3.
4 января 2024 г., 21:01
***
— Ну че ты прыгать-то вздумала? — укорил взбудораженный Маратка, в который раз измерив комнату от тахты брата до своей кровати размашистыми шагами. — Ладно хоть все обошлось. Айгуль его ответом не удостоила, насупившись. Не получив отклика, Марат привычно поежился, в сотый раз подбирая себе диагноз. — Ну реально, не обижайся. Я б Турбо рассказал, че да как, мы б все уладили. И Вова Колику тому отомстить пообещал. Исправили бы все! А ты, — Марат остановился, переводя дыхание, и заметался взглядом по комнате. Айгуль, устроившаяся на его кровати, вздохнула, отворачиваясь к стене. Зудящая лопатками тревога гудела в ребрах, вынуждая сдерживать фантомные слезы. Вздох ее заметно Марата успокоил. — А щас непонятно, че с тобой будет. И че с тобой щас — тоже, — подытожил монолог Суворов и присел на край кровати, сразу же поглощаясь табуном мурашек. — Блин, Айгуль! Айгуль хмыкнула, провела пальцем то ли по стене, то ли сквозь нее. Марат в какой-то степени действительно прав: судьба ее была печальна и страшна в своей бесперспективности. Даже если очнется. Особенно если очнется. — Ну молчи, — послушно согласился Марат, осторожно попытавшись к ней придвинуться и замерев на краю застиранного одеяла. — Надо же решать, что с тобой делать. В тело пробовала вернуться? Отходчивость Марата Айгуль порой поражала. Она повернулась к нему, приподнялась на локте, взглядом скользнула по нахмуренному лицу. Зато квартиру его посмотрела. — Нет, — честно призналась Айгуль. — Не подумала даже. — Не, ну ты нормальная? — взвился Марат. — Вернулась бы, и спокойно сидели бы, без этой полтергейщины! — Не сидели бы, — отвергла предложение Ахмерова. — Я и не буду возвращаться. — Ты че? — ошарашенно обернулся на звук ее голоса Марат, до этого разговаривавший с книжной полкой. — Нормально все? — А ты сам как думаешь, Маратка? — устало спросила Айгуль, скручиваясь изнутри усиливающейся тревогой. — Что очнусь я, и все как прежде? Проще уж так. В таком облике мне уже никто ничего не сделает. — Да ну тебя, — ругнулся Суворов. — Надо же попробовать. А там разберемся. — Ты меня слышишь, нет? — поморщилась невидимо собеседница. — Разобрался уже однажды. Больше не надо, спасибо. — А че приперлась тогда? — затарахтел заводящимся мотором Марат, тяжело дыша. — Сидела бы, книжки читала. Айгуль равнодушно пожала плечами и замолчала. Марат, было, начал бухтеть о способах все исправить, но быстро осекся и затих. Посидел неловко и опомнился. — А я сборы пропустил. Все, кирдык. Внутри органы скручивались в комок от ощущения близящегося ужаса. В больнице такого не было, а у тела своего Айгуль и вовсе ощущала несвойственное ей обычно абсолютное спокойствие. Вне палаты вообще было достаточно страшно — даже с Маратом, который, на удивление, в итоге стал единственным человеком, который ее слышал. — Мне в больницу надо, — подала голос Айгуль. — Не могу так долго. — В смысле? — напрягся Марат. — Что не можешь? — Далеко от тела находиться. — Тогда сейчас и проверим, сможешь ли опять в него войти, — игнорируя возражения, взбодрился он, подлетая с кровати и натягивая куртку, брошенную на пол. — Давай-давай! Авось сменились тёти уже.***
«Тёти» не сменились, а потому Айгуль пришлось орать дожидающемуся у лестницы Марату об отсутствии кого-либо в палате. Возле Айгуль-настоящей и вправду было тепло, а тревога и вовсе быстро позабылась. С памятью тоже начались какие-то проблемы: когда Маратка, бухнувшийся на соседнюю кровать с протяжным визгом шурупов, брякнул, что Альке бы через такое пройти — меньше болтала бы, то Айгуль и не сразу сообразила, что Алькой и была та девчонка Турбо. Высказывание комментировать никак не стала, нахмурившись. — Ну че? — вновь занервничал Марат от ее молчания. — Пробуешь? Тело призывно вздымалось белой грудью в подчеркивающей бледность больничной ночнушке навстречу. Ахмеровой пробовать и не хотелось — хотелось плакать при виде беспомощной себя. Повезло еще, что Марат так скор на веру, иначе и вовсе с ума бы сошла со своей копией. — Я не хочу, Марат, — замотала головой она. — Я не хочу. — Почему? — вскинулся он. — Да че придумываешь, всю жизнь собралась так провести? — Я не хочу жить, — шмыгнула носом Айгуль. — Если вернусь, то опять прыгать пойду. Я не хочу больше прыгать. — Да что заладила: хочу-не хочу? — взбесился Маратка. — Попробуй и все. Там думать будем. — Я не буду. — Будешь. — Я не буду. — Будешь! Отец после такого крышесносного финта явно провожать до школы больше не будет. Выцепят и увезут. И снова увезут. И снова. Вафлерша же — таких не жаль. Алька эта в чем-то и правда права была. Злые люди. Если вернется, то никто ее уже в другой город не отправит — не поверят родители же. Им замуж выдать надо и вздохнуть спокойно. На Марата смотреть не хотелось, да и слышать — тоже. Попытки приблизиться к телу вызывали необъяснимую панику, будто разум уже вконец с этой паранормальщиной сошел с ума, пытаясь воспрепятствовать возвращению. Айгуль, наверное, с ума и сошла — иначе все происходящее объяснить и нельзя было. Может, просто в тот день, когда с температурой на концерт со скрипкой пошла, так и свалилась на выходе из аудитории, вот и бредит с температурой. И Марата нет никакого, а изнасилования — тем более. Не целовалась, не ревела, фартук белоснежный не пачкала. Может, и вправду всего этого не было? Проснуться же всегда можно. Вот и сейчас зовет что-то сверху, сквозь пелену километров воды сверху прорываясь. Так мама в детстве пела на татарском, когда не обижалась на нее за шалости и не молчала в наказание. Тогда было хорошо лежать в чистой скрипучей бельем кровати после ванны, чувствуя себя чистой и счастливой. Потом родители отправили ее на скрипку, а не на фортепиано, но это было терпимо и простительно. Родители знали лучше. Родители знали о ее успехе лучше, готовя с утра к концерту: мама укладывала волосы, предварительно дав запить таблетку, а отец сразу заявил о том, что сыграть она должна превосходно и на высший балл, а иначе все зря. Это было правильно, все должно быть идеально. Все должно быть идеально, а значит, кейс для скрипки застегнулся сразу, потому как изготовлен он был идеально. На заводе автомобили тоже делали идеально, а потому никакого мотальщика в синей куртке она бы не встретила во дворе, дожидаясь, пока отец заведет еле работающую машину. Подруги у нее тоже должны были быть идеальными, а потому не познакомились бы с недостойными внимания порядочных девушек пацанами из их двора, которые пришли бы всей гурьбой встречать девчонок к школе. При каждом отметенном варианте в голове всплывал новый Марат, так или иначе ее преследовавший каждый раз. С Маратом она сталкивалась всегда — в идеальном мире он был идеально плохим, а потому туда вписывался. Марат забыл ее попросить посидеть на кассе в его отсутствие. Она бы пришла. Попросил не приходить. Ей стало бы скучно. Она бы пришла. Она бы бросила видеомагнитофон. Колик бы сам ее затащил в машину. Она бы не стала убегать. Колик бы все равно… — Айгуль, — испуганно позвал Марат. — Ты чего? Айгуль, призрачно задыхаясь и захлебываясь паникой, обернулась на свое тело. По щекам ее текли слезы.***
— Ну ты чего, Айгуленька, — залепетал Марат, резко осекаясь ее реакцией. — Я не буду заставлять. Ты не расстраивайся только. Потом попробуем. Когда захочешь. Ахмерова растянула губы в подобии улыбки и тяжело вздохнула. Утерла запястьем неощутимые слезы, коснулась руки своей, пролетая мимо, и бросилась Катериной из книжки, которую прошла бы через два года в школе, падением на кровать. Носом она встретилась с полом. — Айгуль? — уже не надеясь на ответ, воззвал Суворов. — Ты слышишь еще? — Не работает, — глухо пробормотала Айгуль. — Я мимо пролетаю просто. Следующие полчаса обрадованный ее согласием на эксперименты Марат фонтанировал идеями. Айгуль послушно и частично в тело вливалась, и вообразить пыталась возвращение, чувствуя особую безысходность. Согласно настенным часам, на тридцать пятой минуте позора, когда Марат уже дернулся открывать ей рот, чтобы призрак ее смог влететь внутрь и ожить, снаружи послышались шаги. Озвучивать ему ничего и не пришлось — Суворов сразу же нырнул под соседнюю кровать, затихая. Айгуль медленно обернулась и обнаружила сзади мать. Ахмерова-старшая медленно и неловко прошла до кровати, на которой возлежала дочь, и вздрогнула, проходя сквозь зарябивший на мгновение в глазах воздух. Наверняка обеденным перерывом жертвовала. Надо же галочку поставить — «посетила позор семьи». Примерная родительница. Айгуль проследила за тем, как мать аккуратно садится на край кровати, расправляя складки юбки на коленях, и отвернулась. За спиной послышались сдавленные рыдания. Марат завозился под кроватью, искренне не понимая, куда себя деть, а сама Айгуль замерла в растерянности. Слезы матери она всегда ненавидела из-за ощущения собственной беспомощности; мать плакала, когда тетя заболела раком, когда умерла ненейка. Мать плакала, когда считала, что с воспитанием Айгуль не справляется, всегда перед этим выгоняя всех с кухни. За это щипал стыд. Было стыдно и сейчас. — Ты такая дура, Айгуль, — пробормотала мать, взгляда от лица дочки на кровати не отрывая. — Ты что наделала? Подумала хоть сначала? Айгуль-первая сжала губы, всхлипнула носом и, не выдержав, буквально вылетела из палаты. Взглядом ее неосознанно проводил Марат, искренне желая последовать за ней. Ахмерова-старшая просидела так еще минут пять и абсолютно спокойно и красно лицом вышла из палаты. А Марат, уже извиваясь от боли в спине, так и остался там ждать возвращения Айгуль.***
— Че тебя на сборах не было? — осведомился Андрей, прислонившийся к дверному косяку. — Заболел, — для убедительности шмыгнул носом Марат, больше всего пекущийся об оставленной в больнице подруге. По возвращении в палату она попросила шепотом оставить ее одну ненадолго, и он пообещал зайти вечером. Решил забрать на ночь, потому что шестое чувство орало о необходимости это сделать; бросать Айгуль на длительное время было страшно. — А че не позвонил? — недоверчиво приподнял брови Андрей. — Спал. Температуру сбивал, — с досадой поведал Марат. Пальто влезть может: и в квартиру, и в ситуацию. Если сейчас еще про Айгуль начнет затирать… — Насчет Айгуль, — будто прочитал его мысли Андрей. — Она… — В коме, — перебил его Марат. — Все, спасибо, что навестил. Дверь закрыть он не успел, потому как Пальто успел подставить ногу в снятом с кого-то сапоге не по размеру в проем. — Я не договорил. Наглости-то сколько у чушпана вчерашнего. В фанеру давно не получал, видимо. Марат озвучивать это не стал, когда столкнулся с ним взглядом — и взгляд на Андреевский походил мало. — Турбо поговорить с тобой хочет. И Зима, — плохо. — А брат чего? — А Адидаса нет больше с улицей. Твою же мать.
