Синтропия

Юудай Хайба не выглядит как бандит. Он даже не слишком похож на бизнесмена: ни строгого костюма, ни зажима для галстука, ни ручки за тридцать тысяч иен в кармане. Он, седой и лысеющий, сидит в своём кресле, как дедушка, всё ещё привыкающий быть дедушкой: в меру расслабленный, но не до конца смирившийся с долгожданной пенсией мужчина, решивший нянчить внуков и учить их собирать модели самолётов. На нём шерстяной жилет, ткань которого складками собирается на впалой грудной клетке и натягивается на сытом животе. Очки для чтения висят на простой, без изысков, цепочке. Щёки начинают обвисать, но пока что не слишком портят красивое некогда лицо. Куроо разговаривает с ним с лёгкой улыбкой, и Юудай посмеивается над его шутками, кряхтит довольно. Когда он спрашивает Тецуро, зачем он здесь, с ними, Куроо говорит, что хочет отомстить. Этот язык понятен Хайбе, и он пожимает его руку. «Враг моего врага, м? — хмыкает он. — Скоро ты получишь своё, сынок. Что будешь делать дальше?» Куроо отвечает честно: понятия он не имеет. Может, останется, может, уедет. Юудай, сложив руки на животе, задумчиво кивает, а потом, сощурившись от хитрой улыбки — не лис, забравшийся в курятник, но старый фермер, смешливо ворчащий на драчливых петухов, — намекает, что Алисе уже пора и мужа искать… Куроо отмахивается, отшучивается: «Найдёт кого получше, Хайба-сан». «Но-но, не принижай себя, Тецуро. Ты способный юноша, решительный. Помог бы ей». Куроо обещает быть полезным, прощается. Идёт в кабинет Алисы — «Видишь, ты уже у неё на побегушках… Под каблуком, ха! Женщины…» — и забирает тонкий ноутбук со стола. Этого хватит. Прощальный подарок Корпусу — и всё закончится. Он оставляет его в камере хранения на вокзале — Яку заберёт позже. Едет на склад. Настроение… Его настроение сложно оценить, невозможно взвесить. Оно лёгкое, как дыхание, затаённое перед поцелуем. Пауза перед титрами: лента ещё не кончилась, но всё уже случилось. И он сидит в пустом зале — предпремьерный показ, особый доступ — и знает, что не услышит ни оваций, ни критики. Это будет потом, а пока здесь только он. Режиссёр и продюсер. И он сделал это. Как бы то ни было, он это уже сделал. Сегодня, совсем скоро — пока сосчитаешь минуты, половина из них успеет пройти, до того их мало — он заберёт Кенму. Тот, конечно, захочет сразу поехать домой, и Куроо, пожалуй, поиграет в водителя и отвезёт его из пункта А в пункт Б, заработает свои пять звёзд за отменный сервис. Но по пути на склад он позволяет себе притвориться, что между А и Б есть ещё одна буква. Она нечитаемая, непроизносимая, поэтому её и не пишут, о ней не говорят, но Куроо забавы ради даёт ей имя А-с-половиной, А-с-хвостиком. А-с-прицепом, и они заберутся в этот прицеп, как сендайские фермеры начала двадцатого века. Рисовые поля кругом, залитые водой и светом. Быки мычат, гонимые барышниками, упрямятся: их освободили от плуга, и им слишком свободно и страшно от этой свободы. Их ведут на скотобойню, и они чуют это, но всё же идут. Гнутое дышло постукивает в такт колёсам, они подскакивают на кочках. От деревянного днища прицепа пахнет полусгнившим сеном, но когда они проезжают мимо вишнёвых садов, резкая сладость цветочного аромата перебивает всё остальное. И на Куроо непременно соломенная шляпа, и он говорит, что, пожалуй, они будут выращивать красный ямс. Они купят поле — небольшой участок плодородной земли, засадят его: сейчас как раз самое время. У них не будет денег, но будет ямс. Много ямса. Килограммы, тонны… На столе каждое утро будет яичница с жареным ямсом — их ямсовые куры будут нести ямсовые яйца. Обед — ямсовый суп с ямсовым пюре. Ужин — тоже ямс, тушёный, или копчёный, или во фритюре, или в кляре, фаршированный ямсом ямс. Они замаринуют на зиму тысячу банок пряного ямса, тысячу — сладкого. Сварят ямсовое варенье, будут макать в него засушенные ямсовые ломтики. Ямсовые коровы будут давать ямсовое молоко, и они будут заливать им ямсовые хлопья. На девяносто девять процентов их тела будут состоять из ямса и лишь на один процент — из всякого мусора, неважного и пустого. «А, эти ямсовые полудурки…» — так о них будут говорить во всех окрестных фермах, так их будут знать на рынках и в портах. Почему ямс?.. Куроо не знает. Он ему даже не нравится. А может, именно поэтому и ямс. Простой и дешёвый, убогий даже. И он всё равно готов посвятить ему жизнь, и эта была бы хорошая жизнь, правда же, очень славная. Ямс можно заменить бататом, или редькой, или пастернаком. Спаржей, фасолью, цветной капустой — без разницы. В данном уравнении ямс — это икс. Неизвестное и легко заменимое на любую букву от А до Б. В данном уравнении важно другое. Куроо припарковывается у самых дверей склада, на случай если придётся бежать, спешить. Грузовой лифт неохотно спускает его вниз. Странно, что он вообще тронулся с места, когда Куроо ничего не весит. Его почти не существует даже, он уже наполовину в пищевой цепочке жуков-могильщиков, наполовину — в журналах археологов. Он, пожалуй, немного волнуется, но волны в нём не шквальные, а звуковые. Без резонанса они не создают колебаний и незаметны человеческому слуху. Он дерево, беззвучно упавшее в лесу, потому что нет свидетелей его падения. А если дерево падает без звука, то оно, возможно, и вовсе не упало. Оно, возможно, никогда ещё так крепко в земле корнями не держалось. Двери лифта открываются, и в лоб Куроо направляется пистолет. — И я рад тебя видеть, — хмыкает он, не сводя взгляда с лица Алисы. Оно сейчас куда опаснее и дула, и курка, и пули в обойме. — Заткнись, — говорит она. Не сплёвывает, не огрызается. Спокойно так говорит, собранно. — Я бы с радостью, вот только это вряд ли поспособствует плодотворной… — Заткнись, — повторяет Алиса, отходя на шаг. В спину упирается ещё один ствол — Лев толкает его под лопатки вперёд, к контейнеру. Куроо склоняет голову набок, криво улыбаясь. Они знают. Едва ли это совпадение: то, что он рассказал Кенме о себе всего пару часов назад. Нет, совпадения такого рода случаются лишь в масштабах космоса и заканчиваются бесконечным расширением вселенной. Таким совпадениям не место за паузой перед титрами, если только режиссёр не подписал контракт на сиквел. А Куроо не собирался подписывать ничего, кроме заявления об уходе. Что ж. Ладно. Ему надо подумать. До контейнера шагов пятьдесят, сорок девять, сорок восемь… Почти зелёная миля, но, чем бы она ни кончалась, Куроо предпочёл бы этому электрический стул. Пункт А, пункт Б, рисовые поля между ними, гектары ямса… Кенма рассказал им. Ни «почему», ни «зачем» в данном случае не котируются, другой вопрос нужен, что-то вроде… «Как?» При каких обстоятельствах? Что они сделали с ним? Его не было пару часов, и Куроо прекрасно знает, как много можно успеть за это время. Что можно сломать, что раздробить, что вывернуть — этот урок он выучил, даже в музее побывал. Думай, думай… Алиса поняла, что разбитого носа недостаточно для внушительного зрелища, но достаточно для компромата? Что в разбитом носе в их ситуации столько же нежности, сколько в объятиях? Что прийти и увидеть его равносильно тому, как если бы она застукала их за поцелуем? Да, она могла это понять. И он мог. Никчёмный, жалкий трус. Пожалел себя, не выполнил даже минимума… Нет, назад, это тупик — осталось девятнадцать шагов, восемнадцать… Он жив? Они не стали бы убивать его, если только… — Козуме-сан согласилась на условия? — спрашивает Куроо. «Нет». Скажи «Нет». Скажи, что она упряма и жестока, что ей придётся поплатиться за это. При переводе всё потеряется, от короткого слова останутся ошмётки, но скажи «Нет», чтобы можно было эти ошмётки собрать, сшить воедино. Скажи «Нет», Алиса, и всё переломанное срастётся, всё пролитое вернётся под капельницей, всё заживёт, затянется шрамами. Скажи, что он жив. Ничего другого, никогда больше он не попросит. Ни прицепа, ни ямса, ни ментоловых объятий на расстоянии. — Да. Несколько секунд, пока Лев открывает тяжёлую дверь консервной банки, опустив пистолет… Несколько секунд, пока на него направлен только ствол Алисы, и его можно выбить, уйти от него, поднырнуть и оглушить. Куроо тратит их на другое. Он должен увидеть. Лев толкает его в темноту, закрывает за ним дверь — всё размыто, всё неважно, всё… — Кенма. Он сидит, привязанный к стулу, тихо сидит, неподвижно. Голова опущена, волосы свисают, закрывая лицо. — Кенма. Куроо сглатывает пустоту, в нём нет воды больше, его тело высушено до хруста. Автоклав. Он заперт в автоклаве. Кенма не отвечает, но его молчание бьётся пульсом, бьётся маячком, сигналом с далёкой занебесной станции. Он жив, он жив, он жив, но он в тысяче световых лет от дома, и Куроо падает у его колен — они целы. Взгляд беспорядочно мечется по рёбрам — вздымаются, опадают. Руки связаны за спиной, но подрагивают в болезненном напряжении. — Кенма?.. — теперь, когда ответ не так страшен, его голос осмеливается на вопрос. Кенма не поднимает головы, но ему и не нужно, Куроо у его ног, брошен милостыней, брошен на его милость. Его лицо в порядке. Нос чуть опух, синяки под глазами, подбородок в засохшей крови, но таким он его и оставил. Тогда… Что случилось? Чем они угрожали ему? Тецуро ищет его взгляд, готовый простить его по первому же требованию. «Да забей, разберёмся», — уже созрело на его губах. «Ты меня сдал, я тебя отдал, мы квиты, статус-кво восстановлен, забудем». Следующая остановка: пункт А-с-прицепом. Следующая остановка: сердца. Кенма поднимает ресницы — они не вздрагивают. И взгляд его твёрд, не колеблется прицелом. Куроо отшатывается от него, замирает. Что-то поменялось. Что-то страшно, безвозвратно кончилось. Тецуро вглядывается в его зрачки — в темноте, нарушенной лишь швами света у двери, они заполняют его радужку, не растекаясь. Застыли уже. Древние раны, не срастающиеся, не заживающие проруби в засыпанной солью земле: она не даст плодов, она не позволит вспахать себя, она мертва искоренело, изнаночно — смертью наружу. Её не засеять, с неё не пожать, она бесцельна, беспощадна, безъямсова. С нарастающим ужасом Куроо понимает, что Кенма его уже даже не ненавидит. Ни ярости, ни страха, ни безысходности в его взгляде. Его нет. Его просто нет. Дерево, упавшее в лесу без свидетелей. Куроо Тецуро не существует, пока Кенма его не видит. Пока Кенма смотрит на него и ничего, абсолютно ничего в нём не находит. — Что? — выдавливает из себя Тецуро. Что поменялось? Где болит? В чём причина поломки? Дай хоть что-то, не молчи, подскажи немного, помоги чуть-чуть… — Твоя мать согласилась на сделку? Это неважно, — говорит он. Заставляет себя, подталкивает, давай, производи звуки, ощупывай кирпичные стены: где брешь? Куда надавить? — Она умная женщина, не даст себя в обиду. Заляжет на дне пока, а я… Я тебя вытащу. Я передал информацию Корпусу, с минуты на минуту сюда ворвётся спецназ, но мы улизнём под шумок, фокус с исчезновением, ловкие руки, м? У меня много тузов в рукавах, помнишь? — он пытается улыбнуться, но взгляд Кенмы не скашивается, как обычно, на его губы, брови не изламываются вместе с ними. — Хайбу посадят, твоя мать вернёт себе Некому к концу дня, авторитет восстановит к утру, ты же сам понимаешь, это дело пустячное… Ну или, знаешь, может, вы с ней уедете куда-нибудь подальше, в какую-нибудь Гватемалу, в Сингапур, на Карибские острова… Кенма молчит, не двигается. Куроо тянется к его лицу осторожно, готовясь укрощать, умолять — плевать вообще, но Кенма позволяет его ладони опуститься себе на щёку. Холодная. Всегда холодная, Куроо помнит её цвет в тепловизоре. Лучше бы он дёрнулся, ощетинился, рявкнул: «Не трогай». Не трогай — тронется ведь. Лёд тронется, двинется с перрона, наберёт скорость, целую горсть скорости — бросать воронью, пусть полакомятся чем-то кроме падали. Пусть забудут о посевах на полях, пока мы сооружаем пугало. Солома, солома, солома в его голове пахнет днищем прицепа, его пульс подскакивает на кочках, вверх-вниз, ни один детектор лжи не расшифрует его послания — это подпись внизу контракта, под диагнозом. У него есть справка о том, что он не справляется. Выписка о том, что он не выпишется. Белые стены, мягкие, ими обшита консервная банка-автоклав, обшита, как бархатом скамья для посетителей музея пыток. Для всех, кто устал от насилия, кому нужно присесть, прилечь, прикрыть глаза и раствориться в нежности — всего за четыре, может, пять жуко-часов, так работает серная кислота — и пусть себе работает, пусть… — Они мертвы. — Что? — Бокуто и Акааши. Ты убил их. Ладонь Куроо вздрагивает и падает с его щеки. Он прижимает её к себе — больше некуда деть. — Что? — повторяет он. — Этого не может быть. Кто тебе сказал? Кенма не отвечает. — Алиса? Она соврала. Просто хотела сломать тебя, это не… — Мать. Куроо встаёт. Пол под его ногами перестаёт быть железным, нагревается, плавится, сползает в подпространство. Бред. Это полный бред!.. Это… — Я не убивал их, — сквозь зубы цедит он, бьёт по жестянке, клятая консерва, здесь нет воздуха, они здесь задохнутся, им нужно выбраться, нужно… — Я вырубил Акааши, оставил у лодочной станции, вызвал скорую для Бокуто — она должна была успеть. Молчание. — Я не убивал их! — злится он. Боль вспыхивает в ладони, остывает, вспыхивает вновь. Он колотит в дверь, и толстый лист железа гулко прогибается, чтобы через секунду лопнуть звонким металлическим эхом, выгибаясь назад. — Твоя мать не… — стоп. Нет, нет, она же не могла?.. — Она убила их? За то, что ты… За то, что я… — Нет. Они были мертвы, когда их нашли. Гао Синьюэ связался с ней, подтвердил, — Кенма не говорит. Разговор — это другое, не про это. Это когда слова находят получателя, когда слова имеют вес и смысл. Голос Кенмы производит нечто совершенно иное. — Я их не убивал, — настаивает Куроо. Кенма не верит ему — ни одному его слову больше не поверит, да что там слову — звуку. От А до… Блять! Какого чёрта?! Этого не может быть, он не мог так облажаться, нет, этого не должно было случиться, не могло, просто не… — Я обещал тебе, — тихо говорит он. — Клянусь, я их не… Кенма не слушает. Заканчивать предложение незачем. Дереву можно не падать, если… Действительно: какая Кенме разница, убивал их Куроо или нет? Они мертвы — и это его вина, всецело, всеобъемлемо. Разница, всё дело в разнице, и если нет никого, кто смотрит и ищет взглядом отличия, их тоже нет. И вот этого… Этого Кенма ему уже не простит. Да к чёрту его, нахуй, он себя не простит. Он не переживёт этого. Не целиком, по крайней мере. И по частям тоже — нет. — Надо выбираться, — говорит Куроо. Об остальном он подумает позже. Когда у него будет на это время, когда у него будут на это мысли — всё время, все мысли этого мира — и только для него. Но сейчас надо вытащить Кенму из этого блядского автоклава. Он развязывает его руки, ноги, Кенма не двигается. Куроо тянет его вверх, пытается поставить на ноги — он падает обратно, пошатнувшись бездумно, оседает на стул. — Вставай, — говорит Тецуро. Снаружи слышатся выстрелы, топот, бросают приказы. — Вставай же, сейчас нас откроют, надо действовать быстро. Кенма! — Оставь, — его губы едва размыкаются, в голосе нет силы, но Куроо знает его немую азбуку наизусть. — Не оставлю. Вставай! Кенма не двигается. — Тебя посадят, и даже самые дорогие адвокаты Некомы не выбьют тебя. Он дёргает плечом. Ему плевать. Надо не так, надо иначе немного, надо… — Шок пройдёт, и ты захочешь убить меня, и, поверь, сделать это будет непросто, но из тюрьмы и вовсе невозможно. Так что поднимайся и готовься бежать. Кенма смотрит на него пустым взглядом, но встаёт. Отлично. Просто замечательно. И как раз вовремя: щёлкает засов, и Куроо проскальзывает в появившуюся щель, наваливается плечом на тяжёлый спецназовский щит, коленом сбивая прицел вверх, чтоб не думал пальнуть, если Кенма решит резко стартануть. Но Кенма выходит медленно, еле переставляя затёкшие ноги. — Спецагент Куроо Тецуро, РКН, — чеканит Куроо, встречаясь с сосредоточенным взглядом под пуленепробиваемым забралом. — Мой объект, — он кивает на Кенму. — Сопровожу сам. Спецназовец не отзывается, не кивает даже, но и не заламывает ему руки. Куроо берёт Кенму за предплечье, тянет к лифту, и их окружают слаженным строем, хотя вокруг всё улеглось. Алисы и Льва не видно — или увели уже, или их тут не было. По крайней мере, тел нет. Двое их охранников: один мёртв, второй ранен, — лежат у лифта. Они обходят их, и Куроо поглядывает на Кенму, но тот, кажется, и вовсе не замечает ни тела, ни лужу крови под ним. Переставляет ноги — шаг за шагом, в глазах пусто. Наверху суетятся перепуганные грузчики. За дверями склада неестественно светло. Полдень, солнечный и тёплый, не вяжется с темнотой, которой они пропитались, пропахли, как землёй или дорогой. — Спецагент Яку Мориске, — слышит сбоку. Отлично. Хоть в чём-то повезло. Яку светит корочкой, отчитывается о приказе сверху. — Я их забираю. Куроо тянет Кенму к машине напарника, но садиться внутрь не спешит. — Ты как? — коротко интересуется Яку. Хмуро сплёвывает заботу, будто она горчит на языке. — Закурить хочешь? И даже сигареты его притащил, надо же. Новенькая пачка ментоловых «Хоуп». К горлу подкатывает тошнота, и Куроо дёргает головой. — Я на своей поеду, — говорит он, кивая на машину. Яку недоверчиво окидывает его взглядом, будто прикидывая, можно ли доверить его ногам сейчас педали, а рукам — руль. — Неохота возвращаться потом, — поясняет Куроо. Надо бы выдавить из себя улыбку или шутку, но не давится, забилось. — И его привезу, — он дёргает Кенму на себя — и тот послушно делает шаг вперёд. Непрочный, разболтанный шаг. Приступ?.. Нет вроде… Шок. — Ну уж нет, он поедет со мной, — фыркает Яку. Не доверяет, значит. Оно и понятно — Куроо бы тоже не стал. — Ладно, — спорить бесполезно. Тецуро заталкивает Кенму на заднее сиденье — легко, слишком легко, без сопротивления, — сам садится на переднее. Машина заведена, тарахтит тихонько, и Яку трогается. Они молчат первые несколько километров, и Куроо ждёт, игнорируя угрюмые взгляды напарника. — Останови, — просит он, поправляя ремень, будто он жмёт, давит — не вдохнуть. Глаза прикрывает страдальчески, сглатывает тяжело. — Херово. — Блять, не заблюй мне салон только, — рычит Яку, выворачивая руль и паркуясь на обочине. Он отстёгивается, перевешивается через застывшего Куроо, чтобы открыть ему дверь — и Тецуро коротким точным движением ударяет его по затылку, встречая лицо коленом. Яку обмирает, сползает бессознательным грузом. Куроо морщится от укола вины, но что ему этот укол, когда под рёбрами и так ножей, как в кухонной подставке. Нашпигован он ими знатно. Он вытаскивает Яку из машины, оставляет лежать на обочине — нестрашно, очнётся скоро. Голова поболит день-другой. Переживёт. Тецуро пересаживается за руль, смотрит в зеркало заднего вида. Кенма сидит молча, глядит в окно так, будто окна там никакого нет. Куроо газует, направляя машину в город. Надо будет поменять её, забрать кое-какие вещи из хранилища, сваливать, сваливать как можно дальше… Одному бы, если по-хорошему. Но по-хорошему — это не про него, не сегодня. Он сделал это. Хайбу посадят. Цель, которая вела его все эти годы, достигнута. Он свободен. Дед, счастлив ты там, а? Мам, Кохэко, вы слышите? Он сделал это. Всё кончено. Он потратил на это не жизнь даже, нет, все девять. У него ничего не осталось в запасе, ничего нет за пазухой. И он… ничего не чувствует. Ни торжества, ни облегчения, ни разочарования даже от того, что ни первого, ни другого нет. Ничего. Надо искать новый смысл, но что делать, если уже нашёл? Если он сидит за спиной, не движется, не смотрит. Если он тихо-тихо, как мышонок, хороший мальчик, послушный мальчик, сидит на заднем сидении. Если он никогда не найдёт его в ответ. Да. Проебал ты всё, Тецуро, очень грамотно. Вот и езжай теперь, не останавливайся. Из пункта А в пункт Б-без-прицепа, Б-без-половинки. Езжай, езжай, езжай… И не дай бог тебе куда-нибудь приехать.