дельнадрис/пока

все барахло в квартире стало

свалкой дурных воспоминаний,

материально-дофаминовый мусор.  

какая разница: жертва любви

или жертва абьюза?

если всё уже, всё это фуфло

бухло, ещё бухло и уже ничего.

Логвинов убирается в попытке отвлечься.  Он тщательно вытирает пыль с каждой поверхности квартиры, доводит до безупречной чистоты все зеркала. И из каждого на него неизменно смотрит уставшее, израненное существо, в своем духовном истощении уже даже не похожее на человека.  Его раздражают собственные руки. Мало послушные, дрожащие от ледяной воды, которой он моет полы. Его раздражает репетировать диалог с Андреем, который после ночевки у Игнатьева еще не вернулся. Прошли сутки и Федор по совету букера ему не писал. Дал достаточно времени для отдыха от самого себя и претензий, обид и разочарования во взгляде. Его, как ни старайся, скрыть уже не получается.  Федор моет забытые Андреем по всей квартире кружки с кофе. Он стирает его немногочисленные вещи, бессмысленно листает его любимые книги с кучей заметок на страницах, аккуратно собирает в две отдельные стопки его и свои собственные записные книжки, блокноты и прочую макулатуру. Достает из-под кровати пустые бутылки, смотрит на них с грустью. Ебучий доппинг для их отношений.  Ему то тепло от раздумий, то ледено от злости. На языке горчит накопленная жалость к себе и обида за то, что Андрей никогда не являлся целиком и полностью его. Он всегда оставлял дистанцию в шаг, который растягивался в бесконечные километры парпллельно тому, как хотелось сократить расстояние. Ему ведь и сейчас поебать.  Поебать, пока Федор собственным руками топит себя в пиздостраданиях, только грустного рэпа о неразделенной любви на фоне не хватает. Дисплей телефона с грустью сообщает: новых сообщений нет. Уведомления на всех, кроме Андрея, выключены. Ничего удивительного.  Федор открывает все окна квартиры. Свежий воздух должен помочь ему вздохнуть полной грудью и рассортировать мысли, которых уже так много, что хочется пустить себе пулю в висок, чтобы не сойти с ума. Когда Андрей все же соизволит вернуться, Федору кажется, что он на пике гармонии с собой. Он занимается сведением на заказ (снова начал работать с другими людьми - деньги не лишние, наверное), пьет виски и сменяет один стик за другим, заряжая айкос уже второй раз. О приходе Андрея узнает только по хлопку двери ванной, который слышит в секундной паузе между битами в наушниках. Андрей всегда по приходу домой сначала не отлипал от Феди, эмоционально ругаясь ему на ухо или наоборот: воодушевленно шепча о том, что сегодня придумал или узнал. Он ластился и дышал рвано, спасался с отчаянием в многозначительных объятиях.  Федор слышит назойливый шум воды, доносящийся из ванной, и как Андрей несколько раз чихает. Опять гулял в ветровке, опять мерз до победного. Логвинов сворачивается в клубок на геймерском стуле, обнимая острые колени, и бессмысленно смотрит к экран монитора, где еще минуту назад пытался что-то творить.  От эмоционального перегруза его начинает потряхивать, и он со злостью выругивается на свой организм. Тревога и непонимание, недосказанность и жар в ладонях - ощущение такое, словно умирает в агонии. В голове мелькает мысль запереть ванную, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Или успеть сбежать куда-нибудь, хоть и зарядки на телефоне катастрофически мало, и даже ключи нахуй не нужны - возвращаться сюда до тошноты не хочется.  В попытке дышать по технике 4-7-8 он проваливается почти сразу. Он слышит, как открывается с жалобным скрипом дверь ванной и не может двинуться с места. Ему уже не удается дышать ни по технике, ни без нее - он просто застывает на вдохе в каком-то неистовом страхе в одном положении и молится на то, чтобы Андрей прошел мимо, прямиком к кровати, не замечая его.  Но Андрей обнимает.  Его распаренная кожа веет теплом, и то, насколько горячи его ладони, Федор ощущает даже сквозь футболку. Он пахнет лесом и дышит размеренно, пробираясь в слепую своими длинными тощими руками под напряженные локти Федора, чтобы сцепить руки в замок. Носом утыкается Федору в шею, усилием воли удерживая себя от того, чтобы не воспользоваться губами в попытке заставить Федора наконец дышать, пусть рвано и на грани.  Андрей молчит, застывая в одной футболке в крепких объятих, не ожидающих ответа.  - Прости меня, Федь.  Андрей чувствует, как Федор дрожит. Ему жаль до сумашествия, до того состояния, когда наживую хочется содрать с себя пару слоев кожи. Когда хочется разбробить каждую косточку в собственном теле. И протянуть сердце, к которому добирался в мучениях, Федору в качестве искупления вины.  Забава в том, что Федору столько не нужно.  Ему бы хотелось только, чтобы Андрей слышал, чтобы сопереживал, чтобы иногда думал головой прежде, чем что-то употребить, выпить или пропасть на сутки-другие, отключив перед этим телефон.  Но сейчас хватает и этого.  Ему хватает того, что Андрей не врет, и его кожа, его жесткие волосы, мягко шекочащие Логвинову шею и его молчание говорят многим больше, чем он в состоянии сформулировать. Андрей - личная техника дыхания 4-7-8 для Федора, когда не ведет себя как хуйлан. А такие моменты Логвинов научился ценить.  - Я волновался о тебе. - Я знаю.  Андрей позволил ему волноваться. Позволил ему перешагнуть через зависимость от себя. Наблюдал за тем, как прорываются к солнцу ростки гордости. Он обманет, если скажет, что не ждал сообщения и звонка. И ему одновременно болезненно и горделиво было не дождаться ни сообщения, ни звонка.  Вариантов исхода дня было так много, что Андрей терялся в догадках, подогревал себя азартом и алкоголем и высчитывал вероятность того, что Федор захочет все закончить. Хоть и осознавал, что этого не случится. Не сейчас.  Андрей извиняется не за то, что поступил неправильно, не подумав о Логвинове. Скорее о том, что он поступает бесчеловечно и ловит от этого непреодолимый кайф. Зависимость от этих ощущений похлеще чем от порошков.  Андрею нравится. Это ему не так вредит.  Это делает его счастливым. Иногда настолько, что по трезвяку не вывезти. Федор касается андреевой ладони осторожно, мягко, с трепетом, и Андрей сплетает их пальцы сразу же. Поглаживает большим пальцем чужую ладонь успокаивающе. Федор полностью расслабляется, прикрывая глаза. Снова позволяет топить себя в чувственности и ощущении значимости. В спокойствии, которое стало таким дефицитным в последнее время. Ему не хочется двигаться, не хочется разговаривать, и тихий-тихий голос внутри него корит его за то, что он снова закрыл на все глаза. Только теперь, конечно, с гордостью, ведь не искал, не ездил в поисках, не обзванивал знакомых. Зато простил и принял.  - Мне жаль за то, что я такой мудак. Мне жаль, что я не могу измениться.  - Ты просто не хочешь, - отмахивается Федор, крепче сжимая андрееву ладонь в злости.  - Возможно, ты прав, - Андрей не сдерживается и целует Федора в плечо, едва касаясь губами кожи. Жест, определящий продолжение. - Попробуешь еще раз помочь мне? И все повторяется снова.