Fortis fortuna adiuvat

Полуночная тишина опустилась невидимой завесой на военный лагерь, когда в центральной палатке Фаенон в очередной раз судорожно вздохнул, стараясь не привлекать к себе внимание принца Кремноса, который устало смежил веки. Он лежал, словно пойманный в сети нежного сна, раскинувшего свои чары на груди Мидея. Вокруг них мир казался хрупким, как стеклянная сфера, в которой каждое движение могло вызвать треск и разрушение. Он ощущал, как реальность, окутанная мягким светом лучин, становится эфемерной, как утренний туман в ущелье, что исчезает при первом прикосновении солнечных лучей. В этом мгновении Фаенон боялся дышать слишком глубоко, словно каждый вдох мог нарушить эту хрупкую гармонию, а любое неосторожное движение — разрушить драгоценный миг, который, казалось, был создан только для него. Лежащий под Фаеноном Мидей и сам старался скрыть волнение, накатывающее безумными волнами. Принц Кремноса позволил себе забыться и отпустить все гложущие его на протяжении долгого времени мысли, но стоило ему расслабиться, как они вновь напали на его ослабший разум. Его тело, исхудавшее от безмятежного сна, излучало уверенность и силу, не позволяя душевной буре сказаться на его умиротворенном образе. Его ровное, глубокое дыхание боролось с бешенным биением сердца, вынуждая Мидеймоса то и дело терять самообладание. Принцу Кремноса, оттого хотелось вырвать собственное сердце из груди и выкинуть его куда подальше, лишь бы Фаенон не заметил его внутренних переживаний. Каждая черта лица Мидея, каждая линия, казалось, была вырезана из самого света. Его губы, слегка приоткрытые, то и дело нервно смыкались, но правитель Эйдеса не замечал столь тайных знаков тела принца. Гладкая кожа, отражающая мягкий свет, придавала ему божественный вид, а длинные ресницы, как тени, падали на его щеки, создавая ауру нереальности происходящего. Фаенон чувствовал, как его сердце замирает от восхищения, и в то же время охватывало чувство трепета перед величием, которое он имел честь наблюдать. Правитель превратился в камень в плену этого завораживающего момента. Мир вокруг действительно сузился до размеров хрустального шара, где каждый звук, каждый вздох отражался эхом, многократно усиливаясь в этой необычной тишине. Он боялся даже моргнуть, опасаясь, что это прервет волшебство, рассыпав его в прах, как разбитую игрушку. После страстного танца теней у костра, где плясали отблески пламени, выхватывая из полумрака каждую эмоцию на их лицах, Фаенон привел Мидея в свой шатер. Предложил умыться в медной бадье, наполненной прохладной водой и, не дожидаясь ответа, первым сбросил с себя груз дня — кожаную броню, грубые штаны, и, наконец, темный плащ, словно избавляясь от оков, скрывающих его личину. Вода, окутывая его, объятиями долгожданной возлюбленной, ласково смывала не только пот и пыль с дороги, но и тревожное послевкусие вылазки к заброшенной шахте, к тем холодным, мертвым глубинам. У реки, на обратном пути, он не решился уподобляться другим воинам, которые тут же бросились мыться в бурной воде. Прячась за маской опытного стратега, Фаенон скрывал свою натуру правителя чужой Империи. Отойдя подальше от привала, он быстро умылся и прополоскал рот от кислой поски, которую кремносские вояки пили, подобно воде. Но в тепле присутствия Мидеймоса, все преграды рассыпались, словно миражи в пустыне, и Фаенон мог, не опасаясь разоблачения, смыть грязь и мускус. Правитель Эйдеса прикоснулся к кончикам пальцев Мидея — холодная, подобная мрамору кожа противоречила теплу, исходящему от всего его тела. Он поднял свою руку и провел пальцем по линии челюсти кремносца, чувствуя нежную щетину, и его сердце забилось чаще. Мидеймос был красив не типичной, женственной красотой, а силой, которая манила и пугала одновременно. Это была красота воина, выкованная в пламени битв и закаленная в ледяной воде трудной жизни. И Фаенона пленял этот образ. Мидей не реагировал на едва ощутимые прикосновения правителя Эйдеса. В попытках совладать с собственными переживаниями он не сразу заметил, что лежащий на его груди мужчина оживился. Фаенон вновь отпустил ладонь и попытался почувствовать пульс на запястье Мидеймоса — сильный, ритмичный, как удары барабанов перед началом погребальных игр. Он прижался ухом к груди принца, погружаясь в глубину этого бешенного боя, словно в бесконечный океан. Фаенон слышал неподвластное принцу Кремноса биение сердца и спокойное дыхание, которое проникало глубоко в его сознание, унося его в мир спокойствия и гармонии, вынуждая верить в реальность происходящего. Фаенон закрыл глаза, погружаясь в состояние полного единения, которое уничтожало его внутреннюю тьму и заставляло безумие сдаться. Он чувствовал тепло тела Мидея, его слабый, но уверенный запах, смесь лесных трав и свежего воздуха. Ни намека на императорские благовония или удушливый запах ароматических масел. Было лишь ощущение дома, безопасности и покоя, которого он лишен был столько лет. В этом мгновении не имело значения его прошлое, его страхи и сомнения. Был только он и Мидеймос. Время прекратило свой бег, остановившись на этом единственном, драгоценном ударом сердца. И Фаенон понял, что готов отдать все, чтобы этот момент продолжался вечно. Его рука невольно сжалась на руке Мидея, с легким стоном, сорвавшимся с обветренных губ, прижимаясь к теплу его тела. Фаенон попытался подняться, но принц Кремноса, еще погруженный в нервную дремоту, издал недовольный, низкий звук, похожий на рычание спящего зверя. — Не стоит недооценивать мою силу, — пробурчал он, сонливость в его голосе странно переплеталась с угрозой, с тлеющим обещанием несокрушимости, даже в этом состоянии видимого безмятежного покоя. Фаенон послушно опустился, растворяясь в блаженстве момента, забывая о том, что хотел предложить поменяться местами, думая о том, что Мидею с его ослабшим телом тяжело лежать под мужчиной, который изо дня в день изводил себя тренировками. — Мидей… — хрипло позвал он, сам не понимая, что хотел сказать. Его тихий голос вибрацией проник в грудь принца Кремноса, от чего тот едва ощутимо вздрогнул, но тут же взял свое тело под контроль и лениво улыбнулся, чувствуя легкий поцелуй на своей горячей коже. Губы Фаенона коснулись участка под которым буйно колотилось чужое сердце. — Ты пытаешься меня соблазнить? — игриво усмехнулся Мидеймос, но продолжил безучастно лежать, наслаждаясь моментом. — Мне правда надо прикладывать усилия, чтобы тебя соблазнить? — Фаенон положил голову обратно на грудь Мидея, недовольно бурча. — Я должен тебя спросить, а ты должен честно ответить… — О чем? — тело принца Кремноса ощутимо напряглось. — Почему ты хотел меня спровадить? — его тон приобрел небывалую серьезность, коей он пользовался лишь тогда, когда противоречил Сенату. Голос звучал безжизненно и холодно, но тело выдавало истинные чувства, сильнее прижимаясь к Мидеймосу. — Зачем делал вид, будто я тебе не нужен? Мидей молчал, ощущая тяжесть Фаенона на своей груди. Тепло его тела приятно разливалось по коже, но слова, произнесенные низким, почти бездушным голосом, пронзили его насквозь. Кремносец весь сжался, зажмурив глаза, и шумно сглотнул, будто это могло сойти за честный ответ. Ему хотелось исчезнуть и забыть о вопросах Фаенона, лишь бы избежать этого разговора. Повелитель Эйдеса не ожидал такой реакции, такой обнаженной уязвимости от принца, всегда державшегося с достоинством. Мидеймос приподнял руку, легко проведя пальцами по влажным волосам правителя, запутавшимся на его груди. — Ты не должен разбираться с проблемами чужого народа, — выдохнул он, уподобляясь шепоту ветра. — Бросив свою Империю, ты… Мидей почувствовал, как Фаенон попытался встать под его рукой, но не дал ему это сделать. Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными мыслями и чувствами. Только глубокое дыхание нарушало ее хрупкое равновесие. — Можешь не продолжать… — шепот был грубым, но в нем не было прежней ледяной отстраненности, — нести этот бред. Да, сначала было пророчество, которое говорило о моем падении из-за тебя. Я видел в этом возможность, шанс изменить ход истории, и ты был ключом. Я думал, что смогу управлять и использовать тебя. Потом, когда я предложил помощь с Еврипоном… это казалось логичным продолжением. Устранить препятствие, которое мешало тебе, а значит, и моему плану. Я исполнял твои желания, одно за другим, и с каждым разом все больше погружался в эту игру. Я думал, что это просто долг, обязанность, которую я взял на себя. Но потом… потом я понял, что это нечто большее. Я влюбился в тебя, Мидей. Влюбился в твою силу, в твою неуязвимость, в то, как ты смотришь на мир. А потом ты оставил меня, и я не знал, что делать… Я бросил все ради тебя, ради этой… любви, и теперь ты говоришь, что я не должен вмешиваться? Что я не должен разбираться с проблемами чужого народа? Но ты стал моим народом, Мидей. Ты стал всем моим миром! Его рука поднялась, обнимая Мидеймоса за талию. Нежное и небрежное прикосновение вызвало мурашки по коже принца. — А теперь позволь мне услышать правду! — рыкнул Фаенон, теряя контроль над собственным разумом. Ему казалось, что честное признание, сорвавшееся с губ, вновь выпустило что-то темное и неприятное наружу, позволяя безумному порыву завладеть его телом. — Я погублю тебя из-за проклятой судьбы! Лишь порознь… Только если меня не будет рядом… — эти слова давались тяжело. Принц Кремноса чувствовал себя виноватым в том, что единолично принял решение разорвать нить судьбы, которая их связывала и притягивала к исполнению пророчества, что кровавым мечом висело над головой Императора. И признаться в совершенном деянии было не просто, потому что независимо от того провел Мидей обряд или нет, он все еще чувствовал острое желание быть рядом, будто пуще прежнего разделял с Фаеноном хитросплетенную судьбу. — Мне все равно на судьбу и на пророчество, так отчего ты так переживаешь? — его рука, крепко обнимавшая талию Мидеймоса, невольно сжала его сильнее. Принц вздрогнул, не от страха, а от неожиданно пронзительной боли, словно Фаенон вложил в это простое прикосновение всю свою ярость, все свою отчаяние. Глаза, обычно сияющие небесной голубизной, теперь пылали багровым огнем, отражая вихрь Тартара, бушующий внутри него. — Как самовлюбленно и по-императорски! — прошипел принц Кремноса с легкой усмешкой и перехватил крепкую ладонь Фаенона. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья, и, ухватившись за эту опору, он оттолкнулся, ловко выворачиваясь из его захвата и меняя положение. Теперь Мидей возвышался над мужчиной, оседлав его прижатого к постели. Они лежали на простой и едва ли удобной софе, пока их тела не сплелись в неожиданном танце власти и подчинения. — Я уже подставился под твой меч, не боясь смерти, — правитель Эйдеса старался говорить спокойно, но дикий взгляд выдавал все негодование от ситуации. — Так с чего бы мне избегать повторения? Если мне суждено умереть от любви, то дай хотя бы сначала насладиться ею. — Оставишь меня с твоей кровью на руках? В тот раз я не пытался тебя убить, лишь разорвать нашу нить судьбы! И все равно чуть не отправил тебя в Элизий, потому что шамшир был отравлен… Принц Кремноса почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо, мягко и успокаивающе. Это была рука Фаенона, но теперь в ее прикосновении не было ни ярости, ни ненависти, которой Мидей ждал и почти ощутимо жаждал. Только отчаяние. Только глубокая, почти безмолвная боль. — Откуда ты узнал о яде? — Фаенон попытался сесть, потянувшись за собственной рукой, но, вместо этого, притянул Мидеймоса к себе и невольно улыбнулся, видя замешательство кремносца, который не ожидал, что будет играть роль опоры и расслабился. — Даже если убьешь меня, это не умалит моей любви… И ты правда думаешь, что я попаду в Элизий? Встретимся в Тартаре, убийца Императора Эйдеса! — Пертикас обмолвился случайно, — тихо признался Мидей, отпуская взгляд на губы правителя Эйдеса, которые все также невинно улыбались, будто они не обсуждали смерть. Принц Кремноса не успевал удивляться переменчивости настроения у Фаенона, потому что его и самого распирало от самых разных эмоций, рвущихся наружу бранью и желанием наорать на самодовольного мужчину. — Пока я не буду уверен, что не угрожаю твоей жизни, то и не помыслю быть рядом с тобой… Это решение я принял еще в Элизии и менять его не планирую! Трибби сделала все возможное ради твоего спасения. Я тоже! Не просто отказаться от собственного сердца, но когда-то я видел сон, в котором ты сделал это без зазрения совести. Я не уступлю тебе, Фаенон из Элизии Эйдеса! — Получается, у меня нет права выбора? — улыбка его погасла, как и тлеющий костер в груди. Вместо него разрасталась болезненная пустота, но сердце все продолжало хаотично биться в клети из ребер, будто отказываясь принимать слова Мидеймоса. — Есть, — признался принц Кремноса. — Если ты обещаешь убить меня первым, когда почувствуешь угрозу… — Даже не думай! — взревел Фаенон и подался вверх, касаясь губ, что пытались привнести раздор в голове и душе правителя Эйдеса. Пустота, еще недавно казавшаяся бездонной, теперь наполнялась странным, терпким вкусом чужого дыхания. Правитель Эйдеса болезненно кусал его и тут же зализывал языком свои прегрешения и последствия злости, пока Мидей не навалился на него всем телом и не завладел ситуацией, вышибая воздух из легких Фаенона своей нежностью и обманчивой податливостью. Принц Кремноса застонал в чужие губы и прикусил их в ответ, тут же проникая языком внутрь рта повелителя. Власть, перешедшая к кремносцу, позволила поцелую ласкать и успокаивать, а не дразнить. Мидеймос едва контролировал свое тело, что не желало останавливаться на малом. Его руки начали оглаживать обнаженный торс Фаенона, который подавался навстречу и отвечал не меньшей страстью. Они путались в хаотичных прикосновениях, тлели в объятиях друг друга, но оба понимали, что пора остановиться. Правитель Эйдеса не хотел своим низменным желанием навредить еще не восстановившемуся любовнику, а принц Кремноса понимал, что страсть лишь больше запутает его и не позволит отказаться от близости к Фаенону. — Ты отправишься в Элизию завтра, — прохрипел Мидей, оглаживая рукой лицо повелителя Эйдеса. — Мне придется разобраться с Айдонией, а потом принять лавровый венец… — Все-таки отказываешься от меня? — грустно усмехнулся Фаенон и прикрыл глаза, наслаждаясь шероховатостью подушечек длинных пальцев Мидеймоса, что увлеченно изучали его висок. — Впервые в жизни я нашел того, кто мне не безразличен… Всю жизнь презирал любовь, насмотревшись на обезумевшего Императора и страдающую мать, а в итоге повторил судьбу… — Дай мне наладить дела в Кремносе, и я вернусь к тебе, — он нежно поцеловал висок, на котором только что были его пальцы, что уже запутались во влажных светлых прядях. — Отплачу долг своему народу и проведу остаток дней, что отмерены нам судьбой, в твоих объятиях, Фаенон. Мидей беспощадно лгал и надеялся на то, что вся правда не пылала в его взгляде, золотым пламенем призывая Фаенона не верить в его сладострастные речи. Он не мог себе позволить погубить того, кого любил. Не в этот раз. Принц Кремноса многих потерял, из раза в раз переживая горечь утраты, но пытался держать плечи расправленными, будто на них не давил невыносимо тяжкий груз вины за собственные ошибки. Правитель Эйдеса, прикусив губу, посмотрел на кремносца, что мягко к нему прижимался, стараясь укутать своей нежностью или запутать своей мягкой податливостью. Медные пряди, подобно закатному солнцу небрежно обрамляли бледное лицо, пряча в своей тени янтарный взгляд, который нервно изучал своего спутника с неподдельной заботой и светлой печалью. Фаенон, чувствуя вес Мидеймоса на себе, аккуратно сместил его, поднявшись с поверхности софы. Слова о долге, произнесенные принцем, все еще звучали в его голове. Но какой это был долг? Долг, связанный с кровью, пролитой в бесконечных войнах? Долг перед теми, кто без зазрения совести сдал его Эйдесу? Фаенон понимал, что все было ложью, лишь бы успокоить его разбушевавшийся нрав, лишь бы выхватить еще немного спокойного времени наедине из этого водоворота безумия. Он понимал, что принц балансировал на грани, пытаясь сохранить хрупкий мир перед неминуемым прощанием. Мидей ни за что не примет жертву Правителя Эйдеса, которую он пытался добровольно совершить, лишь бы быть рядом. Обещание вернуться казалось лишь временной отсрочкой, купленной сладкими словами и горячими поцелуями. Мидей не был мастером манипуляций и искусным игроком на поле чувств. Несмотря на всю свою любовь, Фаенон чувствовал, как ледяная волна опасения пробегает по его венам. Его просили уйти, не оглядываясь. Поверить лжи и смиренно ждать. — Мне стоит написать доклад о разведке, — опустошенно пробормотал повелитель Эйдеса, никак не показывая, что чувствовал в этот момент. — Военноначальники наверняка не заявятся ко мне до утра. Да и утром едва ли нагрянут. Теперь, когда весь лагерь шепчется о личности их стратега, мне нечего здесь делать. Он был похож на безродную псину, которая безмолвно выла у ног хозяина, моля не отказываться от него, но четко осознавала, что никакой, даже истошный скулеж не изменит решения мужчины. — Поэтому в лагере сегодня так тихо? — усмехнулся Мидеймос и сел на софе, внимательно наблюдая за тем, как правитель Эйдеса медленно подошел к столу и небрежно начал копаться на нем в поисках чистого листка папируса. — Обычно из-за шума солдат ночью не поспишь, — Фаенон провел пальцами по тому месту, где недавно его касались губы Мидея. Тепло поцелуя по-прежнему вызывало глупую улыбку, но сердце сжималось от тревоги. — Сегодня хороший момент, чтобы напоследок насладиться покоем лагеря. Фаенон, наконец, нащупал нужный лист, слегка помятый, но вполне пригодный и опустился за массивный стол. Его движения были плавными, почти ритуальными, будто правитель Эйдеса собирался с мыслями и эмоциями, которые не хотел обнажать. Из ящика он извлек каламу, изящно вырезанную из тростника, и небольшую склянку с чернилами. Пробка поддалась с легким треском, и в воздух тут же вырвался терпкий, землистый аромат гуммиарабики, смешанный с едва уловимой ноткой металла. Мидеймос, не отрывая взгляда, наблюдал за ним и старался не обращать внимания на повисшую в шатре неловкость. Его рыжие волосы, еще недавно собранные в пучок, теперь рассыпались по плечам, словно огненный водопад. Он небрежно перебирал пряди, его пальцы скользили по шелковистой щетине, пока он не начал медленно, будто в трансе, расплетать остатки утренней прически. — Ты Сцевола? — неожиданный вопрос принца Кремноса попытался побороться с неловким молчанием, но лишь усугубил ситуацию. Фаенон обмакнул кончик калама в чернила и вздрогнул от хриплого голоса. Чернильная капля, густая и черная, повисла на мгновение, прежде чем он пришел в себя и поднес ее к папирусу. — Это мое наказание богов, — удрученно улыбнулся Фаенон, кося взгляд на свою левую руку, в которой так удобно лежала калама. — Забылся и по привычке использовал рабочую руку, — честное признание само по себе сорвалось с изогнутых в печальной улыбке губ. — Я тоже, но Горго не смогла переучить меня, — Мидей замолк на мгновение. — Кратер —единственный, кто смог хоть как-то скрыть мой грех. Он научил меня держать оружие в правой руке и защищаться левой, но каждый раз повторял, что это мое достоинство, а не недостаток. Правую руку подают, чтобы приветствовать, а левую держат за спиной с оружием наготове. В детстве не понимал, что это значит, пока не оказался на поле боя. Все противники защищаются от правой приветственной руки, забывая, что у оппонента за спиной левая. Возможно, именно это наказание спасало меня от смерти. Обнаженная спина, сильная и рельефная, напряглась, когда правитель Эйдеса начал выводить первые строки на папирусе. Фаенон то и дело замирал, внимательно вслушиваясь в неторопливую речь принца Кремноса. — Отец-император был в ужасе, когда понял, какое отродье родила мать, но не смог от меня избавиться, так как своего наследника он завести не мог, а если бы и смог, то трон все равно перешел бы в мои грешные руки, — мышцы перекатывались под кожей, словно живые, в такт его сосредоточенным движениям. Каждый изгиб, каждая линия его тела говорила о внутренней силе, о готовности к действию, даже когда душа была опустошена от воспоминаний о прошлом. — Но на людях ты пользуешься правой рукой, — Фаенон слышал, как Мидеймос поднялся с софы и босиком побрел к нему. Он писал неторопливо, обдумывая каждое слово. Тишина в комнате была почти осязаемой, нарушаемая лишь легким шорохом калама по папирусу и тихим дыханием Мидея, что нерешительно остановился позади правителя Эйдеса. В этом молчании, в этом сосредоточенном письме, Фаенон находил своеобразное утешение, последний островок порядка в надвигающемся хаосе, который пытался затопить его душу, уволакивая на темное дно все приятные чувства. — Никто не позволил бы Императорской семье иметь Сцеволу в престолонаследниках, — принц Кремноса остановился так близко, что Фаенон почувствовал тепло его дыхания на затылке. Мидеймос яростно вдыхал запах мирры и чего-то еще, землистого и незнакомого, что настойчиво касалось его обоняния, вынуждая пытаться распознать запах. — Это так глупо, — его теплая левая ладонь коснулась лопатки мужчины, но правитель Эйдеса не обернулся. Лишь откинулся навстречу чужой руке. — Расскажешь о чем пишешь? Фаенон, неохотно отрываясь от своего занятия, медленно поднял свиток. Его пальцы, испачканные чернилами, бережно развернули папирус, открывая взору Мидея строки, выведенные аккуратным, но напряженным почерком. Принц Кремноса, чье дыхание все еще ощущалось на затылке, склонился ближе, но его взгляд, встретившись с письменами, затуманился. Мидеймос отшатнулся, словно от удара. Внутри него поднялась знакомая волна тошноты, и он инстинктивно отвернулся, стараясь не вглядываться в переплетение букв, которые для него всегда были лишь запутанным лабиринтом. Он почувствовал, как по его телу пробежала дрожь, и с трудом сглотнул, пытаясь справиться с подступающим головокружением. — Прочитай, — прошептал Мидей, его голос звучал глухо и потерянно. Он отступил на шаг, давая Фаенону пространство, и прижал ладонь к груди, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Я не могу сам… Кремносец искал слова оправданий, но не находил ничего, что не напоминало бы о его постыдной неспособности читать. Повелитель Эйдеса обернулся, сминая папирус, который вызвал у Мидеймоса панику и мягко положил руку на его плечо. — Все в порядке, — произнес он тихо, стараясь вложить в слова всю свою поддержку. — Я прочитаю это вместе с тобой. Собравшись с мыслями, Фаенон вновь развернул свиток, его глаза скользнули по строкам, и он начал читать вслух. Слова, написанные аккуратным почерком, раскрывали тревожную правду: старая шахта была намеренно завалена айдонийцами. Внутри Мидея что-то сжалось, когда он осознал, что это тщательно спланированное действие врага. — Они преградили путь огромным валуном, — продолжал Фаенон, его голос становился все более решительным. — И, вероятно, сами айдонийцы могут сдвинуть его, чтобы попасть в наши земли. Но это еще не все. Я подозреваю, что за завалом скрываются развилки, ведущие в другие проходы, разбросанные по горе. Мидеймос, прислушиваясь к словам Фаенона, почувствовал, как его страх начинает отступать, уступая место ярости. — Мы тоже завалили проход, — продолжал повелитель Эйдеса, — чтобы отслеживать передвижения врага. Я оставил пару солдат из своего отряда, чтобы они искали пути и заваливали их. Но план с трехсторонней атакой должен быть отложен. — И что ты предлагаешь? — принц Кремноса не хотел думать о войне, но не мог не спросить. Сейчас рядом с ним сидел тот, кто вынуждал воевать самого Мидеймоса, причем самим с собой. Его разум выступал против сердца, которое не хотело отпускать мужчину, но головой Мидей знал, что иного пути просто нет. По крайней мере, для него самого. — Мы должны дождаться подходящих условий, — ответил Фаенон, его голос звучал слишком уверенно, как будто он сам искал утешение в своих словах. — Дождь затопит ущелье, и тогда айдонийцам останется только один путь — поверху. На равнинах у них нет преимущества, и это наш шанс. Мидей, не особо прислушиваясь к плану, почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Мысль о том, что они могут перехитрить врага, должна была вселить в него надежду, но его сознание плавало где-то там, во тьме, из которой он не так давно выбрался. Принцу Кремноса остервенело хотелось получить преимущество и призрачный шанс на победу над собственным разумом, чтобы утонуть в сладкой неге кратковременного счастья. — Но нам нужно время, — произнес Фаенон, словно читая его мысли. — Мы должны быть готовы, когда время придет. Мидей кивнул, осознавая, что каждый из них несет ответственность за судьбу людей. Он вспомнил о своих солдатах, которые были готовы защищать Кремнос ценой собственной жизни и будто протрезвел. Внутри него разгорелось чувство ответственности, которое, как огонь, согревало и одновременно пугало. Он еще не успел забыть, как в прошлом воевал за свою Империю, сломя голову несясь в самую бучу битвы. — Айдония — опасный противник, — произнес он, стараясь говорить уверенно, хотя в глубине души все еще ощущал легкое волнение. — Бесчестные ублюдки… — Достаточно принять их правила и строить стратегию также бесчестно, — Фаенон устало вздохнул и свернул папирус. Свиток небрежно упал на стол. Взгляд правителя Эйдеса задержался на тусклом огоньке лучины, который медленно угасал, словно символизируя его собственные надежды. Завтра он покинет военный лагерь, и это решение принадлежало не ему. Мидей, с его непоколебимой решимостью, не оставит выбора. Но возвращаться в Эйдес, где его ждали лишь тени прошлого и холодный трон, он не собирался. Мысли о том, что ждет его впереди, не давали покоя. Он не мог просто плыть по течению, как это делали многие. Слова Мидеймоса о воссоединении казались ему пустыми, как и обещания, которые часто раздавались в трудные времена. Фаенон знал, что доверять сладким речам было глупо. — Сегодня слишком тихая ночь, чтобы позволять мыслям о войне растрачивать столь спокойное время, — весело отозвался правитель Эйдеса и игриво дернул длинную рыжую прядь, привлекая к себе внимание. Фаенон поймал себя на мысли, что не может насмотреться на принца Кремноса, то и дело подмечая в нем что-то новое. Свет от сосновых лучин, танцующий на лицах и стенах палатки, выхватывал из полумрака каждую деталь его внешности. Волосы кремносца в ночи напоминали жидкое золото — густые, словно львиная грива, они прикрывали широкие, слегка загорелые плечи, спускались по лопаткам, а особенно длинные пряди, выбивались и вились непослушными кольцами на его спине. Они были настолько яркими, что казались почти нереальными, словно свет сам по себе принял форму и обвил его голову ореолом. Янтарные глаза Мидея, обычно искрящиеся озорством, сегодня были задумчивыми, в глубине зрачков плескалась какая-то неведомая печаль. В их глубине была не просто тоска, а целая бездна скрытых переживаний. Фаенон увидел в них отражение тех ужасов, что принц Кремноса когда-то пережил на полях сражений — бессонные ночи, пролитую кровь, горькую цену победы, но печалило этот усталый взор вовсе не прошлое. И они оба это знали. Лицо Мидеймоса, действительно, изменилось. Оно стало более мужественным, изможденным, но в то же время приобрело какое-то новое благородство, присущее правителям. Четко очерченные скулы, легкая, едва заметная щетина на подбородке — все это создавало образ опытного воина, человека, закаленного трудностями и лишениями. Улыбка Мидея, легкая и, как заметил Фаенон, наигранная, не тронула его глаз. Это была маска, прикрывающая глубокую усталость и тревогу. Едва заметные ямочки в уголках рта, что раньше казались просто милой чертой, теперь придавали его лицу какую-то трагическую красоту. Правитель Эйдеса почувствовал, что стоит перед человеком, пережившим нечто такое, что изменило его навсегда. В тишине палатки слышался только тихий треск костра и глубокое дыхание Фаенона, старающегося запомнить каждую мелочь в любимом лице. — В темноте почти не видно твоих веснушек, — повелитель Эйдеса поцеловал мужчину в кончик носа и прикрыл глаза, будто смущаясь. — Мое лицо столько времени не чувствовало тепла солнца, — принц Кремноса не хотел напоминать о своем незавидном положении, в котором пробыл несколько месяцев, но не знал, что еще ответить. — Возможно, их теперь просто нет… — Это ведь наша последняя ночь? — перебил его Фаенон и зарылся носом в шею Мидея. Волосы лезли в глаза и щекотали его кожу. — Тогда я скажу, что люблю тебя… «и не позволю тебе покинуть меня», — мысленно закончил правитель Эйдеса. — Не слишком много признаний за последнее время? Не боишься, что надоешь мне со своей любовью, — прошептал Мидей, голос его был хриплым от нахлынувших эмоций. Он чувствовал биение собственного сердца, отдававшееся в висках гулким ритмом, словно барабанная дробь перед решающей битвой на арене Колизея. Последняя ночь… Фраза резанула, подобно осколку кремня, по его и без того израненной душе. Несколько месяцев в беспробудной тьме, вдали от солнечного света и тепла, лишили его не только здоровья, но и части надежды. Но Фаенон с его нежными прикосновениями, с ароматом мирры, чернил и земли, был еще одной причиной жить, причиной, ради которой стоило бороться до самого конца. И единственным возможным противостоянием злому року — было расставание. Фаенон прижал его еще сильнее, зарываясь лицом в мягкие волосы. Он тяжело дышал ему в шею, как будто кремносец был последним глотком воздуха перед долгим погружением в бездну. Сон Мидеймоса казался забытым кошмаром, в этом мгновении существовали только он и Фаенон, окруженные мягким полумраком шатра. — Я был бы счастлив, если бы надоел тебе, — он поднял голову и вымученно улыбнулся, прошептав эти тихие слова. Пальцы Фаенона ласково провели по лицу принца Кремноса, останавливаясь на каждой едва различимой веснушке, которые все же показались при ближайшем рассмотрении. Он нашел их, каждую крошечную точку, и поцеловал каждую, запечатляя эти мимолетные моменты под собственными прищуренными веками. Мидей попытался вырваться, но тут же растаял от неистовой нежности, затопившей его грудь. — Где же мне найти сил, чтобы оставить тебя? — прошептал Фаенон, голос его дрожал от эмоций. — Когда ты был в беспробудном сне, то я наивно полагал, что смог перебороть свои чувства… Но тут же наперекор себе приковал себя обязательствами к Кремносу. Лишь бы хоть что-то напоминало о тебе… Лишь бы я чувствовал тебя хоть где-то… — Я ждал тебя там, — грустно признался Мидеймос и оскалился, вспоминая, как хотел услышать Фаенона во тьме. — А я тебя здесь… Ночь ушла, оставив после себя лишь тишину и умиротворение. Мидеймос, убаюканный теплом чужих рук, погрузился в глубокий сон, впервые за долгое время ощущая себя в безопасности. Фаенон, нежно перебирая его волосы, слушал ровное дыхание принца, и боль, которую он чувствовал в Мидеймосе, отзывалась в его собственном сердце. Он дал обещание — защитить его, сделать так, чтобы прошлое осталось позади. Обещал им будущее, сотканное из счастья и любви, будущее, которое они заслужили. С каждым мгновением Фаенон обнимал Мидея все крепче, словно желая слиться с ним воедино, стать единым целым. Но с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь ткань шатра, повелитель Эйдеса тихо отстранился. Оставив принца Кремноса спать, он вышел наружу. *** Фаенон поправил свой простой, но крепкий военный хитон, ткань которого была специально выкрашена в темно-синий цвет для ночных вылазок. Поверх него он надел нагрудник из полированной бронзы, украшенный давно истершейся от времени гравировкой. На плечах покоились массивные наплечники, которые он, то и дело, порывался снять из-за скованных телодвижений. Не скрывая своего лица, он решительно двинулся сквозь пробуждающийся военный лагерь. Солдатские палатки, еще окутанные утренним туманом, выстраивались рядами, наполняя воздух запахом дыма и сырой земли. Фаенон, не обращая внимания на любопытные взгляды, уверенно шел к своей цели, ища палатку, где должен был находиться Гефестион. Он не стал оповещать о своем прибытии или ждать ответа. Полы палатки распахнулись с резким звуком, и Фаенон ворвался внутрь, застав Гефестиона за низким деревянным столом. Тот, склонившись над картой, был полностью поглощен своими мыслями, и внезапное появление Фаенона заставило его вздрогнуть. Гефестион поднял голову, и его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, на мгновение вспыхнул удивлением, сменившимся настороженностью. Он узнал Фаенона, несмотря на его скромное облачение. Власть и сила, исходящие от повелителя Эйдеса, были неоспоримы, даже когда он не был облачен в свои привычные темные одеяния. — Ваше Императорское величество, — произнес Гефестион, его голос был ровным, но в нем чувствовалась напряженность. Он отложил стилус, которым только что водил по карте, и откинулся на спинку грубо сколоченного стула. — Не ожидал увидеть тебя здесь, и тем более, в таком виде. Что привело тебя в мой скромный шатер? Фаенон не ответил сразу. Он окинул взглядом палатку, отмечая ее спартанскую обстановку: стол, заваленный картами и свитками, несколько походных кроватей, аккуратно застеленных, и сундуки, в которых, вероятно, хранились личные вещи владельцев палатки, которую занял Гефестион. Ничего лишнего, только необходимое для ведения войны. — Я пришел поговорить о Мидеймосе, — он сделал несколько шагов вперед, приближаясь к столу, и Гефестион невольно напрягся. — Мне все равно, что ты к нему чувствуешь, но я надеюсь на твою благоразумность. Если ты его любишь, то просто будь рядом и защищай его, пока этого не могу делать я. — Я не в курсе произошедшего между вами, — Гефестион нахмурился. — Однако, я и без твоих наставлений всегда оберегал Мидеймоса… — Да, именно поэтому Мидей оказался в Эйдесе? — возразил Фаенон. — Смешно. — Ты правда думаешь, что, если бы хоть кто-то из Одинокого отряда Кремноса был рядом с ним в тот момент, то его бы сдали Эйдесу? — Гефестион покачал головой. — Еврипон планировал избавиться от последнего престолонаследника, поэтому, первым делом, избавился от нас. Пертикаса отравили на землях Ладона, и мы его потеряли на несколько месяцев. Затем Леон уехал в Айдонию в разгар зимних бурь, после чего на него натравили местных. Птолемей и Певкест отбыли в Охему, чтобы решить вопрос с шахтами на границах. Совет Охемы и без поручений какого-то Царя Еврипона устроил им персональный Тартар, сослав их в темницы за нарушение выдуманных законов. Они смогли сбежать только спустя полгода. А я… Я отправился хоронить свою мать, которая умерла от странной болезни. И никто из нас не мог допустить и мысли, что это все хорошо спланированное покушение на жизнь наследного принца. Если бы ты не вмешался, то Еврипон убрал бы Мидея другим и более простым способом! — И вы даже не пытались искать его? — глаза повелителя Эйдеса опасно сверкнули. — Каждый из вас выбрался и продолжил жить, как ни в чем не бывало! Он должен быть в безопасности, Гефестион. Это мой приказ. — Твой приказ? Ты забываешь, Фаенон, что я служу Кремносу, а не Эйдесу. Я буду защищать принца, как того требует мой долг, но я не подчиняюсь твоим приказам, — Гефестион удивленно вскинул брови. — И мы искали Мидеймоса… Знаешь сколько самозванцев хотели получить титул и озолотиться? Даже когда до нас дошел слух, что в Колизее объявился еще один наследный принц Кремноса, Мидеймос Валент первый, мы не обратили никакого внимания, потому что потеряли всякую надежду. Многие убивали похожих на Мидея молодых людей и закапывали их, пытаясь выдать могилы за место захоронения принца! — Потеряли всякую надежду? — Фаенон усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего веселого. — Хороши друзья и товарищи по оружию, ничего не скажешь… В отчаянных попытках оправдаться ты лишь глубже похоронил себя в моих глазах. Просто не допусти повторения ситуации, Гефестион. Он сделал шаг вперед, и теперь они стояли лицом к лицу, разделенные лишь деревянным столом. Взгляд правителя Эйдеса был настолько пронзительным, что Гефестион почувствовал, как по спине пробегает холодок. Он понимал, что перед ним не просто могущественный правитель, а человек, готовый на все, чтобы защитить того, кто ему дорог. — Хорошо, — наконец произнес Гефестион, сдаваясь. — Но с чего ты решил, что сможешь вернуться? Мидеймос рано или поздно взойдет на трон и тогда ваши пути разойдутся… — Я вернусь, — отрезал Фаенон. — Главное, чтобы Мидеймос был в безопасности. И помни, Гефестион, если с ним что-нибудь случится, я спрошу с тебя. С этими словами Фаенон развернулся и вышел из палатки, оставив Гефестиона в одиночестве, размышляющего над произошедшим. Воздух был прохладным, предрассветным, еще не прогретым солнцем. Он направился к ближайшему часовому, молодому воину с усталым лицом, который едва протер глаза, заметив приближающегося Фаенона. В руке правитель Эйдеса держал плотно свернутый свиток, перевязанный тонкой кожаной лентой. — Возьми это, — сказал Фаенон низким голосом, вкладывая свиток в грубые, загрязненные сажей от костра пальцы часового. — Отдай это военноначальникам, когда они соберутся в главном шатре. Это крайне важно. Запомни: только когда они все будут вместе. И никому другому. Часовой, еще не вполне проснувшись, кивнул, сжимая свиток так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он ничего не спросил, привыкший к молчаливости и послушанию. Как только утро начало сменять беспокойную ночь, Фаенон подготовился к тому, чтобы покинуть лагерь до пробуждения Мидеймоса. Правитель Эйдеса нерешительно оглядывался на узкую софу во мраке шатра и быстро сгребал нехитрый скарб: потрепанный бурдюк с водой, свернутую вчетверо пожелтевшую карту, запачканную чернилами, и лавровый венец — символ его давней власти — который он бережно запихнул глубоко в сумку из грубой кожи. Пара восковых дощечек со стилусом дополнила его скудное снаряжение. Фаенон уходил и не прощался, зная, что тогда не сможет покинуть принца Кремноса, но взамен оставлял свое шальное сердце. Он заседлал темно-гнедого мерина коня, который терпеливо ждал, прижав уши. Конь был спокойным и выносливым, верным спутником во время его нахождения в Кремносе. Фаенон аккуратно уложил небольшой багаж, и конь медленно отправился в путь. Выехав за пределы военного лагеря Кремноса, Фаенон услышал резкий, пронзительный крик. Над ним пронеслась большая птица, крупный сокол, с чем-то прикрепленным к лапе. Птица сделала круг и резко понизилась, как будто ожидая чего-то. — Лети сюда, — Фаенон поднял руку, приготовившись к боли. Сокол уцепился когтями в его пальцы, пронзив кожу. Он с трудом сдернул с лапы птицы небольшую деревянную коробочку, завязанную тонкой ленточкой. Внутри лежал свиток с печатью Эйдеса. Развернув его, правитель Эйдеса внимательно прочел почерк Аглаи. В письме она уверяла, что в столице все спокойно, и нет никаких срочных дел, которые бы требовали его немедленного возвращения. Горькая усмешка коснулась губ Фаенона. Он с легким сердцем отпустил птицу, отправляя ее в свободный полет. Теперь ничто не держало его. Он мог с чистой совестью отправиться туда, куда намеревался — дальше от своей Империи, дальше от ожиданий и интриг двора, которые так давно ему надоели. Император держал свой путь в пустынные земли, что таили и скрывали его единственную надежду на его мирную жизнь. Он желал получить ответы на вопросы, которые когда-то не хотел задавать, надеясь, что, будучи повелителем Великой Империи его не тронет столь смиренная судьба. *** День, который должен был стать апогеем триумфа для Мидеймоса, был омрачен глубокой, пронзительной печалью. Столица Империи сияла тысячами праздничных огней, ее улицы были украшены яркими знаменами и цветами, приветствуя возвращение своего прославленного полководца, который за столь короткое время сумел предотвратить любые нападки со стороны вражеской армии. Но в душе наследного принца, облаченного в доспехи победителя Айдонии, царила лишь тень прошлого, предвещая грядущее бремя власти. Сегодня Мидей должен был взойти на императорский трон, но радость победы была приглушена невыносимой тяжестью последних новостей. Возвращение наследного принца в столицу было поистине триумфальным шествием. Ликование народа, приветствовавшего своего героя, звучало повсюду, но даже самые громкие возгласы не могли перекричать его собственные мысли. — Будущий правитель вернулся домой! — Мидеймос поднял голову на громкий бас и увидел своего наставника у подножья лестницы, ведущей в Императорский дворец. — Кратер! — улыбка на мгновение украсила изнеможенное лицо принца. В те смутные времена, когда Кремнос, словно корабль, потрепанный бурей, едва держался на плаву, Кратер, человек старой закалки и опытный военачальник, принял на себя бремя регентства. Он не искал славы, но видел свою главную задачу в том, чтобы сохранить то, что осталось от некогда могущественной Империи. Опираясь на мудрые, хоть и несколько современные, стратегические и экономические наработки Фаенона, он действовал подобно искусному лекарю, пытающемуся спасти жизнь умирающего. — Ты не представляешь, как я рад, что ты вернулся живым и здоровым! — эмоционально размахивая руками, кричал временный правитель. Он, будто не обращал внимания на удивленные взгляды жителей Кремноса, которые никогда не видели в серьезном вояке столько радости и энергии. — Как же ты напугал нас, когда сбежал на войну, Мидей! — Я не мог оставить свою Империю полагаться на волю судьбы, — кривая усмешка едва ли была подтверждением его лукавых слов. На людях, которые чествовали и восхваляли его заслуги, Мидеймос не мог признаться, что на границы с Айдонией его призвала вовсе не война. Гефестион, заметив замешательство принца, поближе подъехал к нему на своей лошади и похлопал Мидея по плечу, пытаясь то ли поддержать, то ли безмолвно сказать, что его секрет умрет вместе с ним. — Пертикас сейчас же осмотрит тебя и солдат! Передохните и расслабьтесь, друзья! Наш правитель вернулся с победой! Обычно дни и ночи Кратера были посвящены восстановлению подорванной экономики и залечиванию ран, нанесенных как прошлым правлением, так и опустошительной войной сельскому хозяйству, которое никогда в Кремносе особо не процветало. Но, как это часто бывает, усилия одного человека, даже самого самоотверженного, казались лишь каплей в океане перед лицом надвигающейся неопределенности, в которой Империя прозябала по сей день. Следуя наставлениям Фаенона, Кратер приступил к созданию гильдий. Это было не просто распределение обязанностей, а попытка структурировать труд людей Кремноса, дать каждому свое место и цель помимо войны. Параллельно он начал налаживать дипломатические связи с соседними правителями, ища поддержки для армии. Бесконечно полагаться на ресурсы, предоставленные Эйдесом, Кратер не мог и не хотел оставлять свою Империю в неоплатном долгу. Хотя, признаться, он уже совершил ошибку. Договор, подписанный им в момент крайней нужды с Фаеноном, фактически ставил Кремнос в зависимое положение от Эйдеса и приравнивал воинственную Империю к республике. Если бы правитель Эйдеса пожелал подчинения, Кратер не смог бы ему отказать. Чем больше Кратер делал, тем меньше у него оставалось четких указаний. Возникла острая необходимость связаться с Фаеноном, чтобы понять, какие шаги и в каком направлении следует предпринять для дальнейшего процветания Империи. Он начал писать в Эйдес, но так и не получил ответов. Работа с гильдиями и восстановление сельского хозяйства застопорились. Кратер же не решался действовать самостоятельно. В конце концов, он был прежде всего воином, и политика, управление государством за пределами гарнизонов, были для него terra incognita. Прошел целый месяц с момента отъезда Фаенона, прежде чем из Эйдеса пришло сухое, лаконичное сообщение: «Император пропал без вести». Эйдес, скрывая правду от собственного народа, тем не менее, обратился за помощью к Кремносу. Чувствуя острую необходимость в поддержке и испытывая скрытую надежду на возвращение своего утерянного правителя, они продолжали протягивать руку помощи и поставлять в Кремнос провизию, не подозревая о масштабах надвигающейся катастрофы. Поиски Фаенона оказались тщетными. Сколько бы ищеек ни посылали из Кремноса и Эйдеса, сколько бы путей ни проверяли, — ничего. Казалось, сама земля поглотила Императора, оставив лишь пустоту и вопросы. В это время на престоле Эйдеса умело маневрировала принцесса Охемы. Она искусно пользовалась своей возросшей властью, скрывая отсутствие императора и прикрывая его Императорским дядей, выдавая его за истинного правителя Эйдеса. Выступления с высокого балкона, тщательно подобранные под нужный образ, помогали сгладить разницу в возрасте и маскировали обман. В Сенате Фаенона прикрывал Анаксагор, который будучи Претором объявил, что все важные вопросы будут лично доводиться до «Императора». Это было явное надругательство над правдой, но никто не смел возразить, предпочитая лишь незаметно возмущаться, боясь последствий. Второй месяц спустя, когда известие о пропаже Фаенона достигло Мидеймоса, он находился в самом разгаре войны с Айдонией. Используя военные хитрости, оставленные ему Фаеноном, он искусно провоцировал противников и рьяно пускался в бой. Легион Ярости Кремноса, под его руководством, превратил непредвиденные погодные условия в свое главное оружие. Начавшиеся дожди превратились в страшное оружие, отрезав все пути проникновения врага через горы, а ущелье Смерти стало непреодолимым водным препятствием. Айдонийцам пришлось вести войну на равнинной местности, где армия Кремноса обладала несомненным преимуществом. Как только ситуация стабилизировалась, Мидеймос мгновенно покинул военный лагерь. Он спешил в Кремнос, но его не интересовал престол, который Мидею было суждено унаследовать, а та самая пропажа, что, покинув военный лагерь, исчезла без единого следа. Если бы он знал, насколько безвозвратно потеряет Фаенона, он никогда бы не отпустил его, никогда бы не солгал, обещая вернуться. Дорога в Кремнос тогда казалась принцу бесконечной. Каждый стук копыт его скакуна отдавался в висках, словно барабанная дробь, напоминая о бешеном сердцебиении. Он мчался, не разбирая дороги, оставляя за собой клубы пыли и растерянные взгляды встречных путников. В его голове непрерывно крутилось лицо Фаенона — тонкие, но мужественные черты лица, озорной блеск в глазах, легкая, почти неуловимая улыбка. И жуткая пустота, образовавшаяся на его месте. Обещание вернуться, сказанное наспех, теперь звучало как смертельный приговор, осуждающий его на вечные муки совести. Мысль о троне, о лавровом венце, который вот-вот будет возложен на его голову, казалась Мидеймосу чужой, навязанной. Она не грела, а скорее давила, как тяжелый, ненужный груз. В пылу возвращения в столицу, он твердо решил: как только примет власть в свои руки, он тут же сбежит и начнет поиски. Кремнос станет лишь отправной точкой, плацдармом для его бездумного и безумного путешествия. Мидей представил себе путь: бескрайние равнины, глубокие леса, бурные реки, безбрежные моря. Он будет идти пешком, если потребуется, пробираясь сквозь заросли, переплывая бурные потоки, искать Фаенона в каждом городе, в каждой деревне, в каждом уголке этого мира. Ничто не остановит его. Ни усталость, ни опасности, ни возможное сопротивление. Кремносец найдет его, неважно как долго это займет. Трон, власть, все это меркло перед необходимостью вновь увидеть эти голубые глаза живыми и искрящимися, как прежде. Пока Мидеймоса осматривал Пертикас, в его памяти всплывали картины детства, проведенного в Каструме. Жесткие тренировки, товарищество, чувство плеча, на которое всегда можно было опереться. Он был таким же, как остальные воины, простым, честным, прямолинейным. А Фаенон был другим. Утонченный, изворотливый, способный играть на чувствах людей. Его сложности и непредсказуемость привлекали Мидея, заставляя его чувствовать себя рядом с ним неловким и недогадливым. Мидеймос восхищался этой непостижимой способностью Фаенона видеть на несколько шагов вперед, его умением выходить сухим из воды. Теперь, лишенный возможности остаться простым солдатом, Мидеймос чувствовал себя заложником обстоятельств. Он воспринимал престол не как награду, а как каторгу, необходимую для того, чтобы получить свободу для поиска своей судьбы, от которой отказывался из раза в раз, боясь не удержать хрупкое счастье в своих неловких руках. Его сердце горело не жаждой власти, не стремлением к обожествлению, как у его отца, а тоскливой надеждой вновь не остаться одному. Мысль о власти, о богоподобном статусе, принадлежащем его отцу, вызывала лишь горькую усмешку. Он мечтал лишь о простом человеческом счастье, о тихой жизни, о возможности любить и быть любимым. Но эта мечта казалась недосягаемой, скользкой, как утренний туман. Когда-то, будто в прошлой жизни, он считал проявления чувств — особенно сильных, как любовь — глупостью, если не было абсолютной уверенности в них. Теперь же Мидей понимал, как глубоко ошибался. Каждое не сказанное слово, каждый не сделанный жест, каждый не подаренный взгляд мучили его сильнее, чем любая физическая рана. Память о Фаеноне — о его касаниях, шепоте, — вызывала у Мидеймоса бурную реакцию. Кровь прилила к лицу, уши запылали, пальцы задрожали. Он представлял, как мог бы обнять Фаенона, как мог бы сказать все те слова еще в Элизии и тем самым продлить свое счастье. — Мидеймос, с тобой все в порядке? — внезапное покраснение лица и дрожь в пальцах принца Кремноса не ускользнули от внимания Пертикаса, что осматривал его синяки и незначительные раны. Мидеймос кивнул и неловко натянул на плечо край хитона, безмолвно предлагая Пертикасу закончить бесполезный осмотр. Его взгляд зацепился за лучи солнца, что, пробиваясь сквозь узкие щели в ставнях, окрашивали пыль в комнате в золотистые оттенки. Воздух стоял густой, насыщенный ароматами лекарственных трав и чего-то горько-сладкого, напоминающего высушенную кожуру спелых гранатов. — Вечером пройдет коронация, — лекарь не замечал потерянного выражения лица друга и легко касался побагровевшей кожи, размазывая по ней вонючую мазь. — Если вдруг тебе станет плохо, то не терпи и найди меня, Мидей. — Хорошо, — поморщившись от назойливого запаха, пробормотал принц Кремноса. — Есть новости по поводу Фаенона? — Эйдес давно уже не связывался с нами, а наши люди уже добрались до Охемы, но так и не нашли следов Императора Эйдеса, — Пертикас отложил мазь и выпрямился, внимательно осматривая плечо Мидеймоса. — Кратер невероятно рад твоему возвращению, потому что не знает, что делать дальше с людьми… Ему тоже не по себе от исчезновения Фаенона. — Когда я его найду, то лично исполню пророчество, — сквозь зубы прорычал Мидей и резко поднялся с софы. — Пророчество? — Не важно, — принц Кремноса готов был ударить себя из-за оговорки по поводу незавидной судьбы Императора Эйдеса, но вовремя одумался и лишь отмахнулся от вопроса товарища. — Я хочу отдохнуть. — Не буду мешать, — Пертикас быстро собрал все свои склянки и баночки, всем видом показывая, что разделяет желание Мидеймоса дать ему отдохнуть. Комната, с ее скромной обстановкой, похожей скорее на рабочий кабинет лекаря, чем на покои принца, казалась теперь еще более мрачной и напряженной, отражая внутреннее состояние Мидея. Тишина, нарушаемая только тихими сборами Пертикаса, казалась тяжелой и давящей. Принц Кремноса, опустив голову, ушел в себя, позволяя другу покинуть его комнату в безмолвном прощании. Весь оставшийся день Мидеймос провел в своих покоях, отрешенно наблюдая за суетой слуг. Они сновали туда-сюда, готовя одежды для коронации, наполняя огромную медную ванну, но он оставался безучастным. Его волнение, привычное напряжение, которое он так легко сбрасывал после битв или выступлений на арене Колизея, теперь казалось прилипчивым, назойливым. Принц Кремноса ждал, когда этот водоворот подготовки закончится, когда его, наконец, оставят наедине с собой, чтобы он смог собраться с мыслями и отбросить тревоги. Но с наступлением вечера беспокойство усиливалось. Слуги, подобно неутомимым муравьям, окружили его. Они, не обращая внимания на молчаливое сопротивление Мидея, разодели его догола. Ванна, наполненная ароматной водой, пахла лавандой и сладковатыми, терпкими маслами. Слуги тщательно намыливали его тело, проводили по длинным потемневшим от воды волосам, словно расчесывая шелк. Мидеймос почувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются тугие мышцы. Но забота прокураторов была навязчива. Они не позволяли ему заплести привычную косу-расточку, которая обычно скрывалась за его ухом и спускалась по основанию шеи до самой груди. Его огненные пряди рассыпались по плечам. Усердные руки, привыкшие к его непокорной гриве, тщательно расчесывали каждый локон, не позволяя им вновь обрести привычную небрежность и растрепанность. После водных процедур Мидеймоса насухо обтерли и облачили в белоснежную аболлу. Ткань, легкая и струящаяся, была перехвачена на одном плече, а излишки элегантно собраны у пояса, открывая вид на его тяжело вздымающуюся грудь. Широкий цингулум, украшенный чеканным изображением могучего льва, надежно фиксировал наряд, придавая ему торжественный вид. Обнаженные бедра были прикрыты белыми претугами, чьи металлические вставки мерцали в приглушенном свете. Аболла, прикрывая самое сокровенное, ниспадала спереди ниже колен, а сзади развевалась струящимся шлейфом и почти касалась пола. Принц Кремноса с изумлением рассматривал свое отражение в отполированной бронзе зеркала, не узнавая себя в этом новом облике и не признавая в столь откровенном наряде Императорские одежды. На плечи легли длинные, ниспадающие ленты ткани, их мягкие складки были закреплены массивным золотым ожерельем. Тяжесть драгоценного металла ощущалась на полуобнаженной груди, где камни, пойманными звездами, переливались всеми оттенками радуги, приковывая взгляд. Он ждал, когда на его плечи наденут лорику сегментата — броню, призванную скрыть странные, декоративные рукава. Эта ткань, не дающая никакой защиты ни плечам, ни рукам, лишь подчеркивала алые узоры татуировок, выжженных на загорелой коже, делая их еще более выразительными на фоне новой, непривычной одежды. — А где алая тога? — удивленно спросил Мидей у спешащих к выходу слуг. Те лишь обеспокоенно повертели головами и скрылись за дверью, будто и сами не знали, почему его обрядили не по вековым устоям Кремноса. Принц Кремноса поежился от сквозняка, что безмолвно прошелся по его покоям и вновь осмотрел себя. В белых одеждах он больше походил на молодого жениха, чем на будущего Императора. Мидеймос усмехнулся и посмотрел на свои обнаженные ноги, отмечая, что слуги его не обули, а значит еще не пришло время его выхода. Он присел на софу и поднял с пола крепиды из белой кожи с длинной шнуровкой. Осторожно, словно пробуя их на ощупь, принц Кремноса надел одну, затем другую. Медленно, с сосредоточенным выражением лица, Мидей начал обвивать свои ноги шнуровкой. Белые полоски кожи ложились ровно, поднимаясь все выше, пока не достигли самых колен, плотно облегая стройные ноги. Едва он закончил, как дверь отворилась. На пороге стоял Кратер. Его лицо было непроницаемым, но в голосе звучала неотвратимость. — Пришло время, принц, — произнес он. — Твой народ ждет. *** Мидеймос ступил на мраморный пол тронного зала, где его уже ждали жители Кремноса, придворные и представители всех гильдий Империи. Каждый взгляд, устремленный на него, был полон ожидания и надежды, но для него эти взгляды были лишь напоминанием о том, чего он не смог предотвратить. Он видел в них отражение своей собственной неуверенности и непонимания, чего ждать от завтра. В этот момент он был не просто наследным принцем, а символом новой эры, эры, которая началась с безумной неразберихи и бедности народа. Он поднял руку, чтобы приветствовать народ, но его пальцы дрогнули, словно пытаясь удержать ускользающую все дальше от него тень Фаенона. Он знал, что должен быть сильным, должен показать свою решимость, но внутри него бушевала буря эмоций, которую он не мог обуздать. — Пройди к трону, сын Раздора, — громко сказал Кратер и встал у каменного символа власти Кремноса, протягивая руки навстречу наследному принцу. — Хлад порфира давно ждал твоей горячей крови. Да увидит Никадор в тебе достойного! Мидеймос, стиснув зубы, сделал шаг вперед. Каждый из последующих шагов отдался эхом в огромном зале, усиливая и без того давящую тишину, прерываемую лишь тихим шелестом одежд придворных. Все затаили дыхание в ожидании. Тяжелый, расшитый золотом и драгоценными камнями плащ, который ему ловко накинули на плечи перед троном, казался принцу непомерно тяжелым, сковывающим движения, словно цепями вины. Кратер улыбнулся, но через мгновение лицо, испещренным морщинами, вновь стало серьезным. Он наблюдал за ним с пронзительным взглядом, в котором Мидеймос увидел не столько поддержку, сколько холодную оценку. Кратер с детства так смотрел на принца Кремноса, когда тому приходилось принять непростое решение. Для Мидея его молчание часто говорило громче любых слов. Приближаясь к трону, он ощутил, как холодит каменная поверхность под подошвами его крепид. Порфир, казалось, излучал кровавый свет, окрашивая белоснежные одежды будущего правителя Кремноса. — Подайте стефани, — пробасил Кратер, но его заглушили резко распахнувшиеся двери тронного зала, что впустили внутрь мужчину, облаченного в длинную алую паллу, перекинутую через правое плечо. Его левое плечо и часть груди остались обнаженными. Свободный край паллы он небрежно перебросил через руку, уверенно шагая по залу, как будто был здесь хозяином. На его голове красовалось покрывало желто-красного цвета, символизировавшее пламя. Оно частично скрывало лицо, открывая лишь улыбающиеся губы, которые обнажали белоснежные зубы. Поверх огненного платка был надет пышный венок из цветов вербены и майорана, придавая образу особую торжественность. На руках мужчины сверкали широкие золотые браслеты, а в одной руке он держал лавровый венец, которым гость небрежно размахивал. Кратер, стоявший рядом с принцем, невольно отпрянул ближе к Мидею, чтобы защитить его в случае опасности. — Кто ты? — спросил он, настороженно вглядываясь в незнакомца. *** Два месяца назад Солнце безжалостно палило, когда Фаенон, не жалея коня, гнал его к северу. Каждая мышца животного вздрагивала от усталости, копыта сбивались в кровь о каменистую дорогу, но всадник не сбавлял темп. Семь дней и ночей, почти без сна и отдыха, он мчался к своей цели. В глуши, у самой границы Янусополиса, его ждала ветхая лачуга. Там, в полумраке, угасала женщина, чьи слова когда-то определили его судьбу. В юности, следуя традиции Эйдеса, Фаенон посетил город, где обитали провидицы, отрекшиеся от мира ради дара предвидения. Там он встретил ее — юную, рыжеволосую девушку, только начинавшую свой путь оракула. Она предрекла ему падение, и он, молодой и самоуверенный, отмахнулся от ее слов. Долгие последующие годы превратили ее в пленницу своего дара. В Янусополисе она была лишь инструментом, обязанной предсказывать будущее каждому, кто искал ее пророчества. Но даже среди этой беспросветной рутины она нашла любовь и родила трех дочерей, молясь, чтобы их миновала ее участь. Когда Фаенон вновь появился на пороге ее дома, она ожидала смерти от его руки. Она умоляла его пощадить дочерей, забрать их из этого проклятого места. Но Фаенон пришел не как убийца. Впервые за годы его правления под титулом «милосердный» правитель Эйдеса пришел не за кровью, не за чужой жизнью. Он хотел присоединить Янусополис к Эйдесу, но ее слова заставили его пересмотреть свои планы. Он увез ее дочерей в Элизию, даровав им новую жизнь, а ей помог бежать, оставив Янусополис в уверенности, что он отомстил за свою судьбу, забрав взамен четыре жизни. Именно так, в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом старых досок и тяжелым дыханием умирающей, Фаенон и нашел ее. Семь дней пути, семь дней, когда каждая клеточка его тела кричала от усталости, когда конь, его верный спутник, превратился в измученное существо, но он не останавливался. Он гнал себя, гнал коня, потому что знал — он должен успеть. Должен увидеть ее, должен понять то, что никто ему так и не объяснил. Ее глаза, когда-то сиявшие юношеским огнем, теперь были тусклыми, но в них все еще теплилась искра узнавания. Она слабо улыбнулась, и эта улыбка, такая знакомая, такая далекая, пронзила его насквозь. — Ты пришел, — прошептала она, и в этом шепоте была вся боль прожитых лет, вся горечь несбывшихся надежд. — Я знала, что ты придешь… Фаенон опустился на колени рядом с ней, чувствуя, как тяжесть лет, которые он так легкомысленно игнорировал в юности, давит на него. Он видел не просто умирающую женщину, он видел ту, чье слово, чье видение, изменило его жизнь. Император видел себя, молодого, дерзкого, уверенного в своей неуязвимости, и понимал, как слеп он был тогда. — А я и подумать не мог… — сказал он, и эти слова были искренними, вырвавшимися из глубины души. — Я встретил свою судьбу, Оракул. Это оказалось и вправду больно… Она покачала головой, ее пальцы, тонкие и бледные, коснулись его руки. — Ты дал мне то, чего я никогда не могла бы получить сама — ты дал моим дочерям шанс. Шанс на жизнь, свободную от рабства… А я дала тебе…. Он смотрел на нее, на эту хрупкую женщину, которая, несмотря на всю свою боль, нашла в себе силы подарить жизнь и любовь. Он вспомнил, как легкомысленно он отмахнулся от ее слов, как пренебрег ее силой. И теперь, когда он стоял здесь, перед ней, он чувствовал не только вину, но и глубокое уважение. — Янусополис будет помнить меня как убийцу, — сказал он, его голос был низким и хриплым. Фаенон понял, что женщина перед ним уже не та великая прорицательница, но не мог оставить ее одну, несмотря на то, что теперь она для него была бесполезна. — Пусть помнят, — ответила она, ее взгляд был спокоен. — Как мои девочки? Ее дыхание становилось все более прерывистым. Фаенон держал ее руку, чувствуя, как кашель сотрясает ее тело. — Твои дочери унаследовали дар, — повелитель Эйдеса грустно усмехнулся. — И знаешь, они все, как одна, то и дело, повторяют твое пророчество… — Поэтому мое состояние с каждым днем все хуже, — смиренно пробормотала Оракул и улыбнулась сухими губами, в которых не осталось ни кровинки. — Иногда я не помню даже того, как здесь оказалась. А порой я забываю, что у меня есть дочери… Они ведь не знают? — О том, что ты до сих пор жива? — скорее сам для себя уточнил Фаенон. — Нет, не знают. Думают, что ты умерла в Янусополисе… — А как зовут моих девочек? — Трибби, Триннона и Трианна. Ты назвала их так, потому что их три. Забавно, не правда ли? — Да, забавно… — Фаенон сжал ее руку сильнее, чувствуя, как костлявые пальцы Оракула сжимаются в ответ. Ее кожа, когда-то сияющая здоровьем, теперь напоминала пергамент, просвечивающий на свету. Каждый вдох отдавался хрипом, каждый выдох — тихим, почти неслышным шепотом. Воздух в дряхлой лачуге, освещенный светом из прорех в стенах, казался тяжелым, сгустившимся от скорби и приближающейся смерти. — Я… я хотела бы увидеть их еще раз, — прошептала Оракул, ее голос был едва слышен, как шелест опавших листьев. В ее глазах плескалась лишь усталость, бесконечная усталость, заполнявшая все ее существо. Фаенон склонил голову, его сердце сжималось от боли. Он знал, что ее просьба практически невыполнима. — Я постараюсь, — прошептал он, стараясь, чтобы его голос звучал успокаивающе. — привести их сюда… Оракул слабо улыбнулась, и ее губы вновь побледнели. — Нет, — прошептала она, — не нужно. Пусть они помнят меня такой, какой я была… прежде, чем… прежде чем дар начал меня пожирать. Пусть помнят мой свет, а не эту… тень. Она замолчала, глубоко вдохнув, и ее кашель вновь сотряс хрупкое тело. Фаенон нежно провел пальцем по ее щеке, чувствуя холодную, сухую кожу. Ее взгляд приковался к кристаллам на стене, словно она видела в них нечто большее, чем просто блестящие камни. — Ты ведь пришел получить ответы, которые мои дочери еще не в состоянии видеть? — спросила она с трудом, выдавливая слова из себя. — Да, — ответил Фаенон, — Они способные, но еще не развили свой дар. — Тогда… прости, — прошептала Оракул, ее голос исчезал в тишине дома, — что я не могу их дать… Сейчас не могу… Возможно, если я посплю, то… то наберусь сил и посмотрю… — Не утруждайся, — правитель Эйдеса заботливо гладил ее по волосам, наблюдая за тем, как женщина медленно засыпает, совсем истратив свои силы. Фаенон не мог оставить старую лачугу Оракула. Женщина, чья жизнь угасала, как свеча на ветру, была ему небезразлична. День за днем он заботливо умывал ее, кормил, пытаясь вернуть ей силы, но недуг не отступал. Недели пролетали незаметно, а Оракул все так же едва держалась на грани жизни и смерти. В тот роковой день Фаенон отправился к реке за водой для приготовления рагу. Утром ему удалось поймать жирного кролика. Он решил сварить для Оракула нежный мясной бульон, а себе оставить тушеное мясо. В этих отдаленных краях он впервые готовил для кого-то другого. Оракул не жаловалась, но и ела неохотно. Фаенон списывал это на болезнь, хотя, если быть честным, его кулинарные способности оставляли желать лучшего. Вернувшись в дом, Фаенон замер от удивления. Оракул растапливала печь, выглядя совершенно здоровой. Она тихонько напевала себе под нос, не заметив его возвращения. — Ты встала, — пробормотал Фаенон, роняя ведро с водой, которая тут же расплескалась. — Да, и мы оба знаем, что это значит, — обернулась она, грустно улыбнувшись. — У нас мало времени, Спаситель… Я где-то припрятала императорское вино, самое время его прикончить… — За печью, — спокойно ответил Фаенон. — Неужели ты… — Да, это последняя агония, — усмехнулась Оракул, доставая покрытую пылью бутыль. — Как только у меня кончатся силы… Уходи. Я не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. — Кто предаст твое тело огню? — он сел за стол, вытянув руки перед собой, принимая пыльную бутыль. — Я давно уже не пью… — Глупый, это для меня, — она рассмеялась, доставая глиняную чашу, и тут же забрала бутыль обратно. — Вместо того, чтобы переживать за мое бренное тело, ты бы лучше начал искать ответы на свои вопросы. — Пророчество… — Да, я его прекрасно помню, — Оракул налила вина в чашу и залпом осушила ее. — Но сейчас я не вижу меча над твоей головой. — Но я жив. Неужели разрыв нити судьбы и правда спас меня? — Ах, люди! Вы всегда воспринимаете слова буквально! Я же говорила тебе, что Император падет от принца Кремноса, а не умрет… — Что ты хочешь сказать? — То, что ты давно уже не чувствуешь себя Императором, Спаситель! Давно ли ты носил свой лавр? Давно ли вспоминал о своей Империи? Ах, а на арене… На кровавом песке разве ты не пал, как Император в глазах своего народа, когда цеплялся за жизнь принца вражеской страны? Я вижу… — Но я тогда чуть не умер! — Фаенон почти кричал. — И если бы не вмешательство третьих лиц, то этой сцены ты никогда бы не увидела! Не морочь мне голову! — Глупый, судьба изменчива, но все, что я вижу в твоих глазах сейчас — я видела и шестнадцать лет назад… Кроме одной детали. Хм… — О чем ты? — Я о своей дочери! Прекрасная дева Янусополиса и правда провела ритуал для разрыва нити судьбы. Как же вы оба остались живы от такого богоподобного вмешательства? — она схватила Фаенона за лицо и приблизила к себе, чтобы заглянуть в его голубые глаза. — Он чуть не умер, побывав во тьме… А ты едва не обезумел, но я чувствую, что его тьма всегда с тобой… — Именно поэтому я не дослушал тебя в прошлый раз, — злобно усмехнулся правитель Эйдеса. — Ты можешь говорить так, чтобы простой народ понимал твои великие видения? — А ведь все из-за того, что вы оба не хотели разрыва связи. Он обменял твою кровь с кровью своего врага, разделив ваши судьбы, но ваши души все еще связаны… Покинь он тебя, и ты никогда больше не пересечешься с ним. И наоборот… Судьба будет отводить вас друг от друга, но не души! Забавно, я впервые вижу такую крепкую связь, хотя нет, любовь. Это любовь! Фаенон отшатнулся, словно от удара. Любовь? Он, правитель Эйдеса, который привык к власти и подчинению, к холодной логике войны и стратегии, услышал такую простую истину, да еще и от умирающей женщины, чьи слова казались одновременно пророческими и безумными. Он посмотрел на свои руки, в которых еще недавно держал ведро с водой. Его жизнь, казалось, была выстроена из камня и стали, но сейчас эти слова Оракула проникали сквозь броню, как острые иглы. Фаенон думал, что любовь была его выбором, а теперь, соединив воедино все слова провидицы, он понял, что это еще одна шутка судьбы. Он любил бы Мидеймоса в любом случае. Бесповоротно. Безумно. Не важно, как они бы встретились… — Оракул… — начал он, но она вновь прервала его, закрыв глаза и сильнее сжав его лицо в своих сухих ладонях. — Тс-с, помолчи! — ее голос стал еще тише, почти шепотом. — Я отвечу на твой последний вопрос… Только… Если хочешь находиться рядом с ним, то не быть… — Не быть чему? — Фаенон почувствовал, как его собственное дыхание стало прерывистым. Он не мог понять, куда ведут ее слова, но чувствовал, что они касаются самой сути всего, ради чего он еще был жив. — Не быть тебе Императором, Спаситель! — она резко отпустила руки и распахнула глаза. По щекам тут же потекли слезы, но в них не было ни боли, ни печали, лишь странное, почти просветленное спокойствие. — У вас сложная ситуация, которую я не могу назвать судьбой. И быть, и не быть… Фаенон смотрел на нее, пытаясь осмыслить ее последние слова. Император? Он давно уже не чувствовал себя таковым. Его империя, его власть, его венец — все это казалось далеким эхом прошлого. Он был здесь, в этой лачуге, ухаживая за умирающей женщиной, и единственное, что его волновало, это жизнь Мидеймоса. — Но как же тогда… — он хотел спросить о том, как ему поступить. Но слова застряли в горле. Он видел, как жизнь покидает Оракула, как ее дыхание становится все более поверхностным. Она отдала ему все, что могла, последние крупицы своего знания, свои последние силы. — Не думай о том, что было, Спаситель, — прошептала она, ее голос почти растворялся в тишине. — Думай о том, что будет. И помни… его тьма всегда с тобой и сводит тебя с ума, когда… когда ты далеко… Она закрыла глаза, и ее рука, еще недавно державшая его лицо, безвольно упала на стол. Фаенон остался один в тишине лачуги, с недопитым вином и невысказанными вопросами. Когда последние отзвуки ее жизни угасли, он поднялся. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Он вышел из лачуги, оставив позади тишину и воспоминания. Его конь смиренно ждал его. Впереди был долгий путь обратно, но теперь Фаенон знал, куда он идет и зачем. *** — Кто ты? — спросил он, настороженно вглядываясь в незнакомца. — Ты просил подать стефани, — раздался знакомый голос, полный иронии. Мидей, не веря своим ушам, вскочил с трона и прищурился, пытаясь разглядеть лицо гостя, который с вальяжной походкой приближался к ним. Мидей замер, сердце его забилось быстрее, когда он узнал этот голос. — Сегодня прекрасный день, не так ли? — он стремительно приблизился к подножию трона и поднял над головой Мидеймоса венец. — Ранним утром до меня дошла весть о твоей победе, Мидей, и я решил действовать. По традициям своей Империи я попросил ауспиции составить мне компанию в жертвоприношении свиньи. Что ж, для подобного обряда нужна пара, но чего только не прощается небесами, если показать полный мешок золота… — Ты срываешь коронацию! — попытался заткнуть гостя Кратер, но принц Кремноса тут же поднял руку, призывая к тишине. Ему было интересно, что расскажет будущий мертвец. После его пропажи Мидеймос места себе не находил, а он оказывается проводил ритуалы небу. — Кратер, давно ли ты ослеп? — расхохотался мужчина и обернулся к собравшимся гостям. — Ваш будущий Император разве одет для принятия венца? Посмотрите внимательно! Может быть, это традиционная одежда для бракосочетания? — Что? — глупый вопрос Кратера тут же заставил толпу гостей оживиться и зашептаться, пытаясь понять, что происходит. — Я продолжу, пока вы соображаете, — руки Фаенона все же отпустили лавровый венец на голову Мидеймоса, а улыбка на его губах стала еще шире. — Тебе идет, — шепотом подметил мужчина и коснулся пальцами алых прядей у лица, чуть запутываясь в них. — Может все-таки объяснишь, что все это значит? — едва сдерживая желание накинуться с кулаками на правителя Эйдеса, прорычал Мидей и неосознанно поднял руку, чтобы коснуться прохладной ладони Фаенона, что так и осталась у его лица. — Да, я отвлекся! Так вот, я своими руками вскрыл свинью и показал внутренности уважаемому ауспиции, на что тот чуть ли не расплакался от того, какой чудесный брак меня ждет… Как я мог не поверить ему? Пришлось разбрасываться золотом, чтобы организовать обряд сегодня. Я даже учел ваши традиции, Кремносцы! — Ты в своем уме, какой брак? Вы оба мужчины! — заорал Кратер, размахивая руками. — Я все же предлагаю тебе открыть глаза, многоуважаемый регент! Сегодня я в роли невесты, даже венок сам сплел. Нравится? — Мы можем поговорить наедине? — спокойно спросил Мидеймос, отпуская ладонь Фаенона. — Только после того, как ты поднимешь покрывало и откроешь мое лицо, — его тон разительно менялся, когда он обращался к принцу Кремноса. Голос становился нежным и тихим, в отличие от того, как он громко и невежественно высмеивал Кратера. — Хорошо, — его вспотевшие ладони коснулись краев желто-алого покрывала и откинули плотную ткань, открывая взору довольное лицо Фаенона, который этого только и ждал. — Он принял его! — воскликнул кто-то из толпы и хаотичный галдеж вновь заполнил тронный зал. — Ты правда не знал, что значит открыть лицо невесты, да, Мидеймос? — расхохотался правитель Эйдеса и едва успел увернуться от кулака, что целился ему в нос. — Не при людях же, мой будущий муж! — Зачем, Фаенон? — вымученно спросил принц, сам не понимая, о чем именно спрашивал. — Затем, что без тебя я схожу с ума? Или, может быть, затем, что это чертово предсказание шутка судьбы? Я хочу взять тебя в мужья, Мидеймос Валент первый, и ничто, а уж тем более, никто мне не помешает! Мой венец Императора Эйдеса сейчас на твоей голове, и в качестве приданного я отдаю тебе свою Империю. Хочешь сдай ее Охеме, хочешь прими в дар… Я столько трудился над миром, что имею право подарить его тебе! Мидеймос, сжатый в тисках внезапности и собственных противоречивых чувств, отшатнулся. Кулак, занесенный для ответа на оскорбительный смех Фаенона, повис в воздухе, так и не долетев до цели. Его непроницаемое лицо теперь выражало смятение, смешанное с удивлением и чем-то еще, что он сам пока не мог определить. Шум в зале стих, затаившись в ожидании ответа принца. Даже Фаенон, обычно кипящий энергией и самолюбованием, замер, внимательно наблюдая за реакцией своего будущего супруга. Желто-алое покрывало, упавшее на пол, словно раскинувшийся огненный цветок, резко контрастировало с белым нарядом Мидеймоса и из далека казалось, что он стоит на огне рядом с самим правителем Тартара, что ждал его ответа. Он не ожидал такого поворота событий. Принц Кремноса всегда считал себя человеком долга, преданным своему народу, но брак — был понятием, которое он не то, что откладывал на потом, а вовсе игнорировал. А сейчас Фаенон предлагал ему всю империю, весь ее вес и ответственность. Мидеймос оглядел зал, его взгляд скользил по лицам придворных, застывших в молчаливом ожидании. В их глазах он читал и восхищение смелостью Фаенона, и недоумение, и даже… зависть. Он понимал, что его молчание тянется слишком долго, что напряжение в зале становится невыносимым. — Фаенон, — начал он, голос его звучал тихо, но отчетливо, прорезая напряженную тишину. — Твоя щедрость… она поражает. Я — воин, защитник, но не правитель. Даже Кремнос непосильная для меня ноша… Фаенон, казалось, совсем не удивился такому ответу. Его лицо, излучавшее минуту назад триумф, снова стало серьезным, сосредоточенным. — Мидеймос, — медленно произнес он, приблизившись к принцу. — Я предлагаю тебе, в первую очередь, себя, а с Эйдесом мы потом разберемся… Я управлял этой Империей годами, видел ее слабости и ее силу. Но твое появление в моей жизни освободило меня от клети правления… Он протянул Мидею руку, его взгляд был настойчив, но без принуждения. В нем была просьба, а не приказ. Мидеймос долго смотрел на протянутую руку, на лицо Фаенона, в глубине которого он увидел не имперское величие, а неожиданную для всех раненую душу. — Я люблю тебя, Фаенон, — в тишине зала раздался тихий вздох, затем еще один, и Мидеймос положил свою руку в руку Фаенона. В его глазах отразилось решение, которое он эгоистично принял, наплевав на все свои сомнения и осуждения других. Мидей почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи и шею все эти недели, наконец-то отступает. Он сжал пальцы Фаенона в ответ, чувствуя, как биение его сердца отзывается в собственной груди. Воздух в зале, до этого густой от невысказанных слов и ожиданий, словно освежился, стал чище. Фаенон, словно почувствовав перемену в настроении Мидеймоса, слегка сжал его руку, а затем, нежно, почти трепетно, притянул принца к себе. Их лица оказались совсем близко, и кремносец увидел в глазах бывшего правителя Эйдеса облегчение и почти детский восторг. Впервые за долгое время он увидел Фаенона и не знал, куда деть все те слова, что, то и дело повторял в своей голове. Губы мужчины, облаченного в наряд невесты, коснулись лба Мидея — легкое, почти невесомое прикосновение, полное нежности и уважения. Это не было поцелуем страсти, это был знак доверия, молчаливое прошение о любви. Мидеймос, в свою очередь, прижался лбом к Фаенону, испытывая чувство спокойствия и защищенности, которого он так долго искал. После долгой паузы, наполненной нежными чувствами, Фаенон отстранился, его глаза сияли скрытой улыбкой. Он осторожно, будто боясь напугать, провел пальцем по щеке Мидеймоса, задерживаясь на нежной коже. — Я люблю тебя, но, кажется, наша свадьба прервала твою коронацию, — он искренне рассмеялся и обернулся на Кратера, который молчаливо стоял в стороне, будто вовсе не понимал, где он оказался. Регент лишь устало махнул рукой и отошел от трона, оставляя влюбленных наедине посреди толпы подданных Кремноса. — Если я буду Императором, то кем будешь ты? — вдруг удивленно спросил Мидей, вглядываясь в родное лицо. — Я буду твоей Императрицей, — спокойствию Фаенона можно было позавидовать. Казалось, он давно смирился с непринятием своей роли в глазах простых жителей, поэтому даже не скосил глаза, когда услышал осуждающие возгласы. — А теперь без предисловий объявляю нас мужем и женой, и заодно короную твою военную задницу, присваивая тебе титул Императора Эйдеса и Кремноса? — Когда-то Эйдес и Кремнос были одной Империей, но много лет назад стали врагами и с тех пор у правителей рождались только дочери, которые наследовали престол… — Ты ведешь к тому, что стоило попытаться родить двух сыновей, чтобы объединить Империю чуть раньше? — Фаенон не сдержался и притянул Мидея ближе, чтобы их наконец губы встретились. В этом поцелуе чувствовалась и нежность, и страсть, и та самая решимость, с которой Фаенон только что объявил их мужем и женой. Мидеймос ответил с жадностью, словно утоляя многолетнюю жажду, обвивая руками шею Фаенона, и углубил поцелуй, позволяя себе полностью раствориться в этом моменте, забыв о негодующей толпе и треклятом троне. Сейчас существовали только они двое, связанные неразрывными узами любви и долга.