Коробка сладостей и меч

      — Это плохая идея, — строго говорит Эра.       Она стоит, скрестив руки на груди, всем своим видом источая недовольство. Конечно, на её месте Гай ощущал бы нечто схожее. Притащи его сестра к нему в дом человека, о котором она годами рассказывала только то, как сильно он её раздражает, младший Муан бы тоже восторгом не пылал.       Но сейчас он отчасти пересмотрел своё отношение к Шену. Да и раньше не был так уж категоричен в своих суждениях… вроде.       — Возьмите учебные мечи! — вновь требует Эра. — Я не собираюсь потом вашу кровь и кишки отмывать!       — До этого не дойдёт, — непринуждённо, насколько может, отмахивается Гай.       Конечно, риски есть. Они с Шеном не столь хорошо друг друга знают, чтобы баловаться подобными вещами. Это брат и сестра Муаны, вместе тренирующиеся с детства и досконально изучившие стиль и повадки друг друга (это даже не трогая связь близнецов), могли позволить себе серьёзное сражение на настоящих боевых мечах.       Но Шен предложил быть серьёзными в поединке, и Гай просто не мог проигнорировать это. Настоять на учебных мечах — значит, проявить слабину. Хуже этого только сразу расписаться в собственной трусости.       — Ты придурок, — Эра фыркает почти зло. В её тоне то ли беспокойство, то ли обида, что кого-то чужого допустили до того, что было чем-то только их. Скорее всего, сестра испытывала и то, и другое. — Идёшь на поводу у недруга, чтобы что? Что, если что-то пойдёт не так? Что, если я… потеряю тебя?       — Ты настолько в меня не веришь? — хмурится Гай. Эра готова взвыть от досады.       — Я ему не доверяю! Но ладно, ладно! Иди, маши боевым мечом со своим страстно ненавистным коллегой! Рискуй собой, почему бы и нет!       Всплеснув руками, она гордо удаляется.       Гаю не хотелось до этого доводить. Но отказываться от поединка или требовать снисхождения… Он ведь в самом деле последние годы сражался только с Эрой. Зная её, как облупленную, он был готов к любым выходкам и уловкам. Это… давно приелось. Муану страстно хотелось чего-то другого, нового.       Шен же непредсказуем. В словах и действиях — он умеет удивить и делает это постоянно. Этот поединок может стать глотком свежего воздуха, ярким росчерком в серой и однообразной рутине.       Риск того стоит.              Шен ждёт на площадке. Даже в спортивных штанах и чуть свободной футболке он умудряется выглядеть превосходно — это то, что Муан действительно может оценить по достоинству. В стремлении к безупречности внешнего вида они очень похожи.       Но… на Шене нет никакой защитной экипировки. Беспокойство колется где-то внутри, но Гай гонит его прочь. Он уже тренировался с новым мечом, рука привыкла и не дрогнет. Да и он сам по давней привычке вышел только в спортивном костюме, тоже пренебрегая защитой. Любые лишние элементы в одежде только разрушают тщательно выверенный баланс тела, так что глупо снижать свои шансы.       Выйдя на свет, Муан тут же ловит на себе изучающий взгляд. Шен подмечает для себя и подтянутость фигуры, и то, с какой лёгкостью лежит в руке меч, вынутый из ножен. Не двуручник, конечно, но и не самый лёгкий клинок.       — В самом деле занимаешься, — Шен одобрительно щурится и прокручивает в руке свой меч — позаимствованный (с разрешения) из коллекции Гая.       Тоже очень хороший, сразу видно, что выбиралось оружие отнюдь не наугад. Не то, чтобы Муан так уж не доверял коллеге, просто думал, что тот несколько преувеличивает свои способности.       — Больше двадцати лет, — кивает Гай без тени бахвальства. — Хоть и не слишком часто.       — Почему не стал преподавать в школе?       Муана слегка удивляет, что Шен вообще этим интересуется, но, списав всё на прощупывание почвы перед боем, всё же отвечает честно:       — Не хотел здесь застрять. Хотел смены обстановки.       — И в итоге застрял у нас в конторе, — криво усмехается Шен. Тело его как-то неуловимо напрягается, словно бы сдвигается незаметно — или это игра воображения, подстёгнутая предвкушением? — И никакой смены обстановки.       — Отнюдь. Там я занимаюсь одним делом, но на все праздники приезжаю сюда, чтобы не терять навык. И дома тоже тренируюсь, хоть там особо и не развернёшься. Я просто не хотел завязывать на этом всю жизнь. Ну а ты? Почему меч?       — Дядя в детстве обучил. Нас с близнецами. Я бы, может, и занялся фехтованием профессионально, но дядя умер, а родители не желали отпускать ни одного из наследников. В спорт уйти мне не дали, но продолжить тренироваться позволили. Если не в ущерб семейному делу. А потом стало уже поздно, я стал слишком «стар» для профессионального спорта.       Он рассказывает совершенно спокойно, и Муану даже приятно. Едва ли это можно счесть таким уж большим проявлением доверия. Информация, которой делится Шен, может, и личная, но довольно доступная. И всё же Гаю по душе эта откровенность.       — Значит, у нас вполне сопоставимый уровень. Какие правила? В какой момент стоит остановиться?       Шен окидывает его хищным взглядом, Муану кажется, что бой уже начался. Даже если мечи ещё не пущены в ход, и оба противника стоят на месте.       — До первой крови? — предлагает Шен. Он явно ждёт, что Муан спасует. Но тот уверен в себе и своих силах, а потому спокойно кивает.       И тут же срывается с места. Удар с лёгкого замаха его противник легко парирует, теряя всё-таки драгоценные мгновения, но быстро одёргивает себя и переходит к контратаке.       Хотелось бы Муану сказать, что он это позволяет, что оценивает таким образом силу противника… Но верно это лишь отчасти. Он, конечно, имеет лучшую возможность наблюдать и на себе прочувствовать чужую силу, и выводы делает, но возможность использовать всю эту информацию приходится завоёвывать.       Шен двигается ближе, нанося быстрые удары, от которых приходится уклоняться — это проще, чем отбивать каждый. Оружие порхает в его руке, будто это не двухкилограммовый клинок, а ивовая веточка. Преимуществами этого оружия Шен пользуется на полную. Играючи использует инерцию, проявляет чудеса гибкости. Муан никогда бы не подумал, что коллега его настолько ловок и быстр. Даже когда Гаю удаётся с трудом перехватить инициативу и с силой ударить по чужому мечу ближе к рукояти в надежде на сильную отдачу, Шен лишь усмехается и с лёгкостью перехватывает клинок другой рукой. Этот факт едва не ставит крест на победе Муана, но сдаваться тот не спешит.       В крови словно бы разгорается пожар. Он гонит кровь по конечностям быстрее, придаёт сил, позволяет ускориться. Вынуждает быть по-настоящему серьёзным.       Гай делает резкий шаг в сторону и ближе, метит кончиком своего меча Шену в бок — получись у него довести удар до конца, ранение станет смертельным. Но, словно чувствуя опасность, противник ускользает в последнее мгновение, не забыв напоследок хлопнуть лезвием, повёрнутым плашмя, по руке Муана.       В глазах того разгорается пламя. Азарт захватывает с головой. Так хочется проявить свои способности особенно ярко, а ещё сильнее — увидеть пределы возможностей Шена.       Насколько тот на самом деле гибок?       Настолько, что умудряется плавно, словно танцуя, ускользать от ударов в последние мгновения, будто бы специально дожидаясь момента, когда всё станет по-настоящему опасно. Изгибаться изящно, самим своим телом напоминая гибкий меч, подпуская лезвие так близко, что оно едва не цепляет ткань одежды.       Насколько Шен быстр?       Настолько, что Муану не приходится остановиться ни на мгновение. Они кружат по площадке, беспрестанно обмениваясь выпадами, и там, где Гай выбирает отбить удар, полагаясь на силу, — Шен уворачивается с усмешкой шальной, положившись на своё тело.       Насколько искусен?       Настолько, что становится единым целым с оружием, которого в руках раньше не держал. Словно чувствует каждый порыв рассечённого лезвием воздуха, знает каждый следующий удар наперёд, и голову не запрокидывает, чтобы расхохотаться, только благодаря остаткам благоразумия.       Насколько… он прекрасен?       Муан глаз не может оторвать от чужих движений, моргать боится не от того, что страшится удар пропустить, а потому, что не желает терять ни мига созерцания. Не может не смотреть, как человек, к которому он так долго питал только раздражение, вдруг предстаёт воплощением того, что Гая восхищает. Шен и сам как смертоносный клинок: взгляд его жалит остро, а движения изящны и быстры, моргнёшь — и погибнешь.       Но умереть Муану почему-то не страшно. Только в груди его закипает восторг неистовый, и он вновь и вновь атакует, парирует, защищается, отступает и снова нападает, только бы растянуть момент этого странного боевого единения ещё чуточку дольше.       В одно мгновение Шен оказывается слишком близко. Гай едва успевает меч повернуть, чтобы острое лезвие не распороло бледную кожу шеи. Несколько чёрных прядей, срезанных случайно, падают на землю и теряются под ногами, и Муану почти жаль терять такой драгоценный трофей. Но это не значит, что он оставляет сопернику хотя бы мгновение. Прижимает Шена к стене, давит лезвием на горло и в глаза смотрит, отдышаться не в силах.       — На что сражаемся? — вдруг спрашивает тот, словно не стал воплощением и продолжением своего оружия, будто не было сейчас множества столкновений, выбивающих дух из груди. Будто не стоит, прижатый к стене, с царапающим нежную кожу лезвием у горла. Губы его кривятся в опасной усмешке, и Муан, слушая его, наклоняется всё ближе, так близко, что чувствует на своём лице чужое дыхание. — Рано или поздно один из нас победит. Что он получит?       — Желание, — в этот раз черёд Гая предлагать, и он даже не колеблется — думал об этом ещё в момент, когда сразиться вообще предлагал.       Он понятия не имеет, что пожелать, что такого Шен может ему дать, но сама мысль, что тот станет его должником, заставляет кровь вскипеть.       — Согласен, — хмыкает Шен и вновь с почти нечеловеческой лёгкостью выворачивается из своего незавидного положения. Даже шлёпает вновь лезвием плашмя, а этот раз не по руке противника, а по бедру.       Муан слишком взбудоражен, чтобы задумываться, что несут за собой все их слова. Весь мир сужается до небольшой площадки, до точки — пляшущего в чужих руках лезвия, до чёрных и опасных омутов глаз, обещающих наказать и воздать. Что за грехи или добродетели должны получить воздаяние — не столь важно, как этот человек, почему-то так похожий на бога войны, сражающийся с ним сейчас.       Битва всё больше напоминает бурный поток, и Гай, у которого во рту давно пересохло, видит единственным выходом ещё глубже погрузиться в эту опасную стихию. Холод и острота лезвия лишь доказывают ему, что всё это взаправду, и он может, наконец, отдаться сражению целиком и полностью. Не так, как делал это с сестрой, всегда подспудно боясь ей навредить.       Шену навредить как будто нельзя. И сдерживаться не нужно.       Когда столкновения мечей становится мало, Муан выбрасывает руку. Хватает запястье противника, сжимает крепко, дёргает в сторону, надеясь застать врасплох. Но Шен не расслабляется ни на мгновение, мечом отмахивается легко, так что приходится Гаю удар парировать.       В этот раз слаженный ход битвы-танца сбивается с ритма. Лезвие чиркает по бледной коже, и Муан не сразу осознаёт, что видит кровь на чужом плече. Не осознаёт и верить не хочет, помня всё же договорённость — до первой крови.       Это… всё?       Шен замирает тоже. Приходится, медля всего мгновение, отпустить его, когда в голове так и не появляется мысли, что же можно сделать ещё.       Муан как раз собирается посетовать, что вышел победителем, когда противник вдруг сам рукой вперёд тянется, бьёт ладонью наотмашь по руке, а потом поднимает ладонь выше, показывая кровавый развод. Боли Гай не почувствовал, но понимает, что это значит, и в долгу не остаётся — кладёт свободную ладонь поверх чужой раны и сжимает, так что из неё выступает ещё несколько капелек крови. И уже сам демонстрирует Шену свою руку.       Тот хмыкает и щурится довольно, ладонь протягивает для рукопожатия.       — Ничья, выходит, — отмечает и будто бы с удовольствием носом ведёт, принюхиваясь то ли к запаху крови, то ли к парфюму Муана. И не уточняет, зараза. — Без желания оставаться скучно.       — Оба должны, — Гай жмёт плечами, и только теперь, когда отрезвлённый разум чуть в себя приходит, начинает ощущать рану. Он тут же жмёт испачканную руку своей, кровь смешивается, и теперь это всё походит на клятву.       — Чего хочешь? — интересуется Шен. Щурится, смотрит снизу вверх почти опасно, словно может и сейчас меч, из руки не выпущенный, в ход пустить.       Вот только теперь Муан почему-то ясно чувствует, что ничего подобного не будет.       — Оставайся до конца праздников, — чётко выговаривает, желая того по-настоящему. Подаётся ближе, вновь чувствуя, как лица едва ощутимо касается чужое дыхание. — Отпразднуй с нами. Со мной.       Шен ухмыляется почти победно, словно не ничьей сейчас дело закончилось, а это он джекпот сорвал.       — Такую мелочь хочешь? Хорошо, останусь. А я своё желание приберегу.       И выворачивается, руку разжимая, чтобы удалиться с ухмылочкой довольной на лице.       А Муан ещё долго стоит на месте, прокручивая в голове каждое мгновение прошедшей битвы, зная, что в желании не ошибся.