каждый взгляд, каждое трепыхание Мидея в его объятиях, пытаясь понять, что скрывается за этим видимым безразличием. — Твое присутствие здесь больше не нужно, — слова Мидеймоса прозвучали холодно, отстраненно, словно он произносил их по заученному тексту. Но в глубине его глаз мелькнула тень боли, которую правитель Эйдеса не мог не заметить. Кремносец никогда не признается, что повелитель Эйдеса был его единственным якорем в Эйдесе, единственным лучом света в темном царстве его души. Теперь, когда он обрел друзей, империю, власть, он должен был быть счастлив. Но сердце… Сердце все еще кровоточило, напоминая о любви. Он сам разорвал их судьбы, так почему же эта боль невыносима? Усмешка Фаенона была горькой и ироничной. В его глазах вспыхнуло безумие, которое он до этого момента сдерживал с огромным трудом. Он больше не нужен. Эти слова кинжалом вонзились в самое сердце. Но сам правитель Эйдеса так не считал. Ему было наплевать, нужен ли Фаенон армии или Кремносу. У него есть своя процветающая Империя, своя власть, своя сила. Этого должно быть достаточно, чтобы заглушить ярость, чтобы унять боль, но все казалось ненужным. — Возвращайся в Эйдес… — слова прозвучали как приказ, как прощание, как приговор. Эхо этих слов зазвенело в голове Фаенона, заглушая грохот битвы, крики раненых, даже биение собственного сердца. Эйдес. Его империя. Место, где он был правителем, где его слово было законом. Место, где он мог иметь все, кроме одного — его Безымянного гладиатора, его принца Кремноса, его Мидеймоса. Он отпустил его талию, словно обжегшись. Мидей отшатнулся, освобождаясь от оков. Между ними образовалась пропасть, невидимая, но ощутимая, как ледяной ветер. Фаенон смотрел на него, пытаясь разглядеть в его глазах хоть искру прежней любви, хоть тень сожаления. Но видел лишь холодную решимость, маску безразличия, за которой, он знал, скрывалось что-то еще. — В Эйдес? — повторил он, словно пробуя слово на вкус. В нем не было ни горечи, ни злости, лишь усталость. Он поднял руку, скрытую в черной перчатке, и коснулся щеки Мидеймоса. Легкое, почти невесомое прикосновение, словно прощальный поцелуй. Принц вздрогнул, но не отстранился. — Ты действительно этого хочешь? — прошептал правитель Эйдеса. Кремносец едва расслышал его голос из-за шума собственного сердца, что билось и трепыхалось, отражаясь эхом в ушах. Мидей молча стянул маску с лица Императора и замер, прикованный взглядом к лицу Фаенона, что жадно изучал его, словно он видел впервые. Император ответил бесчувственным взором, но сам пытался найти ответ в глубине золотых глаз, в каждой морщинке, в каждой мелкой веснушке. Наконец, принц Кремноса отвел взгляд. Он сделал шаг назад, разрывая их связь, отталкивая Императора в пропасть одиночества. — Да, — ответил он, его голос был твердым и решительным. — Я этого хочу. Фаенон кивнул. Он ожидал этого ответа, он знал, что так и будет. Но знание не облегчало его ярость. — Попробуй солгать еще раз, — спокойно предложил ему повелитель Эйдеса, сдерживая ядовитую усмешку. — Скажи мне эти слова снова! — Тогда ты уйдешь? — Нет, — его отказ прозвучал неистовым рыком в ночной темноте, разгоняемой всполохами костра, заставляя всех присутствующих неподалеку вздрогнуть. Рядовые солдаты, часовые и даже Гефестион старались не прислушиваться к разговору двух людей, делая вид, что их тут нет, но яростный отказ Фаенона вынудил их замереть, а после и вовсе постараться ретироваться с глаз долой. Гефестион медленно встал и, обойдя поваленное бревно, что служило скамьей, приблизился к Мидею. Он старался привлечь его внимание, но тот сейчас всецело принадлежал явно не этому месту и не этому человеку, что втайне любил его долгие годы. Разочарование затопило его грудь и, махнув рукой, Гефестион поспешно покинул компанию людей, что выясняли свои отношения, даже не обратив на него внимания. — Ты мне здесь не нужен! — собрав остатки воли в кулак, выдавил из себя Мидеймос. Колени предательски дрожали, но он продолжал свою игру. «Только бы голос не дрогнул,» — лихорадочно пронеслось в голове, пока сердце отчаянно бунтовало против произнесенной лжи. Император, казалось, не заметил его смятения. Сначала на его лице мелькнула невинная улыбка, но она тут же сменилась хриплым, издевательским смехом, словно в словах принца была какая-то абсурдная шутка. — А знаешь, что слышу я? — прорычал он, прекращая хохотать. — Я слышу: я люблю тебя… Раздражение вспыхнуло в Мидее, как огниво в темноте. — Тебе в разведке уши отбило? — резко бросил он, стараясь удержать взгляд на глазах Фаенона. В них плясали недобрые огоньки, словно отблески пламени из самого Тартара. — Нет, принц Кремноса, — прошептал Император, и греховная улыбка расцвела на его потрескавшихся от засухи губах. — Мне ты сердце отбил. Он двигался медленно, хищно, сокращая расстояние между ними. Мидеймос замер, не в силах отвести взгляд от приближающегося лица. Фаенон набросился на него, жадно сминая губы в подобии поцелуя, грубом и требовательном. Зубы тут же прикусили нежную губу, вырывая из груди принца хриплый вздох, полный боли и неожиданного удовольствия. Ладони Императора, грубые и сильные, смяли алый хитон, прижимая потерявшее волю тело Мидея ближе к себе. Принц пытался сопротивляться, отталкивать, не отвечать на алкавшую в животе истому от ощущения чужих губ на своих. Но веки предательски закрылись, а язык, вопреки его воле, двинулся навстречу горячему, влажному рту правителя Эйдеса, и в этом движении было признание, от которого он сам содрогнулся. Вкус Фаенона был горьким и пьянящим, как запретный плод, и он, будто обезумевший, жаждал его еще. Поцелуй углублялся, превращаясь из грубого насилия в нечто более возбуждающее, просящее большего. Мидеймос чувствовал, как рушатся последние бастионы его сопротивления. Тело, преданное разумом, отзывалось на каждое прикосновение, на каждый укус, на каждый вздох Императора. Он ненавидел себя за эту слабость, но в то же время не мог, не хотел останавливаться. Руки кремносца, до этого безвольно висевшие вдоль тела, судорожно вцепились в плечи Императора, пытаясь одновременно оттолкнуть и удержать его. Ноги подкашивались, и он знал, что если бы не сильные руки Фаенона, он бы уже давно рухнул на землю, поверженный собственными чувствами. Правитель Эйдеса оторвался от его губ, оставляя за собой влажный след. Дыхание обоих было сбивчивым и тяжелым. Император смотрел на Мидея, в его глазах читалась смесь триумфа и какой-то странной, почти нежной тоски. — Все еще не желаешь признаться? — прошептал он, его голос был хриплым от возбуждения. — Ты врешь сам себе. Ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя. Мидеймос ничего не ответил. Слова застряли в горле, словно комья земли. Он не мог отрицать правду, звучавшую в словах Фаенона, но и признать ее не мог. Это означало бы признать поражение, признать, что связь между ними не была разрушена, а значит — в любой момент он мог его погубить. Эта мысль почти отрезвила его. Фаенон снова прильнул к его губам, на этот раз более нежно, более ласково. Он словно пытался выманить из него признание, вытянуть из самой души те слова, которые Мидей так отчаянно пытался скрыть. И принц, сломленный и обессиленный, поддался. Позволил себе утонуть в этом омуте страсти и запретного желания. — Ты приказал любить тебя, Мидеймос, — сипло шептал в чужие губы правитель Эйдеса. — Но и без этого, я люблю тебя… — Вообще-то я сначала попрощался, — прижимаясь лбом ко лбу Фаенона, ответил Мидей и облизнул влажные уста. — Мне не стоило говорить этих слов… — А какие стоило? — Fortis fortuna adiuvat? — он улыбнулся, заметив, как Император напряг желваки. — Или мне все же стоило признаться, что я люблю тебя сильнее собственной жизни? — Очень романтичное признание для человека, который без капли страха за свою жизнь не раз участвовал в гладиаторских играх… — Это не отменяет того факта, что я только что признался тебе в любви до погребального костра. Фаенон, услышав слова Мидея, прижал его к себе еще сильнее, его руки скользнули под хитон, лаская обнаженную спину. Поцелуй, начавшийся как чувственное прикосновение, превратился в бурю. Язык Императора проник в рот принца Кремноса, настойчиво, но бережно исследуя. Вкус горечи смешался со сладостью природного аромата кожи. Мидеймос стонал, его пальцы стянули капюшон с головы мужчины и вцепились в длинные волосы Фаенона, его тело напряглось от нахлынувшей волны страсти. Поцелуй становился все глубже, все более поглощающим. Дыхание их спуталось, становясь тяжелым и прерывистым. Правитель Эйдеса прижимал Мидея к себе так сильно, что тот чувствовал биение его сердца, сильное и быстрое, как у дикого зверя. Их губы расставались лишь на краткое мгновение, чтобы вновь с еще большей силой соединиться. Кремносец чувствовал, как тепло расползается по его телу, как каждая клетка его существа откликается на касание Фаенона. Его стоны перешли в глубокий вздох, полный удовольствия и отчаяния. Если он когда-то и погубит Императора Эйдеса, то тут же погибнет сам. Так чувствовало его безумное сердце. Так понимала и принимала эту реальность его душа.