Синтропия

«Где вы видите себя через пять лет?» В Корпусе у него не спрашивали этого, но могли бы. «О, это просто. Китай, поле, подержанный джип. Я просыпаюсь с затёкшей шеей и перемятым позвоночником, на мне лежит бывший наследник самой влиятельной преступной группировки Японии. От него пахнет гарью, потому что он пытался сжечь нас заживо, когда узнал новости о смерти своей матери. Я уже сказал, что всё это моя вина? Нет? Ну так вот… Это длинная история, устраивайтесь поудобнее». Это длинная, длинная история… Увы, у Куроо слишком сильно болит горло, чтобы её рассказать. Поэтому он её молчит, смаргивая с ресниц похожий на пепел сон: как он бросается в огонь, прижимает к себе тело в одеяле, вываливается в коридор и обнаруживает, что там, в обгоревшей ткани, нет ничего, кроме обугленных костей. Но Кенма лежит на нём. Дышит спокойно и медленно, хоть и с хрипом, с присвистом. Рассвет уже случился, но не для них: солнце кутается в туман, путающийся в зарослях. Ветра нет, и они замерли неподвижно, раскинув свои очерченные осенью сети. Куроо думает: если это поле прополоть, вскопать, засеять ямсом… Его пальцы путаются у Кенмы в волосах, и он чуть наклоняет голову, чтобы коснуться губами его макушки. Сегодня будет лучше, чем вчера. Он знает это, просто знает. Вчера у отчаяния не было предела, и казалось, падение никогда не завершится, но ночью, объятые пламенем, они наконец нащупали дно. Теперь у них есть выбор: всплыть наверх, к затянутому волнами небу, или разбить лагерь на песках Марианской впадины, помня о том, что любая пустыня когда-то была дном океана, а любая степь — пустыней, любые луга — степью, любой лес — лугом. А в любом лесе найдётся дерево, у которого можно сыскать покой. — Утро, — шепчет Куроо, прижимая к себе Кенму в последний раз, прежде чем отпустить его. Назвать утро «добрым» у него бы не вышло: слово не протиснулось бы сквозь разъеденное дымом горло. Но даже обычное утро, без добра, всё ещё лучше, чем его отсутствие. Всё ещё дольше, чем он заслужил оставаться здесь. Кенма просыпается медленно. Темп его дыхания сбивается, он чуть ёрзает, но не встаёт. Куроо его не прогоняет. Они лежат так ещё несколько минут, делая вид, что в этом нет ничего неправильного, непоправимого. — Воды, — просит Кенма, и Куроо даёт ему бутылку. Он кашляет, переползая на переднее пассажирское, утыкается лбом в стекло, переводя дыхание, словно это простое движение лишило его сил. Куроо выруливает из поля, возвращает машину трассе, на которой ей и место, и они едут в молчании до ближайшей заправки. — Насколько я могу судить, — говорит Тецуро, убеждаясь в том, как меняется его голос из-за шершавого хрипа, как трудно его теперь узнать, — ты смирился с тем, чтобы потерпеть меня какое-то время. И как бы сказать… В этой комнате есть слон, которого… — Это машина, — фыркает Кенма, скорее выкашливая слова, чем выговаривая их. — Окей, в этой машине есть слон, которого… — Слон не поместится в машину. — Это идиома. — Это идиотизм. — Нам нужно обсудить этого слона, Кенма. — Давай лучше его сожрём. Я хочу есть. Куроо вздыхает смешком. Ладно. Кенма хотя бы с ним разговаривает. И у него появился аппетит — это тоже хорошие новости, с этим можно работать. Сожрать слона в комнате — это, считай, убить двух зайцев одним выстрелом: и голод утолён, и обсуждать ничего не надо. И два мёртвых зайца бонусом — да у них прям пир во время чумы. Заправка, у которой они останавливаются, выглядит не столько заброшенной, сколько сонной. Других машин нет, но на парковке стоит фура, в кабине которой завтракает заварной лапшой опухший дальнобойщик. — Идём, — говорит Тецуро. — Там есть душ, можно привести себя в порядок или его подобие. Кенма не спорит, плетётся за ним к кассе, ждёт, пока Куроо заплатит за бензин. В магазине пахнет моющими средствами и кофе, и Тецуро берёт два тройных эспрессо, игнорируя подозрительный взгляд продавца. — Что будешь? — уточняет он у Кенмы, кивая на стойку с запечатанными сэндвичами, неприглядно запотевшими изнутри, потрескавшимися пончиками, плавающими в кипящем масле мясными и рыбными шариками на деревянных шпажках. — Плевать. Возьми с собой, я поем в машине. Куроо пожимает плечами, расплачиваясь наличкой за увесистый пакет еды: лучше взять побольше, чтобы лишний раз не светиться в магазинах. — У вас… всё в порядке? — уточняет продавец, косясь куда-то Куроо за спину. — В полном, — улыбается Тецуро. Да уж, выглядят они наверняка дико: все в саже, в наспех накинутых шмотках, с покрасневшими глазами. Пахнут дымом, говорят хрипло. — Мы воспользуемся душевой. Продавец осторожно кивает и протягивает Куроо ключ. Тот собирается уступить его Кенме, но он лишь морщится в ответ: — Вместе пойдём. Ого. Так, значит. Если он снова попросит Куроо трахнуть его… О, да кого он обманывает. Тецуро согласится. Конечно же, согласится. Но Кенма не просит. В тесной кабинке он раздевается и становится под душ, отворачиваясь к покрытой древним налётом плитке. Он обнимает руками свои рёбра, но всего на секунду, тут же опуская их вдоль тела, будто осознав, насколько слабым и беззащитным делает его этот невольный жест. Тецуро регулирует напор и температуру, заходя следом. В душе у них тоже ничего ещё не было, но, подставив лицо под тёплые струи, Куроо понимает, что и не будет. Ни близости, ни неловкости. Механические движения, которыми они намыливают тела и смывают пену, выходят бездумными и быстрыми. Куроо ведёт лопатками, чувствуя, как по коже и мышцам перекатывается боль. Что-то… не так. — Можешь глянуть на мою спину? Похоже, я порезался, пока лез сквозь стену или… Не знаю, — он заводит за плечи руку, но судорога сковывает мышцы — не достать. — Что там такое? — Ничего там нет, — говорит Кенма. — Точно? Но я… — Да нет там нихуя, — раздражённо бросает он, выходя из кабинки. Выжимает волосы, отворачивается от зеркала, наскоро одеваясь. — Ладно, — Куроо, неуютно дёрнув плечами и снова ощутив, как тянет болью между лопаток, вымывает из волос запах гари. По его ногам стекает розоватая вода, и он снова пытается достать до спины, проверить… Когда он одевается, долго разглядывает рвано вспоротую на спине футболку, затвердевшую по краям — так бывает, когда застывает кровь. — Слушай, ты уверен, что… — Царапина просто, — отвечает Кенма. — Класс, — фыркает Куроо, но спорить дальше не хочется. Рушить их шаткое перемирие из-за пореза… Это того не стоит. Да и Кенма имеет полное право позлорадствовать над его страданиями. Плевать. Он уверен, что по возвращении в машину его ждёт ещё часов восемнадцать угрюмого молчания: через Ланьчжоу и его песчаные горы, через Синин и Цинхай — дальше, дальше к тибетским хребтам. Но, усевшись на переднее сидение, Кенма первым же делом берёт у Тецуро его телефон, листает список аудиокниг, включает «Мозг зомби» и говорит: — «Научный подход к поведению ходячих мертвецов». Иронично, а? Куроо усмехается, в горле першит. — Мы ещё живы. — Как скажешь, — фыркает Кенма. И они отправляются в путь. Дорога в этот раз ощущается иначе. Молчание Кенмы больше не относится к базовым настройкам, потому что, как выяснилось, он ещё не утратил способность разговаривать с Куроо. И теперь оно весит больше, оно тяжелее и объёмнее. Однако он и не хранит его подолгу, не смотрит пустым взглядом в окно. Иногда он комментирует слова диктора, насмешливо и жёстко, иногда снова берёт телефон Тецуро, издевается над его плейлистом, над играми «Три в ряд». — Эй! Они идеальны для того, чтобы убивать время на слежках, — со смехом качает головой он, чувствуя себя немного пьяным, немного отравленным угарным газом: голова кружится от неуместной лёгкости, которой не должно быть здесь, на дне Марианской впадины, но он ничего не может с собой поделать. Кенма говорит с ним. Кенма. С ним. Говорит. — И часто ты этим занимался? Слежками. — Ага, — Куроо ёрзает на сиденье, и движение это отдаётся болью в спине, где-то между четвёртым и пятым грудным позвонком. — В основном я следил за тобой. Несколько лет, вообще-то. — Скучные, должно быть, были годы, — хмыкает Кенма. Куроо мог бы рассказать ему о балконе и сигаретах, о цветах его лица в тепловизоре, о часах, днях, неделях в машине с видом на огромный особняк с парочкой горящих окон. Но он оставляет эти воспоминания себе. Зелень за окном сменяется ржавчиной: рыжие горы, запорошенные песком холмы, линии электропередач с натянутыми струнами проводов, которые бездарно перебирает ветер. Они обедают в машине, останавливаются размяться у обочины и продолжают путь. Куроо рассеянно слушает про пути базальных ганглиев и серии информационных петель в мозге, когда Кенма вдруг говорит: — Я вижу то, что ты не видишь. Тецуро был уверен, что он задремал. Он не сразу понимает, что Кенма имеет в виду игру — глупое детское развлечение для долгих поездок. — Эм… Оно оранжевое? — пробует он, оглядываясь по сторонам. Пейзаж не отличается разнообразием. — Нет. Это сильно сужает варианты: значит, не дорога, не горы, не небо с облаками. — Оно из металла? — Нет. — Оно живое? Кенма замолкает, скашивая взгляд на Куроо. — Скажем так: оно мимикрирует с переменным успехом. — Это я? — усмехается он. Уже знает ответ. — Ладно, моя очередь. Я вижу то, что ты не видишь. — Это кнопка аварийки на приборной панели, — говорит Кенма. — Что? Как ты?.. — Ты посмотрел на неё, — пожимает плечами Кенма. Добавляет почти беззвучно: — Ебланский лох. Я вижу то, что ты не видишь. Куроо разминает шею, убирает со лба волосы. Пора восстановить справедливость и отыграться. Ладно, ладно… Что он мог загадать? — Оно движется? — Нет. — Это что-то, созданное природой? — Мутный вопрос, — цыкает Кенма. — Всё так или иначе создано природой, даже то, что создано человеком, ведь человек… — Окей, окей, — закатывает глаза Куроо. И когда он успел стать таким умником? — Оно находится за пределами машины? — Нет. Уже легче. — Оно большое? Больше телефона, — уточняет он. — Да. — Оно принадлежит мне? — Да. По позвоночнику проходится рябь не то тревоги, не то какого-то странного возбуждения. Куроо выдыхает, перехватывая руль. Он задаёт ещё несколько вопросов, отрезая лишние варианты. Это не одежда и не обувь, не оружие и не рюкзак, не предметы быта, не детали машины… — Оно живое? — Нет. Что ж. Не то чтобы он надеялся получить ответ «Да», ведь тогда бы это значило… «Оно принадлежит мне?» Тогда бы это значило… — Оно из пластика? — прерывает он свои мысли. — Нет. Куроо перебирает материалы, цвета, предназначения предметов вокруг, но они стремительно кончаются. — Сдаюсь. — Сдавайся, — пожимает плечами Кенма. — Так нечестно. Ты должен сказать мне, что это было. — Ничего я не должен. Куроо вздыхает: в конце концов, это правда. Они едут дальше в молчании, солнце медленно садится за горизонт, машины на пути встречаются чаще — они всё ближе к Нагчу, городу-полумиллионнику, окружённому выкрашенными засухой лугами, припорошенными крупнорогатым скотом. — Это слон, — вдруг говорит Куроо. Прошло несколько часов, но незавершённая игра всё ещё царапает его хребет. — Я угадал? Кенма ничего не отвечает, но Тецуро чувствует, что попал в цель, и тревожный узел в его груди расплетается. — Остановимся здесь на ночлег. Завтра уже приедем, но не хочется ехать по горам в темноте, — поясняет он, ставя аудиокнигу на паузу, чтобы послушать, что ему насоветует навигатор. Гостиница, к которой они вскоре подъезжают, сильно отличается от предыдущих. Приземистый домик в два этажа, хлипкие старые окна, облупившаяся черепица и обломавшаяся пагода. Выцветшие бумажные фонарики на входе, которыми небрежно играется ветер. Одинокое, но сохранившее гордую торжественность здание напоминает храм. И они в Тибете. Но он всё ещё Куроо Тецуро и совсем не Чжуан Чжоу, и что-то подсказывает ему, что с каждым километром, с каждой минутой он всё дальше и дальше от того, чтобы проснуться кем-то другим. От того, чтобы проснуться вообще. Куроо заталкивает эти мысли в автоклав, пусть подсушатся. Закрывает их в консервной банке вместе с имбирём и убирает в кухонный шкаф. Хозяин гостиницы даже не ставит на паузу игровое шоу, которое смотрит на телефоне, щёлкая длинные, похожие на ногти, семечки. Лишь раз взглянув на них неприветливо и хмуро, он бросает ключ на стойку и требует полную предоплату. — Ни «Здрасьте», ни «Добро пожаловать», и только одна комната? Охуенный сервис, пять звёзд, порекомендую друзьям, — ворчит Кенма. — Ах да, стоп, ты же всех их убил. Куроо резко разворачивается, чувствуя, как из солнечного сплетения уходит всё солнце. Но владелец гостиницы не реагирует — уже снова пялит в свой телефон, и Тецуро запоздало понимает, что Кенма говорил на японском. Куроо снова вспоминает слона, которого они не обсудили, но убили. Он теперь мёртвым грузом лежит между ними, а может, и на них. Это объяснило бы тяжесть в груди, болезненность вдохов и выдохов. Комната оказывается крошечной. Три шага вдоль, четыре поперёк. Кровать узкая, полуторная. Тумбочка и неработающий светильник. — Hilton, хули, — цедит Кенма, приваливаясь плечом к стене. — Прошлый номер был получше, но ты его сжёг, — говорит Куроо, пытаясь разрядить обстановку, но лишь заряжает её. Боевыми патронами, целый магазин. «Проходите, свободная касса!» — Напомнить, почему? — Кенма дёргает бровью, и Куроо качает головой. Такое забудешь… После быстрого душа он застывает у кровати в некоторой нерешительности: станет ли Кенма спать с ним сегодня?.. Но лечь больше попросту некуда, и Куроо устал. Плевать, думает он и устраивается на краю. — Выключи свет. — Сам выключай. — Серьёзно? — Да. Куроо встаёт, с демонстративным раздражением щёлкает выключателем, возвращается в постель. Маленькие радости жизни, да, Кенма? Ладно. Просто… ладно. Он отворачивается лицом к стене, и лишь тогда Кенма ложится рядом. Куроо чувствует его ладони на своей спине: между лопатками, четвёртый позвонок, пятый. Всё ещё ноет, но уже иначе. Боль пульсирует жаром, кожа ощущается воспалённой, натянутой, будто вот-вот треснет, и пальцы Кенмы кажутся особенно холодными. — Ты уверен, что там просто царапина? Кенма не отвечает, но Куроо забывает, что вообще что-то спросил, потому что в следующую секунду руки Кенмы оказываются на его груди. Он обнимает его со спины, прижимается губами к шее, и его сердце ритмично бьётся там, где больнее всего, — лихорадочный пульс между лопатками, четвёртый позвонок, пятый. Тецуро боится пошевельнутся. — Мне жаль, — говорит он. Едва шепчет. Но Кенма его слышит, точно слышит. — Того, что случилось с твоими телохранителями. И твоей… Твоей матерью. Тишина. — Если хочешь поговорить об этом… Рассказать, какой она была и… — Нет. Справедливо. — Я не буду с тобой о ней говорить. Никогда. — Хорошо, — отзывается Тецуро и пытается повернуться. Лицом к нему, глазами, губами… Но Кенма крепче сжимает руки, не давая ему пошевелиться. Пахнет дымом. Всё ещё пахнет дымом — удушливо, прогоркло, страшно. — Хорошо, — ещё тише повторяет Куроо. «Спи, Тецуро. Я никуда не денусь». Возможно, ему только снится, что Кенма это сказал.