Синтропия

К утру следующего дня они добираются до Шанхая. Население: двадцать шесть миллионов, но это лишь зарегистрированные жители, с приезжими будет все сорок. Куроо прокладывает маршрут в объезд, избегая кишащего людьми мегаполиса. В Сучжоу он снова меняет машину — осторожность в таком деле не бывает лишней, — и на этот раз выбирает внедорожник. Потёртый временем джип с ржавой решёткой между округлёнными, вечно удивлёнными, отупелыми глазами-фарами. Он набивает багажник вещами: одна-единственная сумка из Токио со всем незаконным и подозрительным, остальное — взятые на рынке за наличку вещи, продукты на неделю, портативная плита, небольшой генератор, кастрюля, пластиковые тарелки… — Заночуем в Нанкине, — говорит Куроо, садясь за руль. В каком-нибудь убогом придорожном мотеле, где не спрашивают документы и принимают бумажные деньги. Кенма не кивает в смиренном согласии, не морщится от перспективы провести ночь на клопливых матрасах, заправленных простынями в катышках, на которых проталинами виднеются следы отбеливателя — то ли кровь вымывали, то ли сперму. Кенма просто не реагирует. Так же, как он не реагировал, когда Куроо затащил его на рыбацкую лодку — ей было лет пятьдесят, не меньше, и она ворчливым скрежетом, как предающаяся воспоминаниям старуха, всю дорогу рассказывала им о контрабандистах, что возили сакэ и папиросы в её тайных закромах, — а может, и о другом, Куроо не дотянул бы по лодочному языку и на В1. Точно так же Кенма не реагировал на лапшу в картонном стакане, которую Куроо впихнул ему в руки: поел бы хоть что-то, а. Вот и теперь он молча смотрит в окно на лохматые холмы, на грязные каналы, в которых, высоко закатав штаны, что-то ловят дети, на хлипкие домики, неряшливо наросшие друг на друга. Тецуро не уверен, замечает ли он их или мыслями всё ещё законсервирован на складе в Токио. Он не двигается без необходимости, не отзывается, не отвечает. Куроо хочется думать, что так он просто наказывает его, Тецуро. Что эту игру в молчанку он подсмотрел в музее пыток и… Мысли об этом облепляют его жаром, мгновенно стынущим на коже, как пот, и сменяются ознобом. Он держал его в руках. Там, на обтянутой бархатом скамье, Кенма впервые принадлежал только ему, Куроо, а не человеку, в кожу которого он влезал каждое утро перед их встречей. Стоял перед зеркалом, разглаживал складки. Шовчик к шовчику, грим и ухмылки. Нет, неправильно было бы сказать, что человек этот не был Куроо Тецуро — был, конечно же, просто иначе. Он был мальчиком, которого не запирали в кухонном шкафу, и потому он не знал, что такое тесные стены и давящий потолок. Он вообще никаких стен и потолков не знал, не знал даже пола — не встречались они, он парил над землёй, летал. Этот человек, живущий в нём, но никогда не существовавший, не поместился бы ни в одном ящике: до того он был большим, необъятным. Куроо дал ему свободу, и он устремился бродячим ветром по ущелью, жил с волками и выл по-волчьи, взмывал над дикими джунглями, игриво касаясь шелестящих крон, плутал в ущельях, неуловимый, безграничный. Куроо нужно было, чтобы Кенма в него влюбился, в этого человека. Так, как не смог бы влюбиться в Куроо Тецуро, заклинателя принтеров и заговорщика ксероксов, как никогда не влюбился бы в Куроо Тецуро, бережно откладывающего целлофан от сигаретной пачки, чтобы позже кинуть его в урну для пластика. В Куроо Тецуро, сшивающего папки под аудиокнигу о переломных моментах индустриализации и находящего в этом особое медитативное умиротворение. Нет, Кенме нужен был другой Тецуро: дразнящий, стихийный, таинственный. Не Куроо Тецуро, состоящий из верных ответов («Я готов! Вызовите меня!»), а Куроо Тецуро, к которому обращён каждый вопрос — поставлен перед ним кривым зеркалом, отражающим не правду, но карикатуру на неё. Ярмарочный шатёр и горсть мелочи за билет. Утром вернёшься, а аттракционы уже разобраны. На траве, вытоптанной там, где вчера был призовой тир, остались лишь следы колёс. Мы вернёмся к вам в следующем году. Или не к вам, или не мы, или не вернёмся. Радио молчит на языке китайских станций, и Куроо всё поглядывает на телефон: будет ли Кенма возражать, если он поставит фоном какую-нибудь книгу? Вряд ли он заметит, если честно. Решившись, Тецуро берёт с приборной панели мобильник, ищет в проводнике нужную папку: сейчас у него период биологии, самая заря, он успел прослушать только одну книгу, а потом отправился в Гонконг. — Выбери что-нибудь, — говорит он Кенме, бросая ему на колени телефон. Особых надежд он не питает, но вдруг всего на секунду Кенма обратит на него внимание, засвидетельствует факт его существования. Проходит минута, не меньше, прежде чем Кенма скашивает взгляд на телефон на своих коленях. Медленно так, как во сне. Экран уже успел заблокироваться, и Куроо называет пароль: — Один, четыре, два, восемь, пять, семь. Кенма не вводит его, не спрашивает, что он значит, так что Куроо, придерживая руль одной рукой, справляется сам. И с первым, и со вторым. — Это циклическое число. При его умножении на числа от одного до шести получается произведение, записанное теми же числами, переставленными в циклическом порядке. Как уроборос, пожирающий себя, знаешь… Забавно, что если умножить его на семь, получится девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять. Кенма молчит. — «Забавно только то, что ты считаешь это забавным», — говорит Тецуро. — Твоя реплика. Он снова отдаёт телефон Кенме. — Пролистай книги. Там есть «Тайная жизнь деревьев: как они чувствуют, как они общаются», есть ещё — о, эта тебе понравится, — «Политика у шимпанзе: власть и секс у приматов». Ещё там «Мозг зомби: научный подход к поведению ходячих мертвецов» и «Паразит — царь природы». Здесь ты должен пошутить про меня. Нет? Ладно, включаю «Деревья». Петер Вольлебен, немецкий натуралист и лесничий, голосом японского диктора, ненавидящего каждое решение в своей жизни, которое привело его к озвучиванию научпопа о деревьях, вместо того чтобы, скажем, получать скандальные секс-письма от фанаток героя аниме, которому он подарил свой голос, начинает рассказывать про пожилую даму, что приехала в Хеммель подыскать кривоватое деревце — место упокоения для себя и своего супруга. Кенма снова отворачивается к окну. Похоже, выбирает подходящее дерево для себя.

***

До Нанкина они доезжают к вечеру, и Куроо снимает для них номер в самой паскудной гостинице. Не в пригороде даже, а за ним, между посёлком с лошадиным названием и трассой. Хозяйка, щёлкающая семечки за прилавком, так удивляется гостям, что даже расплёскивает воду в тазике для ног. Покрякивая и обуваясь на ходу в затёртые вязаные тапочки, она жалуется на больную спину, и в её диалекте столько местных специй, что Куроо едва понимает щедро приправленные словечки. В кухне, огороженной бумажной перегородкой, пищит мультиварка. Пахнет вываренным в уксусе рисом, сычуаньским перцем, томатами и говядиной. Откуда-то доносится китайский шансон, насквозь пропитанный табачным дымом и перестуком игральных костей в стаканах. — У нас все комнаты свободны, все! Вам с видом, с балконом? Только на него нельзя выходить — развалится под ногами. И окна не открывайте! Две комнаты вам? Ужинать будете? Тридцать юаней возьму, не больше, рецепт мужа моего, он помер в прошлом году, все хвалили, когда он готовил! Две комнаты вам? Вы, городские, такого и не пробовали никогда! Мясо во рту тает — нежное, и рис тоже наш, местный. Две комнаты? — Одну. Спасибо, ужин возьмём, — говорит Куроо, и хозяйка начинает нахваливать его произношение на все лады, сына своего вспоминает вперемешку с инструкциями о том, как включать воду, чтобы не ошпариться. Она провожает их до комнаты, открывает дверь, гордо хвастаясь картинами на стенах: невестка рисовала, пока зрение не испортила — всё за компьютером своим, работает сейчас в Шанхае, в офисе, в большом городе, конечно, дорого жить, но и деньги там тоже водятся большие… Куроо слушает её вполуха, провожая взглядом Кенму, который, не раздеваясь, залезает на одну из кроватей, накрывается одеялом и замирает. Оставив вещи, он спускается с хозяйкой на кухню, забирает поднос с едой, узнав по пути о всех тяготах содержания гостиницы, о сыне, который мог бы и помочь бедной матери, да укатил в Шанхай, о том, что она совсем не против, что они японцы, хотя деда её обезглавили во время войны, да-да, прям в его доме, жена его вторая была оперной певицей — и её тоже обезглавили, изнасиловав то ли перед этим, то ли после. Куроо потерял нить повествования, думая о том, что зря он всё же оставил Кенму одного, выпустил из виду. Он поднимается обратно торопливо, и в его мыслях обезглавленные оперные певицы сходятся с немецкими старушками, ищущими деревья для упокоения. Они становятся друг напротив друга, а потом расходятся в разные стороны, как дуэлянтки, превращаются в концы некоего спектра, шкалы. Куроо не уверен, к какому концу сейчас ближе он, а может, и не к концу вовсе, а к началу. Руки заняты подносом, и он открывает дверь локтем, согнувшись над ручкой. Кенма всё ещё в кровати. Хорошо. — Поешь, — говорит Тецуро, опуская одну тарелку на хлипкий пластиковый столик у кровати. — Ты ничего не ел двое суток. Кенма не отвечает, даже глаз не открывает. Грязные волосы слипшимися прядями спадают на его лицо. Тишина. Заснул, что ли? Ладно. Пусть спит. Не спал он тоже давно. Поест, значит, утром. Куроо без особого аппетита набивает желудок, уходит в душ, оставляя дверь приоткрытой, чтобы услышать, если вдруг… что… Он чувствует себя Чжуан Чжоу, проснувшимся в горном монастыре и не знающим наверняка, кто он: Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Чжуан Чжоу. Ему хочется проснуться и хоть что-то понять. Но когда он всё же просыпается среди ночи — чуткий сон, поверхностный, нездоровый, — ничего яснее не становится. Кенмы нет на его кровати. Из ванной доносится шум воды. Куроо слушает его десять минут, двадцать. Ему совсем не нравится, что звучит он монотонно, без всплесков, означающих движение под струями воды. Или Кенма снова залип в одну точку, или… Нет, Тецуро проследил, чтобы в ванной не было ничего опасного. Там только раковина, душ, унитаз, зеркало… Зеркало. Он бы проснулся, если бы оно разбилось, ведь так? Куроо встаёт, дёргает ручку: заперто. Взломать не выйдет, замка нет, только задвижка с той стороны. Выбить? Или он реагирует слишком остро? Впрочем, он хоть как-то реагирует… — Кенма, — зовёт он. Достаточно громко, чтобы быть услышанным, но сдержанно, не позволяя панике просочиться сквозь горло. — Выходи. Ничего. А если у него случился приступ? Если он упал, разбив затылок о кафель? Если он лежит там уже двадцать минут и… Куроо отходит на шаг, бьёт ногой раз, другой — не поддаётся. Он отходит дальше и влетает в дверь плечом, боль встряхивает тело, но он забывает о ней, едва щеколда выламывается, оставляя на косяке рваную рану с торчащими щепками. Кенма сидит под душем, прижав колени к груди, опустив на них голову. — Блять, — выдыхает Тецуро с усталым облегчением, которое тут же вымораживает из его тела ледяная вода, когда он тянется, чтобы перекрыть кран. Она не просто прохладная — она студёная. На пару градусов ниже — и осыпалась бы на плечи Кенмы градом. Он вообще замечает это? Куроо вытаскивает его из душевой кабинки, и это слишком похоже на ночь в Южно-китайском море, на дорогу к берегу, дно лодки, где они лежали, прижавшись друг к другу, где он безуспешно пытался согреть его. Но сейчас Кенма не дрожит. Тело бледное, осунувшееся, губы синюшные — он окоченел настолько, что организм включил режим выживания, уже не тратит силы на дрожь. — Да бога ради… — бормочет Тецуро, волоча его в комнату, но поскальзываясь, падая с ним на пол. Он прижимает его к себе. Сгорбленной худой спиной к своей груди. Дышит медленно, сцепив зубы. Если бы пришлось ударить его сейчас, было бы легче. Жутко хочется что-то разъебать. Влепить ему затрещину, встряхнуть хорошенько: «Очнись! Что ты делаешь, а? Что ты, блять, творишь?!» Но вместо этого он лишь прижимает его голое тело сильнее, крепче. Дышит теплом в макушку, закрыв глаза. Футболка пропитывается холодной водой, которая медленно теплеет от его жара. Кенма начинает дрожать, но не вырывается, не двигается вообще. Надо заплатить хозяйке за сломанную дверь, думает Куроо. Надо уложить Кенму в кровать, завернуть в одеяло, накормить насильно, как одичавшее животное. Надо его разозлить, вывести хоть на какие-то эмоции, надо заставить его прочувствовать всё наконец. Надо дерево подыскать. Надо проснуться. — Хватит, слышишь?.. — выдыхает Куроо. Плечо ноет. Пол под щекой покрыт старым линолеумом, протёршимся, но чистым. Плинтусов нет, и между неровно обрезанным краем настила и стеной скопилась пыль. Между ней и ними слишком мало разницы — почти не отличишь. — Они мертвы, но ты жив. Вспомни об этом, ладно? Кенма в его объятиях, но его нет. Его нет здесь, в этой гостинице, в этой стране, в этом времени, и Куроо понятия не имеет, где его искать. Он встаёт, поднимая Кенму, перекладывая его на кровать, укрывая одеялом. Ложится в свою постель, пытаясь снова заснуть. Немного надеется, что проснётся в горном монастыре, проснётся Чжуан Чжоу, подумает: «Я Чжуан Чжоу, которому снилось, что он Куроо Тецуро, или я Куроо Тецуро, которому… Нет. Быть такого не может. Я бы так не проебался».

***

К следующему вечеру они доезжают до Сианя. Где-то в восьмидесяти километрах от них стоит Терракотовая армия, охраняет мавзолей императора. Стоит недвижно, нерушимо. Кенма мог бы встать среди каменных статуй и сойти за своего. Толпы отупелых туристов не заметили бы подмены, но какой-нибудь реставратор через годик-другой решил бы, что этой развалюхе не хватает лоска, затащил бы его в мастерскую и вернул бы товарный вид. Шлем бы вручил, доспехи, коня. Заделал бы трещины, придал бы статную позу. Куроо приходил бы иногда посмотреть на него за сто двадцать юаней. Не слишком часто — раза два в день, не больше. Но они проезжают мимо города, останавливаются в отеле. Он побольше и поновее нанкинской гостиницы, и хостес встречает их вымученной улыбкой: ни тазика для ног, ни шансона, ни кипящей мультиварки. Всё чинно, хоть и с налётом убогости. И номер им дают безликий, почти безмебельный. Кровать, тумбочки, узкий стол вдоль стены и телевизор на нём. Куроо заказывает ужин в номер, и приносят его подозрительно быстро: курица гунбао воняет микроволновкой, холодная лапша вяло доживает свой короткий век на разогретой тарелке. Прошлым утром Кенма поковырял свой рис, а в обед съел сникерс и пачку рисовых чипсов, усмирив нарастающее беспокойство Куроо. Он всё ещё не сказал ему ни слова, но дважды (дважды!) удостоил взглядом. Первый раз, когда, остановившись заправиться, Тецуро примерял дешёвые солнцезащитные очки. Взгляд был коротким, но осознанным: Куроо знает наверняка, потому что, заметив ответный взгляд, Кенма тут же отвернулся. Второй раз он глянул на него, когда Куроо, цокнув, щёлкнул ремнём безопасности Кенмы, перевесившись через него. Этот взгляд был весьма красноречив, что-то вроде: «А, то есть теперь ты волнуешься о моей сохранности, да?» Это, конечно же, сущие крохи, но Куроо хватает, чтобы продержаться. Он чувствует себя изголодавшимся оборванцем во время чумы: ещё немного — и пойдёт вываривать клей из обоев. В их номере они, обои, к слову, абсолютно, совершенно, прекрасно безобразные: розовые, в неясном узоре, который делает их похожими на копошащихся червей, если прикрыть глаза и смотреть сквозь ресницы. Тецуро садится на кровать, принимаясь за скудный ужин и просматривая завтрашний маршрут, подыскивая подходящее место для ночлега и отмечая в навигаторе заправки. К его удивлению, Кенма не ложится спать, а включает телевизор, бездумно щёлкая по каналам. Их много, больше двух сотен, и иногда китайская крикливая реклама сменяется на тайландский телемагазин, а в ряды местных мультфильмов и сериалов затёсывается английская речь. Кенма задерживается на каждом не больше десяти секунд, но редко меньше: жмёт на кнопку, соблюдая какой-то определённый интервал, как буддист, перебирающий чётки. Последовательность Тецуро разгадать не в силах, но, может, её и нет. Голоса и звуки превращаются в монотонный шум, и Куроо почти перестаёт его замечать, пока мозг вдруг не выхватывает из полифонящего джаза — беспорядочного, но каким-то образом сливающегося воедино — японскую речь. JNN, повтор вечерних новостей. — …с тревожной информации из столицы. Сердце Токио потрясло трагическое происшествие: глава крупной компании «Некома» Козуме Каэдэ была обнаружена мёртвой. Полиция, прибывшая на место происшествия, пока не раскрывает детали случившегося. Куроо замирает. Тарелка с лапшой сползает с его колен, соус заливает покрывало. Оранжевый, маслянистый, он не похож на кровь — скорее, он напоминает гной. К горлу подкатывает тошнота. Новостная студия на экране сменяется кадрами главного офиса. Толпа репортёров у дверей обступает офицеров полиции, команда медиков, игнорируя направленные на них камеры, торопливо несёт носилки с завёрнутым в чёрную ткань телом в машину скорой помощи. — Козуме Каэдэ была обнаружена без признаков жизни своими сотрудниками в ранние утренние часы в офисе компании «Некома», расположенном в деловом центре города, куда незамедлительно прибыли представители правоохранительных органов, а также медицинский персонал. Куроо подаётся вперёд, будто может остановить это, будто ещё не поздно. Будто он может протянуть руку, взять безразличного диктора за горло и рыкнуть: «Заткнись! Заткнись! ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ». — Причина смерти Козуме Каэдэ пока остаётся загадкой. Полиция проводит все необходимые экспертизы и расследования, чтобы выяснить обстоятельства этой трагедии. В настоящее время не исключается версия о самоубийстве, однако следователи не делают предвзятых выводов и рассматривают все возможные варианты. Гибель главы компании «Некома» вызвала шок и смятение среди её коллег и бизнес-партнёров. Она была известна как успешный и влиятельный предприниматель, чья компания занимает лидирующие позиции на рынке. Пока нет никакой подтверждённой информации о возможных причинах, которые могли привести к такому печальному исходу. Мы будем следить за развитием событий и держать вас в курсе всех известий, связанных с расследованием. Другие новости к этом часу. В зоопарке Сендая… Кенма щёлкает пультом. Китайская певица танцует посреди озера, посреди леса, посреди гор. Кадры нарезки успевают смениться ещё несколько раз, прежде чем Кенма снова переключает канал. Больничная драма. Актёры в врачебных халатах кричат друг на друга: «Вы что, хотите, чтоб он умер?!» Щёлк. Боевик, сцена погони, машина заходит в вираж, перекатывается через себя трижды и продолжает ехать. Щёлк. Закадровый смех ситкома, отец семейства хлопает холодильником. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Куроо встаёт со своей кровати. Медленно. Тихо. Он подбирается к Кенме, как в детстве подкрадывался к лягушкам, чтобы словить, подержать в руках холодное и хрупкое тельце, чувствуя, как оно замерло настороженно, как заходится в лихорадочном темпе брюшко. Как подкрадывался в разведке к… Нет. Не сейчас. Но когда до цели остаётся лишь шаг, Кенма тоже встаёт. Он пошатывается, едва не падая на кровать снова, переставляет ноги, пытаясь отыскать равновесие, словно голова его кружится, а в глазах темнеет. Куроо хочет поддержать его за локоть, но он ускользает от него. Хлопает дверь ванной, и через секунду оттуда доносятся неприглядные звуки: его рвёт. Куроо не знает, должен ли идти за ним. Может ли? Имеет ли право? К сегодняшнему дню, пожалуй, нет. Никаких прав. Он не может подойти к нему как к объекту, потому что его наверняка уже вышвырнули из Корпуса, лишили всех доступов, объявили в розыск и согнали псов для охоты. А значит, больше спецагента Куроо Тецуро не существует. Но он не может войти в эту дверь и как Куроо Тецуро, энигма. Как любовник — больше нет. Их договор — «Я буду приходить, когда захочу, и брать, что захочу» — просрочен, расторгнут. Куроо нарушил его в ту же секунду, как боль, доставленная им точно по адресу, перестала приносить удовольствие. Превратилась из порыва страсти в неконтролируемую агонию — он больше не властен над ней. Кнут, что был зажат в его руке, встрепенулся и ожил, разбушевался, вздыбился бешеной змеёй, и он не знает, как остановить его. Он мог бы закрыть Кенму собой, но его тело мало, слишком мало, чтобы укрыть ещё и дорогих Кенме людей. И теперь они мертвы. Все они мертвы. И всё же Куроо делает шаг, а затем ещё один. Открывает дверь. Кенма опирается на ладони и локти, сгорбившись, выгнув спину, — животное в большей степени, чем человек. Он похож на карандашный набросок оборотня, застигнутого в момент обращения — изломанные, корявые черты. Куроо не хочет знать, во что он превратится. Он, видимо, не смог добраться до раковины или унитаза, и лужица желчи выплеснута на плитку. Тецуро берёт его за локоть, чтобы поднять, но Кенма скидывает его руку, и этот простой жест, грубый, хоть и слабый протест, волной электричества проходится по его нервам: Кенма оживает. Не восстаёт фениксом из пепла, но выковыривает себя, полуразложившегося, из сырой земли. Он ничего не говорит, но встаёт сам: тяжело, грузно, будто тело его весит, как труп. Они почему-то всегда тяжелее живых. Кенма промывает рот, сплёвывает. Промывает снова. Поднимает взгляд на Куроо — через зеркало. Смотреть на человека в отражение совсем не то же, что смотреть прямо, лицом к лицу. Черты неуловимо меняются, мозг клинит, и что-то зловещее, чуждое дрожит на поверхности отполированного стекла. Он что-то говорит, но так тихо и хрипло, что Куроо не может разобрать. Прочитал бы по губам, если бы мог оторвать взгляд от его глаз. — Что?.. — Я сказал, — громче повторяет Кенма, — трахни меня. Сейчас. Тецуро вздрагивает. Не потому даже, что мысленно попрощался с их странными отношениями ещё тогда, на берегу у резиновой лодки. А потому что, несмотря на клубящийся в животе ужас, он не находит в себе сил отказать. Сейчас, пожалуй, он согласился бы на всё. Если бы Кенма приказал: «Убей себя», Куроо бы пошёл за пистолетом. Если бы попросил: «Убей меня», он бы… Он бы… Куроо не двигается: не может отказать, не может согласиться. Кенма щерится, сжимая края раковины побелевшими пальцами. Если керамика раскрошится под его руками, если сомнётся, как бумага, это не покажется Тецуро странным: такие вещи случаются во снах. Когда он проснётся Чжуан Чжоу в тибетском монастыре, он подумает: «Какой чудной сон, чудной, право же… Чудной…» — За мной, — командует Кенма и идёт в комнату, на ходу стягивая с себя байку, снимая штаны с бельём. Он остаётся в одних носках и, помедлив секунду, сбрасывает и их, садясь на покрывало. Обнажён перед ним сильнее, чем когда-либо: без ремней, застёжек, декораций и украшений. Но нагота эта иного рода, в ней нет ничего от страсти, нет ничего от искусства. Такими нагими не садятся перед мольбертами, не встают перед объективами, не ложатся на кровати — только на операционные столы. В его позе, уставшей и натянутой одновременно, нет ничего сексуального. Плечи вжаты, рёбра, позвонки, тазовые косточки — всё выпирает, он сильно похудел за эти дни. Грязные волосы беспорядочно разбросаны по плечам. Под глазами синяки, губы иссушены, искусаны. Куроо не уверен, что хоть один из них доберётся живым до финиша. Но он выходит из ванной, и Кенма поворачивается к нему спиной, выдёргивает из-под покрывала подушку, чтобы подмять под себя и прикусить. «Мы никогда не делали этого на кровати», — отрешённо думает Тецуро, подходя ближе. На задворках сознания треплется порванным листом на столбе — «Пропал без вести. Искать не надо, просто знайте, что он был» — мысль, что, может, у него вообще не встанет сейчас. Но листок срывает ветром, и он улетает куда-то далеко, не достать. Нет, таких проблем у него не возникнет. Потому что как только он касается пальцами спины Кенмы — холодной и напряжённой, как только подхватывает его под впалый живот, дёргает на себя, зарываясь носом в его шею, как только солёный и болезненный запах, его запах, концентрированный и настоянный, хоть сейчас разливай, вязкий, тяжёлый… Как только запах Кенмы заполняет его, он понимает, что никогда и никого не хотел так сильно. Даже сейчас, когда он напоминает не Кенму, а слепок с него, даже когда ненавидит Куроо, когда всё сломано, разрушено так сильно, что и руин не осталось — никаких намёков на то, как это теперь восстанавливать. Но пока такая задача перед ним и не стоит. Реставрировать не надо. Даже оценивать ущерб не просят. Демонтируйте под ноль. Сравняйте с землёй. — Давай уже. Просто сделай это. Ну. Даже звучит он сейчас не как человек, а как вещь: будильник, методично требующий проснуться; микроволновка, тактично напоминающая забрать из неё остывший, разогретый и вновь успевший остыть кофе; сигнализация, изредка мигающая огоньком — «Всё под контролем. Всё под контролем. Всё под…» Куроо целует его лопатки. Целует шею. Целует вдоль позвоночника — и это больше похоже на восхождение по горному хребту, чем на ласку. Каждый новый шаг даётся всё тяжелее, всё холоднее, перегрузка, перегрузка, дыхания не хватает, ему нужна кислородная маска, воздух разрежен, молекулы слишком далеко друг от друга, сведите их кто-нибудь обратно — им, должно быть, чертовски одиноко. Куроо целует его плечи. Целует… — Не так, — огрызается Кенма, стряхивая с себя нежность. У Тецуро так же легко избавиться от неё не выходит. Он мог бы вернуться к роли того, кто нужен Кенме, где-то три смерти назад. Но теперь не выйдет: проход завален трупами, дороги нет. Он утыкается лбом Кенме в спину, просит у него что-то — неважно что, всё равно он просит это без слов. — Мы сделаем это по-моему или не сделаем никак, — говорит Кенма, сильнее вцепляясь в подушку. Куроо не видит его лица. Может, его и нет вовсе — такое тоже бывает во снах. Вот-вот он проснётся Чжуан Чжоу и выйдет на каменную террасу сметать листья, смешанные с пеплом опадающих благовоний. Он забудет себя к полудню. Ночью он снова уснёт и снова станет Куроо Тецуро, но всё уже будет кончено. — Тогда мы не делаем этого никак, — говорит он, ложится рядом, накидывает на них одеяло. О, это было бы так замечательно, не правда ли? Жаль только, не было. — Хорошо, — вот что говорит Тецуро. Хорошо.

Хорошо.

Хорошо.

Он кладёт ладонь на спину Кенмы между лопаток. Вдавливает его в кровать. У него нет смазки и презервативов, но есть слюна и пальцы — этого хватит. Когда он входит в него, спина Кенмы напрягается, пальцы ног сжимаются, он закусывает подушку сильнее. Куроо трахает его так, как Кенма того хочет: грубо, быстро, жёстко. Он почти не касается его — лишь придерживает бёдра, ритмично вбиваясь в неподатливое, застывшее во времени тело. Тянет за волосы, заставляя показать лицо, сведённое судорожной болезненной гримасой. — Сильнее, — сипит Кенма, не разжимая зубов. — Заткнись, — говорит Куроо, потому что Кенма не хочет «сильнее», он, как и всегда, хочет, чтобы его не спрашивали. Тогда ему не придётся давать позорное согласие, тогда ему не нужно будет просить. Он кончает, когда Куроо приказывает ему кончить, и Тецуро вытаскивает член, парой резких, досадливых движений доводя себя до тусклого, тошнотворного оргазма, спускает в сторону. — Пойду приберу в ванной, — тихо добавляет он, натягивая бельё и штаны. Он уверен, что Кенма вернётся к своему обету молчания, но тот переворачивается, морщится, тоже одеваясь, и спрашивает: — Где твои сигареты? — В кармане куртки, — отвечает Тецуро. — Зажигалка там? — В пачке, — бросает он через плечо и захлопывает за собой дверь. В тесной комнате едко пахнет рвотой, и Куроо думает: «Ага. Согласен». «Пистолет в сейфе», — напоминает себе он. Не в куртке. Кенма его не достанет. Ненависть к себе появляется в его теле с заминкой. Она похожа на каплю крови в стакане воды. Вот она, насыщенная и яркая, падает, ударяется о поверхность, а потом растекается, растекается, и вот вся вода уже окрашивается в розоватый оттенок, вся она отравлена. Хочется драматично ударить кулаком в стену или в зеркало. Второе хоть приятно разлетится осколками, появится видимый результат. Куроо этого, конечно же, не делает. Он вытирает пол, моет руки ледяной водой, пока пальцы не начинает покалывать. Нельзя. Ему нельзя выходить сейчас из себя — он не найдёт потом дороги обратно. Они оба будут плутать, будут болтаться в космосе с обрезанными тросами. Нет, чтобы вернуть Кенму, ему нужно быть крепко привязанным к станции. Даже если хочется, так чертовски хочется, закрыть глаза и снять скафандр. Но он сделает это позже, в безопасности. Он будет смотреть в иллюминатор на Землю и говорить Кенме: «Видишь? Я везу тебя домой». Из-за двери он слышит, как что-то тяжёлое волочится по полу: скрип, шорох… Что он там делает? Но когда Куроо толкает дверь, уже поздно. Она заблокирована кроватью. Кенма его запер. — Ты серьёзно? — устало выдыхает он, налегая на дверь всем телом: не поддаётся. Он выглядывает в щель: кровать другим концом подпирает стену, не открыть. — Кенма. Выпусти меня. Поле зрения ограничено, но Куроо видит, как фигура Кенмы исчезает, слышит, как открывается дверца мини-бара. — Вечеринка и без меня? Кенма. Нет, правда, сегодня у него нет на это сил. Кенма возвращается, садится на кровать. Бутылочки, что он достал и принёс в горсти — до того они мелкие, игрушечные, — с мерзким стеклянным хихиканьем бьются друг о друга на покрывале. — Я к тебе и на метр не приближусь. Открой дверь, — пробует снова Тецуро. Кенма берёт одну — водку, кажется. Не разобрать. Может, джин или текилу. Жидкость внутри прозрачная. Он отпивает, вытирает рот запястьем. — Дай хоть подушку и одеяло, — говорит Куроо. Кенма опустошает ещё одну бутылку. Там мало, на глоток-другой. Но если он продолжит в том же темпе… — Собираешься свалить без меня? Ключи от машины и деньги тоже в сейфе, удачи, — голос Куроо спокоен. Всё остальное — не особо. Кенма ничего не отвечает. Он откручивает крышку следующей бутылки, но не пьёт. Выливает её содержимое на ковёр перед кроватью, на которой сидит. Потом следующую. И следующую. Блять. Он же не собирается?.. Блять! Куроо наваливается на дверь сильнее. Отбегает, пробует с разгону — тщетно. Окна. Здесь есть окна? Нет. Блять, блять, блять… — Кенма, открой дверь! Он вытаскивает из пачки сигарету, зажимает губами, закуривает. — Кенма! Не затягивается, позволяя ей дымить почём зря. Петли. Он может снять дверь с… Нет, они с другой стороны. Да ёбаный в рот! — Кенма, не делай этого, — говорит Куроо, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Я дам тебе пистолет. Я дам тебе заряженный пистолет, блять! Я не хочу… Он бьёт по двери. Бьёт по двери. Бьёт по двери. Пожалуйста, я не хочу… Кенма кидает зажжённую сигарету в пропитанный алкоголем ковёр. Она продолжает тлеть там. Он зажигает ещё одну. — Кенма! Пожалуйста, я не хочу сгорать заживо! Вторая сигарета отправляется к первой. Затем третья. Когда они кончаются, Кенма поджигает опустевшую пачку. Даёт ей разгореться в его пальцах. И бросает на ковёр. Вспыхивает. Куроо пятится от двери. Если он закроет её плотно, если намочит полотенца и положит на пол, приткнёт к щели, если включит воду в душе и в раковине, пусть льётся через край, если он… Сигнализация сработает, и пожарные успеют, так? Они должны успеть. Но вместо этого Куроо снова бросается к двери, выглядывает, смотрит: где он, где он? В последний раз… Даже если в последний раз просто увидеть, как он уходит… Кенма сидит на кровати, глядя, как огонь ползёт по ковру, продвигается робко, с опаской, но потихоньку начинает смелеть, становится ненасытнее. — Уходи, — говорит Тецуро. — Уходи, ты не выберешься, если он разгорится сильнее! Кенма ложится на кровать, накрывается одеялом и поворачивается к нему спиной. Нет. Нет, нет, нет, нет… — Уходи отсюда! Огонь неуверенно облизывает ножку стула раз, другой… Дерево поддаётся. Взвывает сигнализация, наконец-то учуяв дым. Времени не хватит. Через пару минут весь номер заполыхает. Они умрут раньше, если повезёт отравиться дымом. — Это хреновая смерть! Самая хреновая из возможных, поверь, ты не хочешь этого, ты не… Кенма! Вставай, вставай, пожалуйста, просто вставай, не умирай здесь со мной, не смей умирать здесь… — Зачем?.. — Куроо давится словами. Сглатывает. Прикрывает глаза на секунду, всего на секунду. Не сейчас. Только не сейчас. Закрой дверь. Нет, нет, нет. Ты знаешь, что делать, Тецуро. Нет! Закрой дверь, облей её и пол водой, закрой зазор мокрой тряпкой. Включи воду в душе, закройся в кабинке, жди помощи. Спасайся без него. Он запер тебя. Он хочет, чтобы ты сгорел. Закрой дверь, Тецуро. Проснись, проснись, Чжуан Чжоу, самое время. Будь хорошим мальчиком, послушным мальчиком. Сиди тихо-тихо, как мышонок. Обезглавленные оперные певицы. Старушки, ищущие себе подходящие деревья. Жуки-могильщики и археологи. Проклятые алмазы. Автоклавы грузовых контейнеров. Резиновые лодки. Бойцовские ямы. Тибетские монастыри. Ментоловые балконы. Музеи пыток. Между всем этим нет никакой разницы. Нет никакой связи. Нет никакого смысла. Нуль, нуль, нуль… Нули, существующие вне пространства и времени, как рассыпавшиеся бусинки. Порванная нить. Когда тебя найдут, всё уже кончится. Всё уже кончилось, понимаешь? Иди. К чёрту. Куроо берёт тяжёлую, керамическую крышку сливного бачка и размахивается, со всей силы ударяя ею по стене. Плитка трещит, рассыпаясь. Там, за плиткой, гипсокартон. Кувалду бы… Но и это сойдёт. К чёрту. Просто к чёрту. Он бьёт снова, и снова, и снова. Сбивает краем сколы. Сыплется штукатурка. Ещё раз. И ещё. И ещё. Воет сигнализация. И ещё раз. Давай же. ДАВАЙ! Когда бог поджигает одну дверь, проломи окно? Или как там? Из пробитой дыры в ванную стягивается дым, Куроо кашляет в локоть. Глаза слезятся, в ушах стучит кровь, он бьёт опять, отламывает руками куски гипсокартона, ногой сносит остатки плитки. Пролезет?.. Нет, чуть шире. Ещё, ещё… Распоротый шов комнаты. Края рваной раны стены царапают ему грудь, когда он проталкивает своё тело сквозь неё — кожу обжигает горячий воздух, от дыма и слёз ничего не видно, режет, режет адски, лёгкие болтаются бесполезными лохмотьями в груди. До двери — шаг. Коридор, лестница, улица, машина, дорога. До кровати — метров семь. Распустившийся, раскустившийся огонь. Неподвижное тело под одеялом. Он жив? А это важно, Тецуро? Он хотел умереть. Он хотел убить тебя и умереть следом. Спасение выгорающих — дело рук самих выгорающих. Смешной ты. Ты, голос в голове, такой смешной. Это его последняя, девятая жизнь. Если он оставит его здесь, то уже в коридоре его сердце откажет (нет, скажет, нет, я не согласно), уже на лестнице его ноги подкосятся, и он кубарем скатится вниз, вылетит на тротуар обгорелой кляксой. В машине от него не останется ни Куроо, ни Тецуро. А потом будет дорога, которая не является дорогой, не до конца, ведь любая дорога должна во что-то уткнуться, любая дорога имеет конечную цель, любая дорога ведёт в Рим, но его Рим горит, горит, горит. И в этот раз не помогут даже гуси. Куроо уже был в огне по его вине. Кенма провёл его через все стихии, правда же: ледяная вода с медузами, горящий Аполло, парашют в воздухе, осталась только земля — горсть землицы, что моряки берут с собой на удачу. Горсть землицы, что бросают на крышку гроба. Земля, Земля, восходящая солнцем над космической станцией: «Видишь? Я везу тебя домой». Куроо хватает с крючка на двери куртку, закрываясь ей, как щитом, и ныряя в пожар. Он берёт Кенму с кровати вместе с одеялом, тащит сквозь дым и жар, прочь, прочь, в коридор, уже успевший тревожно опустеть: все убежали, спасаясь от оглушающего рёва сирены. А дальше — лестница, и улица, и машина. Остановиться всего на секунду, чтобы послушать дыхание: есть. Запасные ключи от машины приклеены изолентой под кузовом. Куроо кладёт Кенму на заднее сидение и, стартуя, пока полиция не заметила их, с упоением слушает сдавленный кашель: это лучше любой радиостанции, лучше бубнящих дикторов аудиокниг. Тецуро кидает ему бутылку воды. Глаза всё ещё слезятся, в голове гудит, а в горле нещадно скребёт и царапает. Они едут и едут, пока адреналин не сходит на нет, и мышечная слабость с головокружением не затупляют разум окончательно: здравствуй, отравление угарным газом, с тобой мы ещё не знакомы. Куроо сворачивает на обочину, проезжает вперёд, позволяя высокой траве размыть пейзажи за окном: глубже, глубже в заросли, когда вокруг не останется ничего, кроме каракульного, ветхого моря. Было бы чертовски глупо разбиться на автостраде, сбежав из пожара, так что никаких отелей, никаких заправок. Они будут ночевать здесь. Куроо выпускает руль из дрожащих пальцев и откидывается на спинку сиденья. Он глушит мотор, и вместе со светом фар исчезают корявые тени запутавшихся веток. Вместе с урчанием двигателя гаснут все звуки, и наступает особая тишина — пластичная, если согреть её в ладонях, размять. Куроо дышит с хрипом, Кенма — с нездоровым присвистом, оба немного задыхаются, немного оживают. Куроо приоткрывает глаза и встречается в зеркале заднего вида со взглядом Кенмы. Не пользуясь словами — да кому они вообще нужны, — он говорит ему: «Я не просил меня спасать». Куроо пожимает плечами: «Мы вроде как условились, что я больше не буду спрашивать». Когда Кенма открывает дверь и вываливается в ночь, Тецуро его не останавливает. Он не знает, что будет делать, если Кенма сейчас развернётся и пойдёт прочь. Догонит его? Разыщет завтра? Оставит в покое? Эти мысли даже не приходят ему в голову: у него нет сил их думать. У него больше нет сил. Он отодвигает своё кресло, откидывая его до упора: не кровать, но сойдёт. Скажем, шезлонг. Скажем, у бассейна с медузами пару апокалипсисов назад. Всё было так просто тогда… О, эйфория. Видеть его не издалека. Говорить с ним, шутить с ним, оставлять иероглифы на его теле, чтобы слизать с кожи вкус маркера. Быть тем, кого он хочет разгадать, а не сжечь. Нырять, когда он говорит нырять. Если бы он сказал ему сегодня гореть, Куроо бы сгорел. Но Кенма молчал. Сам виноват. Усталость облепляет его тело, как древние талисманы, запечатывая всё внутри: не просочится теперь его злобный дух никуда. Останется с ним до утра. Не сбежит в горный храм, не прикинется Чжуан Чжоу. Нет, сегодня ночью он будет Куроо Тецуро и только им. Со всеми вытекающими последствиями. Он почти засыпает, когда дверь щёлкает, впуская в едва прогретый дорогой салон запах зарослей, осени и ночи. Куроо не открывает глаз. Если Кенма стоит над ним с ножом, пусть режет. Если попытается задушить — Тецуро не станет противиться. Он уже наигрался в эти догонялки на всю жизнь вперёд. Он не хочет умирать — никогда не хотел, — но просто так вышло: у него больше нет других дел. Но Кенма не приставляет к его горлу лезвие, не кладёт на него руки. Он забирается в его кресло, в его водительский шезлонг у бассейна, вынуждая Куроо чуть подвинуться, но места всё ещё мало, и Кенма больше лежит на нём, чем на сиденье. Хлопает дверь. От его волос пахнет неудавшимся поджогом, неслучившейся смертью. Его сердце бьётся, как бьются бокалы, задетые локтем. Как бьются лампочки гирлянды под невыносимым напряжением. Вспышками и дребезгом. Его плечи вздрагивают и опадают, вздрагивают и опадают. Он закусывает рубашку Тецуро, шмыгая носом. Из горла, из груди и глубже доносятся хриплые, ломкие, как черепки, отголоски рыданий. Куроо прижимает его к себе, и Кенма перестаёт себя сдерживать и распадается на звуки и движения. На всхлипы и судороги. — Я ненавижу тебя. — Знаю, — кивает Тецуро. — Ты разрушил мою жизнь. — Прости. Ему больше нечего сказать, и Кенма с надрывным криком вжимается в его грудь. Куроо стискивает руки на его спине. Всё дело в том, думает Куроо, засыпая, что ни одна система не способна подолгу оставаться в состоянии хаоса. Как раны ищут исцеления, как развороченная земля срастается, заживая, как сходятся швы и реки возвращаются в океаны, так и мир стремится себя упорядочить. Кажется… Кажется, это зовётся синтропией. Всё дело в том, думает Тецуро, что Кенме больше некуда возвращаться, кроме как к нему. Всё дело в том, что и у него больше нет ни смыслов, ни целей, кроме как беречь свою последнюю оставшуюся жизнь. Кроме как искать дерево, под которым его похоронят. А если нашёл, не терять.