дельнадрис/пока

я вызываю боль и исчезаю эффектно,

чтобы ты любила меня больше,

чем лето.

и мыслями прочь и до края вселенной,

как эта любовь растекалась по венам.

Федору непривычно. Непривычно просыпаться не в одиночестве, непривычно ощущать, как постепенно обои накрепко впитывают сигаретный дым, непривычно наблюдать за тем, как его шкаф пополняется новыми вещами - рваными, клеточными, цветными. Ему сложно перестроиться на готовку завтрака на двоих - и не зря, ведь, как окажется позже, Андрей почти никогда не завтракает. Ему непривычно менять расслабляющий процесс варки кофе на щелчок электрического чайника. Процесс привыкания к тому, что он не один, вообще дается ему тяжело, потому что Андрей не собирается церемониться и вводить себя в его жизнь постепенно. Нет. Он выбивает дверь с ноги и торжественно объявляет: «теперь мы живем вместе!» Федор забывает спать, курит почти нон-стопом, хоть и мерзнет ужасно на балконе - позволить себе курить в квартире он пока не может. У него по-дурацки дрожат руки от волнения, мысли путаются стальной паутиной, и даже вид мирно спящего Андрея не успокаивает ни на йоту - лишь подогревает переживания и подбрасывает опасений. Логвинов думает, что не готов. Что он пока не перешел на ту ступень зрелости, что нужна для переезда, для такой серьезности. Да даже не для серьезности - просто для Андрея.  Он смотрит на приоткрытые губы и пытается представить, как все сложилось бы, встреться они позже. Хотя бы немного позже - Федор умоляет об этом хотя бы для одного себя из другой вселенной. Когда багаж жизненного опыта был бы тяжелее, когда выдержка была бы крепче, когда он не ощущал бы себя оголенным искрящимся проводом, что вот-вот либо потухнет, либо сожжет все до тла. Когда прикосновения были бы не такими обжигающими, дыхание не таким волнующим, сердце - не таким восприимчивым.  Федор хочет представить, какого это: не ощущать себя придаточным к совершенству. Не ощущать ядовитую лесть от того, что именно он отхватил себе это самое совершенство. Не бояться до боли его потерять, разочаровать, разгневать, заставить в себе усомниться хоть на мгновение. Не задыхаться от ощущения зависти, смешанной с восхищением, и не ходить по краю, отдавая все, что у него есть.  Андрей ощущается далеким и холодным. Он манит, заигрывает, веселится, но не позволяет поймать себя, с какой стороны ни хватай. Не позволяет приблизиться настолько, насколько хочется Федору, и последний угрожает рассыпаться проклятиями, но с губ срывается только благодарность за то, что имеет. А имеет нестабильного мальчика под мефом, за которым глаз да глаз.  Логвинов старается на максимум, ощущая ответственность за взрослого ребенка, который связал себя с ним. Он едет за ним в любой бар, забирает из любых подворотней, прощает любой игнор звонков и сообщений. На исходе сил просит перестать юзать, потому что чувствует - Андрей отдаляется снова. Он, конечно, пишет ярче, заманчивее, правдивее, но какой в этом смысл, если он этого даже не помнит. Правило «не употреблять в моей квартире», конечно, работает не очень долго, и Федор находит в складках грязной одежды выпавший откуда-то пустой пакетик. А затем еще один.  И Андрей извиняется, как умеет - со страстью, с безрассудством, с языком и холодком от колец на бедрах. Они затрахивают все вопросы и возникнувшие претензии, и, хоть это неправильно - ощущается невъебически. Федор забывается в абсолютный ноль, когда Андрей пьяно мажет ему губами по шее. Федор обещает себе - в следущий раз не купится, и в следущий раз обещает тоже самое. Андрей обещает бросить наркотики, а потом Логвинов забирает его от Серафима. От Серафима, у которого есть все: от горящего и крепкого до цветного и круглого. Андрей вдохновленный, пьяный, вмазанный. Ему не хватает слов, чтобы описать, насколько Федор замечательный, насколько он скучно-стабильный, но такой несложный, что Андрей просто забывается и лезет Логвинову под футболку. Серафим одновременно готов разразиться гомофобскими комментариями и просто перевести все в шутку, но Федор показывает одним уставшим взглядом: «не надо» На утро Андрей мало что помнит, но с искренностью приносит Федору извинения в кружке со свежесваренным кофе. Варил по советам из интернета, напортачил с крепостью. Федор криво улыбается, готовый то ли разрыдаться, то ли сказать «спасибо, что ты живой, но какой же ты уебок», но кофе допивает до конца.  Андрей выжигает волосы осветлителями, желудок - крепкими напитками, Федора - одним взглядом. Так уж получилось, что когда Андрей смотрит, создается впечатление поиска. Он настойчиво ищет что-то другоценное, интересное, вдохновляющее, и всегда, блять, находит. И Логвинову хочется, чтобы он смотрел на него вечность и еще немного.  Ему льстиво, ему грустно, ему необходимо.  Подобно кислороду необходимо ощущать себя нужным и особенным, смертельно важно быть незаменимым Андрею, трезвостью рассудка тушить разрушающие его пожары.  Андрею нравится стимулировать собственное разложение с осознанием, что его остановят. А если он может еще и писать лучше - тогда дабл килл, поэтому он работает продуктивнее, спит меньше, пьет и упарывается в разы чаще. Когда будет совсем плохо - Федор окажется рядом. Пусть кричит и угрожает рехабом, главное, чтобы рядом, чтобы близко, чтобы можно было его обнять в моменты сентиментальности, пообщать, что он исправится. Обязательно исправится, если Федор не бросит его.  Андрей целует Логвинову пальцы, запястья, подолгу задерживается посреди раскрытых ладоней. Он смотрит снизу вверх, из-под осветленной растрепанной челки, с зарождающимся азартом, но явно выделяющейся нежностью.  - У тебя руки творца, Федор, - исступленно шепчет он, поглаживая прохладными пальцами внешнюю сторону ладоней. - Я ничего без них не смогу… Логвинов тяжело дышит, разрываясь между ощущением бескрайней неясной тоски и возбуждением от вида такого Андрея, стоящего на коленях в темноте, сжимающего его руки. Сердце заходится диким ритмом, жар от дыхания ощущается опасностью - кажется, останутся ожоги. - Руки творца… Андрей сам не знает, каким помешательством проникается тем вечером. Хочется вытащить из себя всю благодарность до последней капли. Хочется долго касаться, долго целовать, долго стоять на коленях перед Федором. Каяться. Он убеждает себя, что этого достаточно. На следущий день Федор забирает его, в пьяном угара, от букера. И они начинают сначала.