дельнадрис/пока

две переменных, а такая путаница

ищем что-то размером с монпансье

во внутренностях старых видеокассет

у тебя есть соблазн, у меня есть но

я предпочёл бы ограничиться вином

- Не понимаю, как ты его терпишь, - однажды сказал Беседин за выпивкой, и Федор задумался.  Он тоскливо смотрел в окно, не нашедший спокойствия ни в укутывающей уютом атмосферой бара, ни в доверительном взгляде Влада. За чистым стеклом протягивал взгляд снежный вихрь, и Логвинов задумался: все самое-самое происходит почему-то в холод. Такой мерзкий, который упрямо лезет до каждой косточки, и от него, кажется, никуда уже не спрятаться. Когда-то можно было в Андрее, а сейчас можно попробовать в алкоголе.  - С ним-то даже работать сложно, а встречаться так вообще… - Мы не встречаемся , - перебивает Федор, неопределенно пожимая плечами. Ежится от прохлады, что касается оголенных рук. Вроде здесь должно быть жарко, раз у Беседина влажная челка липнет ко лбу, но ему почему-то холодный неуют ползет под водолазку.  - Тогда… что вы делаете?  Пьем, поем, иногда трахаемся. Иногда загоняем друг друга на самое дно, да поглубже, чтобы потом со страдальческим лицом доставать. Он святой, я святой, засыпаем в объятиях, на утро я кричу. Потому что нахожу пустые зипки.  Логвинов с грустной улыбкой смотрит на Беседина и отпивает пиво из бутылки. - Пытаемся выжить. Вместе.  Логвинов думает: он не поймет. Никто не поймет его, никто не приблизится к такому состоянию катарсиса, от которого еще и иррациональный кайф ловишь. Федор думает, что напишет очередной трек из этого. По-другому уже как-то не представляется возможным. Перекрутит через мясорубку, превратит в басформенную массу переживания. Но Влад понимающе кивает. Федору хочется рассмеяться ему в лицо.  - Не хочется чего-то более нормального? - А есть смысл говорить о нормальности, когда речь заходит об Андрее? На этом тему закрывают. Беседин не хочет давить, потому что видит: Федор - натянутая струна, и если сорвется - никто не знает, насколько разрушительной будет ударная волна от взрыва. От человека, который по большей степени молчит, страшнее всего услышать: «я не справился».  Они обсуждают работу. Делятся контактами, рассуждают о фитах, планируют тур. Логвинов немного отвлекается, в какой-то степени даже оживляется, пока в разговоре не маячит знакомое имя, от которого он мелко вздрагивает и резко тускнеет. Решают анонсировать тур в конце месяца и уже в начале следущего посетить первый город. Беседин отвечает за организацию, Федор - за плейлист и звучание, за Андреем только одна задача - ничего не испортить. Они заказывают по четвертому пиву, когда телефон в кармане вибрирует. Федор рассчитывает на сообщение от конкретного человека, но получает только буквенную пощечину. Федор Игнатьев, 21:37 Андрей нажрался и ищет, чем закинуться. Я по нулям, он обзванивает знакомых. Заберешь его? Федор тревожно перечитывает сообщение несколько раз, ощущая, как внезапно его бросает в жар и в животе затягивается тугим узлом тревога. 

 Федор Логвинов, 21:38

Заберу. Не дай ему сделать глупость.

Влад все понимает без слов. Потому что сколько бы Федор не молчал, а взгляд у него такой говорящий, что только успевай слушать.  - Езжай за ним, я заплачу. Все равно еще посидеть хотел.  Федор рассыпается в беспорядочных «спасибо» и «прости», лихорадочно вызывает такси на знакомый по памяти адрес, даже не удосужившись проверить, и собирает в охапку свои вещи.  *** - Он отрубился. Конечно, блять, столько в одно лицо выжрать - еще постараться надо. Чет ты припозднился. Игнатьев смотрит с прозрачной претензией и ожиданием, и лицо у него такое серьезное, что прям кулаки чешутся ему вмазать. Или поблагодарить за то, что проследил.  - Я бы приехал раньше, но ебучие пробки. Кому сука нужно именно сейчас куда-то ехать…  - Все они наверняка тоже спешат к своим недопирокинезисом, - неутешительно усмехается Федя. - Че на сообщения не отвечал? Я тебе писал, что можешь не приезжать. - Телефон сел.  Так и стоят в дверном проеме, смотря друг на друга каждый через призму своих эмоций. Логвинов не знает, что ему делать. Забрать ли Андрея? Ему не хочется снова наблюдать пустой взгляд и слушать оправдания, тащить его тело сначала до ванной, потом до кровати. Но и просто развернуться и уйти он тоже не может. Блять, да он даже такси не сможет вызвать. Игнатьев изучающе смотрит на то, как неловко перебирает ногами Федор, как мечется его взгляд, как он шмыгает носом, замерзший и явно перенервничавший.  В конце концов он приоткрывает шире тихо скрипучую дверь, с напускным снисхождением выдыхая. - Заходи, подзарядишься, я тебе чаю налью. Ну или че ты там попить захочешь. Логвинов принимает приглашение как что-то очень личное. Он был здесь пару раз в самый разгар тусовок с самым разным контингентом людей, чья энергетика, подобно запаху тел, смешивалась во что-то однородное и мерзкое. Но сейчас здесь по-одинокому тихо. Он осматривает убранство с отторжением, граничащим с отвращением. Грязно. Темно. На полу валяются пустые пивные банки, разбросана обувь, алкоголем несет из каждой комнаты. По углам собирается пыль. Федор подмечает: это не место, где живут. Тут скорее пережидают, пересыпают ночь, чтобы снова сбежать на утро. Энергетика у квартиры тяжелая, у ее обладателя - точно такая же, и букер ведет плечом, чувствуя на себе пристальный взгляд. - За срач не извиняюсь, не ждал гостей, кроме Андрея, - грубовато вбрасывает он, заходя на кухню. - А он привык. Хотя иногда пытается затеять уборку, когда приезжает. У вас же там чисто. Здесь некому следить за порядком.  Федор тяжело сглатывает, переваривая услышанное. Он не знает, с чего начать свой расспрос, не знает, как далеко зашел Андрей в своем откровении. У него напрягаются руки, в которые Федя сует кружку. - А что-нибудь покрепче чая есть? В глазах напротив секундно скользит удивление, и тут же скрывается за пониманием. Он кивает и забирает кружку обратно. Еще через пару секунд дает бокал и достает из холодильника наполовину полную бутылку виски.  Пока он наполняет стаканы льдом и пресловутым fox & dogs’ом, пока ставит телефор Федора на зарядку, тишина не кажется такой уж давящей. А потом, когда усаживается напротив Федора и принимается пить, становится неловко. Они молчат, пока Логвинов безуспешно пытается подобрать слова. Он настолько заведен, что становится тошно. Когда он в последнее время ощущал себя расслабленным? Спокойствием в его жизни  уже даже не пахнет.  - Если ты хочешь что-то спросить - валяй. А вот Федя спокоен, как удав, и лицо у него серьезное, хотя во взгляде скользит усмешка. - Андрей что-то говорил обо мне?  «О нас» язык не поворачивается произнести. Если Игнатьев знает, то поймет, в чем вопрос. Если же нет - будет путь к отступлению. - Что ты раздражающе правильный и перекрываешь ему кислород своей правильностью.  Логвинов усмехается; конечно, не о высоких чувствах же мог говорить Андрей Пирокинезис по отношению к нему. Только что-то подобное. С этих слов сегодня началась перепалка, которая превратилась в настоящий скандал. И все из-за того, что Андрей сам на себя перестал быть похож после своих ебучих трипов. - Неудивительно, - выдыхает Логвинов и пьет. Морщится, мысленно посылает все нахуй. - А о нас он что-нибудь говорил? - О том, что вы поебываетесь? - уточняюще переспрашивает букер, не меняясь в лице. А вот с лица Федора спадает вся насмешка и напускное спокойствие. Остаются только два больших глаза, которые смотрят с неверием и страхом. Он, конечно, готовился к тому, что Федя все знает, но услышанное бьет больнее, чем ожидалось.  - Он… так сказал, да?  - Неа, я сам к этому пришел. Все слишком очевидно, Федь. Ты б поменьше его за талию приобнимал, если хочешь, чтобы никто не знал.  Логвинов напрягается всем телом, готовый то ли напасть, то ли закрыться в защите. По лицу напротив совершенно непонятно, что думает Игнатьев, потому что все, что он делает - смеется глазами. - Мне насрать, если ты переживаешь об этом.  Переживает. Он прекрасно понимает, что происходящее между ними ненормально. Даже неадекватно, наверное. И если бы все было достаточно серьезно, можно было бы еще предьявить окружению к уважению, но не в их случае. Тут на снисхождение можно даже не рассчитывать.  Только Игнатьеву действительно насрать.  - Андрей тоже пропизделся, но ты ему не говори, что знаешь. Он от тебя зависим, что пиздец, в курсе?  - Он от всего зависим, - равнодушно подмечает Федор, пожимая плечами. Не показывает, как ему лестно от такого замечания. Не поднимает взгляд от деревянного стола, покрытого лаком.  - А от тебя сильнее всего. И ты пользуешься этим совершенно неправильно.  - А как правильно? - устало выдыхает Логвинов, потирая глаза.  - А как правильно - это ты у него узнай. Переставай на него давить.  - Перестать давить? Я не требую от него ничего сверхъестественного. Я просто хочу, чтобы он был здоровым.  Да ему эта ебаная здоровость сейчас поперек горла встает, - подкипает Игнатьев, но голос держит ровным. - Ты хочешь, чтобы он оставался таким же охуенным, писал также хорошо, и при этом жрал брокколи и пил зеленый чай? Так вот, не будет такого, - строго выговаривает он. - Хватит угрожать ему больничками. Прекращай сраться с ним. - В переводе с твоего это «забей на него»? - злобно усмехается Логвинов, встает из-за стола и склоняется к Федору, заглядывая в два замерзших озера вместо глаз. - Ты хоть представляешь, каково наблюдать за ним, блюющим желчью и думать, когда начать звонить в скорую?  - Представляю, - с вызовом отвечает Фёдор, выдерживая зрительный контакт. - Знаешь, сколько раз он практиковал это у меня? И что-то ни разу я не угрожал ему рехабом. Логвинов скалится, хочет возмутиться, но собирает волю в кулак и садится обратно. Молчит, пепелит взглядом уже пустой бокал. Он взбешен до состояния истерики, когда хочется разбить этот ебучий деревянный стол, сраные бокалы и федино лицо. Ему внезапно кажется, что на самом деле все вокруг против него, никто нихуя не понимает, никто нихуя не слышит. Ему даже не хочется стараться объясниться.  Ему, если честно, нихуя уже не хочется.  Вам нехватает разговоров. Он очень много думает и о многом тревожится, поэтому пьет. И забывается в порошках.  С Андреем так всегда. Всегда нужно стараться, помогать, раскрывать его. Ни секунды на то, чтобы расслабиться - да и нельзя, иначе упустит.  Федор думает, что, возможно, он устал гараздо сильнее, чем ему казалось до этого момента. Ему хочется с размаху так упасть в чьи-нибудь поддерживающие руки и желательно не вставать как можно дольше на ноги.  Но он выбрал другой путь. И если для того, чтобы Андрей был рядом, нужно надрываться и наступать себе на горло, то, может быть, это не так и важно. Может, он заслужил. Может, все это пройдет, на выходе они будут зрелыми, состоявшимися, у них будут силы и желание друг на друга. Может, Андрей наконец поймет, что есть кто-то, кто в него верил и был с ним каждый его срыв, каждую секунду, когда была возможность. И перестанет противиться этому миру.  Федор как-то странно облегченно выдыхает от этой мысли. Ему на самом деле приятно заглядывать в не-пустое будущее, в котором абсолютно точно есть Андрей. Разговор с Игнатьевым работает как подзарядка, и теперь он беззащитно маневрирует между отчаянием и надеждой.  Острая необходимость закурить занимает его мысли не меньше, чем рассуждения об Андрее. Он бросает один скучающий взгляд на пачку парламента, которая точно принадлежит не ему, и Феде этого хватает, чтобы понять. - Можешь курить прямо здесь. Это место уже ничего не спасет. А вот вас может спасти твоя терпеливость, Федь. Неправильно просить тебя об этом, но ты итак понимаешь, что нужно делать.