дельнадрис/пока

плевать на репутацию -

мы чилим, как хотим,

снова снимаю цепи с демонов,

что внутри,

в моём сердце открылись

вакансии для твоих.

дьявол, я таю на глазах -

всё грёбаный эфедрин.

Федор учит его играть на гитаре. «Ты же музыкант, должен освоить хотя бы ее» и вымученное в ответ: «лучше бы я книги писал», но гитару Андрей берет и даже настраивается позитивно. Логвинов сидит позади, в такой близости, что ощущается движение его грудной клетки при дыхании, и устанавливает правильное положение кистей рук. Андрею становится воодушевленно, когда Федор объясняет ему какие-то мелочи и называет аккорды, помогая зажимать пальцами правильные струны.  - Если пальцам станет больно, скажи мне. - По-настоящему больно станет, когда ты уберешь свои руки, - хихикает Андрей, почти не слушая объяснений. Он с жадностью вдыхает хвойный аромат, исходящий от шеи Федора и едва сдерживается, чтобы не повернуть голову и не вцепиться в кожу зубами. С аккордами ничего не выходит - сначала потому, что Андрей ничего не запоминает, а затем - потому что пальцы элементарно не слушаются.  Возможно, потому, что Андрей нанюхался. Но Федору об этом не говорит, вбрасывая лишь незначительное: «видимо, это просто не мое». - Ты же говорил недавно, что жизнь за музыку готов отдать? - укоризненно шепчет Логвинов ему в шею, ведя пальцами от андреева локтя до запястья.  Отнимает его пальцы от гитары, переплетает со своими, опуская на мягкую кровать. От сказанного у Андрея нервно дергается глаз и вспыхивает едкая обида. Вот так легко, от почти безобидного замечания. Он же не виноват, что не приспособлен к игре на музыкальных инструментах. Зато он пишет замечательные текста. Зачем Федор напомнил о сказанном в состоянии явного невминоза признании?  Федор чувствует, как напрягается тело Андрея, и молчание становится красочнее любых посыланий нахуй. - Извини, - Логвинов осторожно касается губами его ключицы. - Я не хотел тебя обидеть.  Андрей поворачивает голову, ловит смазанный поцелуй в уголок губ.  - Я не обиделся, - ложь мысленно делит их невидимой стеной, в прочем, не настолько явной, чтобы хоть кто-нибудь ее почувствовал. На самом деле - 1:1, на едкое замечание недавно о том, что Федор делает ему больно, лажая на припеве «саги», было отбито не менее едким - о лицемерии Андрея. Это было сказано неосознанно, но Логвинов в секунду успевает почувствовать себя виноватым. Тогда ему кажется неплохой идеей выпалить:  - Тогда… Не хочешь побыть, ну, сверху сегодня?  Андрей не сдерживается - смеется в голос, тянется к фединым волосам, вплетаясь в них. Мягкие, совсем не такие, как у самого Андрея; если б кое-кто не вижигал их дешевыми осветлителями… Он закрывает глаза, с удовольствием наблюдая за красочными образами, что выжигаются на обратной стороне век только под порошком. Сбитое дыхание обжигает ему кожу и подводит к грани. Федор глушит нервный смешок в изгибе чужой шеи. Ему неловко до покалываний в пальцах и легкой тошноты, но он никогда не умел красиво говорить и методично подводить к нужной теме.  - Ты совсем не умеешь искушать, в курсе? - А что мне надо сделать? Может, кружевное белье надеть, чтобы ты поразмышлял, хочется ли мне вставить… - Ебать, - взгляд у Андрея зажигается. - Да. Да, хочу это увидеть. Тебе купить? - Себе купи, - с ноткой обиды отвечает Федор, обнимает Андрея крепче и рывком откидывается на кровать. Пара несложных манипуляций - и Андрей уже под ним, сбитый с толку - читается в раширенных глазах и приоткрытых губах. Федор тянет футболку наверх, не без труда стягивая ее с сопротивляюшегося тела.  - Ты же сказал, что я могу сегодня… - Ты завредничал и упустил свой шанс, - насмешливо пожимает плечами Федор, тянущийся за смазкой к тумбочке. Он зажимает ее в ладони, припадая губами к андреевой шее. Чувствует шумный вдох со стороны, мысленно улыбается, переходит на грудь. Ему неудобно в таком положении, но приходится потерпеть, чтобы помучить Андрея - напыщенного и обиженного, который отворачивается в сторону, когда Логвинов поднимает взгляд.  Не смотрит он, ну конечно. Молчит, пока Федор неспешно раздевает обоих, пока целует - в запястья, в живот, в бедра - туда, куда дотянется, то, что предстает на пути. Роняет прикосновения и искусительно использует язык. Потому что знает, где хорошо. Поднимает взгляд, смотрит долго, выискивая что-нибудь новенькое, цепляющее; но уже наизусть знает этот румянец на щеках, блестящий стыд в глазах и приоткрытые сухие губы. Андрей смущенно отворачивается и прижимает к щеке подушку.  Смазка холодит пальцы. Андрей знает, что сейчас будет не слишком приятно и прикрывает глаза. Федор что-то делает, копошится в складках постельного, но ничего не происходит слишком долго, и тогда Логвинов шепчет: - Может, посмотришь меня?  И на последнем слове шепот срывается на стон, и Андрею приходится открыть глаза под действием вспыхнувшего интереса. А потом закусить нижнюю губу, чтобы не выпалить ничего слишком пошлого, потому что вот он, Федор, принципильный и стойкий, такой весь из себя мужественный, ни капли в рот ни- сидит с широко разведенными ногами и растягивает себя пальцами. И это выражение лица - чистейшее удовольствие, хоть на зуб проверяй - Андрею кажется незнакомым.  Ему срочно хочется прикоснуться к горящим щекам, искусать блестящие губы и распороть себя полностью, лишь бы только Федор не отводил этот свой взгляд. Лишь бы продолжал насаживаться на пальцы и выстанывать вот так. Федору плохорошо. Ему внезапно кажутся слишком горячими острые колени, которыми случайно его касается Андрей, и воздух кажется более плотным, и чувствовать, каков ты изнутри - вообще очень странно. Странно и неожиданно приятно. Три пальца и восхищенный, полу-безумный взгляд Андрея - его агония, в которой необходимо лишь остаться в сознании, чтобы провернуть все так, как хочется.  Свободной рукой он вручает в расслабленную ладонь Андрея смазку, не переставая ратягивать себя; на разную длину, сгибая и разгибая пальцы и входя под разными углами. Слишком хорошо и говорить станосится сложно, но он старается звучать ровно:  - Смажь себя.  - А… где? - наивно спрашивает Андрей. Ну потому что да, ему непонятно, что это за представление. Если это особенная техника возбуждения, то она действует на все сто, но если сейчас и он начнет засовывать в себя пальцы, то как-то ничего между ними не получится. Поэтому он упирает тупой взгляд в Федора. - Дурачок, - на выдохе неровно смеется Федор, отпуская идею звучать нормально. - Ты сейчас все испортишь, если заставишь меня произнести это. По губам Андрея тянется улыбка, по пальцам скользит смазка. Он примерно начинает представлять, что от него требуется и касается себя - совершенно непривычно, как-то нелогично - и рвано выдыхает, ощущая прохладу на разгоряченной коже.  Логвинов просит Андрея вытянуть ноги и неловко забирается на его худощавые бедра. Упирается ладонями ему в грудь, смотрит пристально, пока нащупывает его член. Андрею от такого вида сносит нахуй абсолютно все остатки спокойствия и здравомыслия, и он протяжно стонет в замок из сомкнутых губ, когда Федор методично принимает его в себя. Впивается ногтями в федины бедра и вжимается затылком в подушку, но взгляда не отводит. Потому что, кажется, таким он больше его не увидит, а потому впитывает все с таким же упоением, с каким Федор насаживается на его член.  Логвинов маневрирует между чистым ебанутым кайфом и с тем же странным, вязким ощущением наполненности, до этого ему неизвестным, а потому немного пугающим. Андрей держит крепко, честно терпит некоторое время, но не сдерживается и делает толчок; Федор выдыхает с бессильным испугом, распахивая глаза.  Андрей успокаивающе поглаживает гладкие бедра в немом извинении. Ему самому тяжело, и все происходящее кажется слишком томительным, слишком долгим, слишком-слишком; и сам он слишком опасно балансирует между безумием и безумием - падай в любую сторону.  Хочется вбиваться в Федора до тех пор, пока он не упадет без сил и не заумаляет прекратить. Но ему не позволяют, смотрят с немым укором. Заставляют его хотеть, гореть и терпеть. В этом смысл происходящего - в наказании? Если да, то в чем Андрей провинился настолько? Федор на пробу двигает бедрами. И находит, что не так уж плохо все ощущается. Его глаза загораются, когда приходит привыкание, а вместе с тем становится так тепло и приятно, словно он выпил. Да, приходит опьянение. И несколько рваных движений наконец приносят ему полную власть над Андреем, что смотрит на него с таким искренним восхищением. Восхищение из-под пелены метамфетамина. Да, Федор в курсе. Да, он зол и хочет показать Андрею, какой кайф он готов променять на порошок.  Федор смотрит на Андрея диким взглядом. Андрей готов отдаться на съедение. Ему требуется некоторое время, чтобы найти нужный темп. Темп, в котором Андрей будет подскуливать - ей богу, будто это он сейчас насаживается на член, а не наоборот - и умолять Федора двигаться быстрее, помогая ему своими ладонями.  Горит все - кожа, мысли, последние остатки самообладания, когда Андрей ведет по фединому члену худощавой ладонью, от основания до головки, задерживая на ней пальцы, когда Федор садится на всю длину. Получается ебучее комбо, от которого накрывает обоих. Упереться руками приходится уже в кровать, чтобы не свалиться ничком на Федоровича.  - Еще раз прикоснешься - и все закончится одиночной дрочкой, - угрожающе шепчет Логвинов, смакуя каждый звук своего голоса сейчас; необычно угрржающего и строгого. - И будь потише. Андрей действует быстрее, чем успевает обдумать то, что Федор сейчас даже под дулом пистолета с него не слезет; опускает руки, собирая складки постельного в кулаки и упрямо молчит. Федор делает все сам; двигается быстро, расмашисто, разнося по комнате неприличные хлюпающие звуки, и смотрит, не отрываясь. Гримаса на лице успевает смениться несколько раз, тональность стонов - тоже, но интерес во взгляде не меняется. Интерес и высокомерие.  А Федоровичу слезно хочется сделать хоть что-нибудь; прикоснуться к себе, прикоснуться к Федору, схватить его за волосы, оттягивать и говорить ему очень грязное, очень обидное. Но он послушно молчит и не трогает, потому что параноидальный страх, что все может закончиться, крсным маячит на горизонте сознания. Если оно еще осталось. Кроет абсолютно и беспрекословно и выдержка почти на нуле, потому что Логвинов слишком резкий, слишком отдающийся, и очень-очень развратно выглядит. Андрею хочется обвить его шею плотным кольцом рук и заставить взглядом умолять о помиловании. Он думает, что капелька страха не испортит этот горящий взгляд. Тело Федора слабнет и мякнет в приближающемся жаре; он склоняется к Андрею, когда тот контрольно вцепляется ему в плечо зубами, и выгибается с болезненным удовольствием во всем теле,  заканчивая отчаянным стоном Андрею в шею и пачкая его живот. Он не думает, не слышит, но явно ощущает, как спешно его хватают за бедра и насильно продлевают оргазм, еще несколько раз часто вбиваясь в изможденное тело. Его трясет и удерживаться на весу становится невозможным; он ничком падает на Андрея, сжимает его плечи и едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать от смешанных эмоций.  Андрей кончает следом, и ему кажется, что в каждой клеточке тела собирается ебучий жар температуры плавления. Ему оглушительно ярко и неадекватно охуенно, и даже все это ощущение нереального и замечательного не стоит и сотой того, ради чего разыгрывалось. Федора не отпускает, держит крепко и не позволяет сделать ни движения. Он шепчет: «я тебе еще отомщу за это», и в разрез с угрозами поглаживает спину его со всей нежностью, на которую сейчас - после порошка и того, что он испытал - способен.  - Федор на ватных ногах ползет в ванную один, упрямо отказываясь от беспонтового предложения Андрея помочь ему помыться. Горячий душ, помноженный на мощнейший оргазм, дает плюсом эфемерную дереализацию. Ему с трудом дается вымыть все из себя и оставаться в сознании, когда так хочется просто отрубиться. А Андрею - хоть бы хны; сидит себе на подоконничке в одной футболке - ну каков бесстыдник все-таки - и курит, задумчиво глядя в окно. Федору приходится собирать сознание по кусочкам, чтобы правильно связать свою речь.  - Я знаю, что ты упарываешься с Серафимом. Андрей замирает с сигаретой возле губ, не смея обернуться на звук родного голоса. Когда родной голос говорит нечто подобное, хочется только открыть окно пошире и сделать шаг.  Федор, в прочем, делает вид, что его это не беспокоит. Что ответа он не ждет; и действительно не ждет, потому что Андрей умеет только оправдываться. Он стаскивает постельное, бросает его куда-то в угол и забирается на незаправленную кровать. Тянет на себя одеяло и укутывается в него почти полностью, оставляя снаружи только макушку да глаза. Смотрит на тревожный силуэт, крадущийся к нему от окна. - У меня все хорошо, - шепчет силуэт, осторожно присаживающийся на кровать. - Это просто несерьезное развлечение. Извини, если заставил тебя волноваться. Он коротко целует его в лоб и уходит куда-то; Федор предполагает, что в душ. Он утомленно закрывает глаза, не находя в себе сил больше оставаться в сознании, но пока засыпает, слышит глухое из-за спины: - Ты не делаешь мне больно, лажая на припеве «саги». За это извини тоже.