Dionaea Muscipula

      Темно.       Там было так темно.         И он медленно падал. Так медленно и долго, будто бы время замерло в тот злополучный момент. Возникло ощущение невесомости, руки и ноги онемели, но всё же он чувствовал адскую боль в районе лодыжки. Его жутко морозило — с этим холодом даже не сравнилась бы та первая зимняя ночь, которую он провёл в лесу совсем один, до ужаса усталый и голодный. Утробные рычания снующих неподалёку хищников не давали ему спать, они дожидались того самого подходящего момента, когда можно будет накинуться на ослабленного мальчишку, разорвать его плоть и похоронить обглоданное до костей тело в глубоком снегу.       Но он сумел дождаться первых лучей солнца. Было ли это благословением самой Царицы или нет, но вместе с долгожданным светом на горизонте постепенно утихало рычание вокруг него, сменившись блаженным щебетом птиц.       Глаза невыносимо жгло от накатившей с прошлой ночи усталости. Пальцы покраснели и с трудом сгибались даже в самых тёплых варежках. Кожа была настолько сухой, что уже начинала шелушиться в некоторых местах. Сжимать окоченевшими пальцами надёжно припрятанный им старый ржавый кинжал было больно вдвойне.       Но ногам было ещё хуже. Он дрожаще перебирал ими по снегу, напрягая каждый раз, когда ему начинало казаться, что на него вот-вот нападут — в этот момент нужно было быть готовым наброситься первым. Это была суровая реальность, так внезапно обрушавшаяся на него и прошедшая контрастом в его голове, ведь только совсем недавно он лежал в тёплой постели под несколькими толстыми одеялами. И был заботливый поцелуй в лоб от мамы, а иногда и кружка горячего шоколада, из неё медленно струился пар, пока он перечитывал свои любимые, но уже местами потрёпанные, книги о самых разных приключениях, которые часто приносил ему отец по возвращении домой. И в те моменты ему было так интересно, каково же это — оказаться внутри истории одной из этих книг, быть главным героем и скитаться по землям Тейвата, имея под рукой оружие, способное защитить от любой напасти.       Все его мысли об этом в голове представлялись чудесной фантасмагорией, и это было той жизнью, о которой он так грезил. Мечтал о том дне, когда рухнет в объятия белоснежного снега и взглянет на усеянное мерцающими звёздами ночное небо, а мириады ярких крупинок посмотрят на него в ответ и холодный ветер мягко коснётся покрасневших щёк. Абсолютная тишина зимнего леса Снежной полностью бы поглотила его в свою пучину. На этом его мысли обрывались.          Эта мечта дарила ему ощущение свободы, и он так сильно хотел стать частью этой детской фантазии, что однажды набрался смелости воплотить её в реальность.       Только он никогда не думал, что однажды, обессиленно упав на снег и взглянув на ночное небо, вместо звёзд он увидит чернющее и зловеще пустое полотно.       — И только посмей ещё раз ослушаться меня, Аякс! — рявкнул тогда на него отец, и голубые глаза, в точности, как у него самого, сверкнули в гневе, а затем — болезненный удар по лицу.       Никогда ему ещё не доводилось видеть отца таким.       Тонкая капля крови катилась из разбитой губы по подбородку, щёку жгло от звонкой пощёчины отца, а глаза горели от накативших слёз. Грудь гулко вздымалась от учащённых вздохов, дышал он шумно и прерывисто. Под умоляющие возгласы матери он схватил небольшой кинжал, последнюю с ужина булку хлеба и рванул за порог дома, громко хлопнув дверью.         Слёзы норовились предательски затечь по щекам, но он яростным движением рукава моментально стёр их. Он дал себе клятву, что больше никогда никому не позволит увидеть себя таким.       Он не знал, где он и сколько времени прошло. Помнил только, как бежал со всех ног по лесу, как испуганно вскрикнул, когда скалящаяся пасть волка с рыком чуть было не ухватилась за край его шубы. В те моменты он думал, что умрёт, судорожно хватал ртом холодный воздух, отчаянно пытаясь ускориться, но рёв голодных волков становился только громче.       Острая боль в правой лодыжке ощутилась моментально, когда он напоролся ею на выступающий корень трухлявого дерева и, споткнувшись об него, свалился в место, которое, как он думал, станет для него непроходимым снежным лабиринтом, а после и вечной могилой.       Как-то он слышал о том, что, когда смерть настигает тебя, вся жизнь проносится перед глазами.         Но перед его глазами была тьма.       И он медленно падал.       Темнота постепенно сгущалась вокруг него, и будь то открыты глаза, то закрыты — уже не имело какого-либо значения, потому что она буквально поглощала всего его целиком. Он раскрыл рот в немом крике, но, не услышав собственного голоса, тут же резко сомкнул губы, ощутив нехватку воздуха в лёгких.       Он уже мёртв?       Было ли это наказанием за то, что не слушался отца и сбежал из дома?       В мыслях преследовал образ матери, чьи горькие слёзы оставляли видимые дорожки на щеках, а в ушах всё стоял детский навзрыд плач братьев и сестры. Он поморщился и поднял руку вверх в тёмном пространстве.       Глаза распахнулись, когда перед его взором показалась собственная рука: кожа сухая, тонкие детские пальцы и неровно обкусанные ногти. Тьма продолжала вселяться в него, и он с трудом мог определить, где начало этого мрака, а где конец. Боль словно разрывала его на части, крошила кости в мелкую крошку. Боль убивала, расщепляя на мелкие крупицы.       Вместо пленявшей его когда-то свободы в тот день он хотел умереть.       Но смерть обошла его стороной.

* * *

      Чайльд резко подскочил на кровати и душащий его во сне немой крик наконец вырвался из груди, заполонив комнату. Тело покрывал холодный пот, ладонями он сжал своё горло, царапая по коже ногтями, как будто всё ещё чувствовал это отвратительное покалывание в районе шеи и всячески пытался избавиться от этого. Он почти задыхался, давился хрипами, чтобы утихомирить бешено колотящееся сердце.         Как же давно он не видел таких снов.       Точнее, нет.       Воспоминаний.       Но Чайльд не хотел вспоминать об этом и переживать это вновь и вновь. Он не совсем чётко помнил о тех трёх беспощадных месяцах, которые мистическим и смешным образом превратились в три дня. Он мог помнить только самое малое: женский голос, совсем не похожий на человеческий, с твёрдостью в тоне посылающий ему команды и слова о важном предназначении в его жизни. Он будто не ощущал своего тела, разум Аякса отдал под контроль часть себя, позволяя создать безжалостное существо, которое пойдёт на всё ради собственного выживания.       И он выжил. Правда так и не узнал, что случилось потом с той неизвестной ему женщиной.       То был не Аякс, вылезший из глубокой расщелины в снегу. Весь в грязи и крови, дикие глаза его озирались по сторонам. Всю дорогу до дома он не переставал крепко-крепко держать свой ржавый маленький кинжал. То были глаза Тартальи — мутно-синие, потонувшие в мёртвой пелене. Они вонзались в образы стоящих перед ним в ужасе родных и лихорадочно выискивали любой намёк на то, что это не настоящая его семья, а те кровожадные твари, которые вскоре покажут свой истинный облик и поглотят его целиком. Он уже не мог сосчитать, сколько раз острие его кинжала вонзалось в плоть тех, кто пытался ему навредить, и сколько раз после этого он стряхивал с него кровь и части склизких внутренностей.       Тарталья был рождён из хаоса и боли, познав только такую жизнь.         Тарталья нашёптывал ему о долгожданной захватывающей битве, маняще лепетал о величии и о том, как будет победоносно возвышаться над мёртвыми телами своих врагов. Он жаждал этого до скрипа зубов.         Родители никогда ему не говорили этого — возможно, просто боялись, но всякий раз, когда они смотрели на него после всего произошедшего, в их глазах прослеживалось отчётливое:       Ты чудовище.       В тот день он лишился самого дорогого — родительской любви. И вместе с ней он потерял и детство.       Хаос будто следовал за ним по пятам, и, куда бы он ни пошёл, обязательно нарывался на какую-нибудь драку, а после возвращался домой весь в чужой крови и разбитыми в кровь костяшками пальцев. Слух о проделках Аякса разнёсся по мелкой деревушке Морепесок буквально за считанные дни, и для каждого жителя его имя было сродни проклятию.       Как-то одним особенно холодным зимним днём отец бесцеремонно разбудил его утром и подтолкнул к двум стоящим на пороге дома солдатам Фатуи, сказав при этом, что ему просто необходимо пойти к ним на службу. Тогда был рождён Чайльд.       Чайльд был полон юношеской харизмы и смекалки, в нём было всё то, что нужно было Тарталье и то, чего так не хватало Аяксу. Чайльд был тем, кто с такой поразительной скоростью достиг высот среди Фатуи, став самым молодым Предвестником, имевшим честь предстать перед самой Царицей и преклонить перед ней колено, приняв её благостыню.       Чайльд долго сверлил взглядом стену перед собой, выдыхая воздух из лёгких уже более-менее размеренно. Он занёс руку за голову, дотрагиваясь пальцами до затылка, и тут же скривился, ощутив жар кожи и влажные от пота кончики волос. В постели он был только в одних брюках: в очередной раз из-за дикой усталости не мог нормально переодеться. Сил хватило только на то, чтобы снять ботинки, рубашку и пиджак. Перчатки небрежным комом валялись на полу.       Вздохнув, Чайльд выглянул в окно, за которым высоко в ночном небе ярко сияла луна. Он медленно лёг обратно на подушку, положил обе руки на живот и закрыл глаза, очень надеясь на то, что ему удастся быстро заснуть. И желательно, чтобы на этот раз обошлось без всяких непрошенных сновидений.         Прошло несколько минут, слишком много посторонних шумов было в его голове, и все они роились, словно личинки, мешая погрузиться в сон. Он нахмурил брови, опустошённо выдохнул и открыл глаза.       «Вот и поспал, называется».       Чайльд поднялся с кровати и побрёл в ванную комнату. Намочив мягкое белое полотенце в холодной воде, он обтёр им шею и грудь, смывая остатки липкого пота. Слегка напрягся от касания к горячей коже, лунный свет струился из открытого окна, подчёркивая рельеф мышц.         Полуприкрытые глаза скучающе оглядывали безлюдную улицу. Он вернулся к кровати, накинул на себя пиджак, также небрежно валявшийся до этого на полу, и влез в сапоги. Тихо скрипнул входной дверью и не спеша направился к выходу, не задумываясь о том, куда направится, но это и не было столь важно.         Ему просто нужно было освежить разум.       Так легко — не думать ни о чём и только брести бездумно, чувствовать, как лица касаются ласкающие волны ночного ветра и как они легонько треплют его рыжие волосы. Это было одно из самых приятных ощущений, и он невзначай для себя отметил, что именно такая обстановка вокруг расслабляла его. Голова, лишённая каких-либо мыслей, даже Тарталья в закоулках его разума молчал.       Ноги привели его к роскошной дорожке, выложенной из белого камня. Приятные звуки воды, доносившиеся из небольшого пруда, окружающего его по обе стороны, успокаивали и буквально зачаровывали, заставляя глядеть на мерцающую в ночи водную гладь. Несколько чашечек лотоса мягко встрепенулись, когда золотистые маленькие окуни, видимо, проснувшиеся после прихода Чайльда, начали расплываться в разные стороны, пуская по воде рябь.       Он присел на корточки и погрузил в пруд ладонь, слабо водя ею влево и вправо и наблюдая за рыбой, которая, дёрнувшись, за считанные секунды скрылась за чашечками лотоса и каменными выступами. На губах проступила лёгкая улыбка, и Чайльд, глубоко вдохнув свежего ночного воздуха, переместил свой взгляд с пруда на луну.       Дыхание вдруг резко перехватило от неожиданности, когда его округлившиеся глаза встретились с изучающим его янтарным взглядом, и не передать словами, как заметно горели глаза того человека в этой темноте. Судя по всему, наблюдал он за ним не одну минуту.       Руки Чжун Ли элегантно лежали на каменных перилах лестницы, которая вела на террасу Юйцзин. Учитывая его довольно высокий рост, стоял он слегка нагнувшись корпусом вперёд, и при виде такой позы Чайльд ненароком подумал о нём, как о хищнике — расчётливом, леденящим взглядом выслеживающем добычу.                «Ох», — вырвалось у него в мыслях, и дрожь, явно вызванная не прохладой ночного ветра, предательски прошла по спине. Он снова ощутил себя уязвимым, как будто все его грехи в одночасье раскрылись перед другим, и от этого становилось особенно тревожно.       Это было ненормально. Стоило этому человеку только показаться перед ним, и Чайльд порой забывал, как дышать. Он с такой лёгкостью мог привести его в потерянное состояние, что всё это уже начинало казаться каким-то идиотизмом. Чайльд не знал, как вообще реагировать на такого рода эмоции, ведь обычно это он наблюдал за смущением и тревогой людей при разговоре с ним.       Сжатые в кулак пальцы чётко контрастировали с той беззаботной улыбкой, очерчивающей его губы.          — О, сяньшэн, а вы что... решили прогуляться на ночь глядя? — со смешком спросил он.       Чжун Ли на его вопрос приподнял бровь и слабо улыбнулся.       Хотя нет, это была даже не улыбка. Чайльд бы назвал это ухмылкой.       — То же самое могу спросить и у вас, — нечитаемое выражение лица консультанта застало Чайльда врасплох. — Проблемы со сном?         Губы чуть нервно дёрнулись, и Чайльд вынуждено отвёл взгляд, тормоша пальцами волосы на затылке.         — Вроде того... — от части всё-таки так и было. Интересно, как бы отреагировал Чжун Ли на его душевные сокровения о вечно преследующих ночных кошмарах, порождённых самой порочной отравой этого мира, презренной Бездной, о которой без страха в голосе говорить могли лишь люди с расшатанной психикой.       Хотя он знал, что и сам был далёк от нормы, и эта вечная борьба с самим собой и со своими тревогами в подсознании — уже со стороны такое могло вызвать настороженность. Не хотелось бы ему, конечно, оставлять в памяти такого идеального во всём консультанта подобные сюрпризы из его жизни.       Он даже и не подозревал, что Чжун Ли всё никак не сводил с него пронзительного янтарного взгляда, разглядывая его напряжённые желваки и пролёгшую на лбу между нахмуренными бровями морщинку, а после, скользнув взглядом по руке вниз, уставился на всё ещё сжатый кулак. От этого вида встревоженного чем-то мальчишки у Чжун Ли в груди коротко дрогнуло. Даже в таком незаурядном человеке он умудрился найти что-то такое, что вызывало у него симпатию.       Одиноко стоявший там на мосту под разливающимся лунным светом, пустые глаза, уткнувшиеся вниз на каменную кладку, красиво отливали на фоне всего вокруг. Чжун Ли видел в нём печаль и потерянность. Несмотря на то, что он прекрасно понимал, что за человек стоит перед ним, в нём начинало зарождаться что-то необъяснимое, что-то такое, отчего при виде Предвестника его начинало тянуть к нему, как магнитом. Он хотел бы как можно глубже погрузиться в эти тусклые глаза, смотреть в них долго-долго, чтобы узреть, что скрывается за этим взглядом на самом деле. Обнажить его, вскрыть все тайны — и всё о его жизни знал бы только он единственный.       Чжун Ли медленно прикрыл глаза, довольно урча.       Он всегда был падок на таких потерянных и одиноких, чем-то обделённых в этой жизни.         Для него Чайльд был как раз таким человеком, которому явно чего-то катастрофически не хватало, но чего именно — пока неизвестно.          Отпустив мысли, он наконец открыл глаза и молча похлопал ладонью по каменным перилам, подзывая к себе. Чайльд, продолжая смотреть в его сторону, встрепенулся и тут же зашагал к нему.       Он опёрся спиной на перила и закинул голову, вглядываясь в тёмное небо и разделяя эту приятную тишину на двоих. Глубоко вздохнул и, переведя взгляд на рядом стоящего Чжун Ли, безмятежно смотрящего на спокойную водную гладь, невольно зацепился глазами за длинную шею.       Они стояли настолько близко друг к другу, что Чайльд достаточно хорошо мог рассмотреть его ресницы и красную подводку, которая слегка была смазана у уголка, но издалека вряд ли бы вообще кто-то заметил. Непрошенная мысль сама пришла ему в голову о том, что или даже кто стал виновником этого мизерного дефекта. От этого неприятно засвербило на душе, но он успел вовремя себя отдёрнуть и мысленно отругать за то, что вообще посмел думать о чём-то таком.         Кто бы там ни касался Чжун Ли, Чайльда это волновать не должно.       И всё же его чёртово любопытство брало верх. Воображение нещадно подкидывало ему разные картинки, на которых консультант выглядел уже не так собрано и сдержанно. Вот чужие воображаемые руки хватают его за щёки, мажут большими пальцами по уголкам глаз, размазывая подводку, а затем тянут лицо на себя и утягивают в голодный, страстный поцелуй, остервенело сминая губы до такой степени, что из горла бархатом вырываются постыдные стоны.          Чайльд вдруг испуганно расширил глаза, ощутив прилив жара к щекам, лицо его наверняка жутко раскраснелось, когда в процессе всех этих размышлений воображаемые руки уже стали его собственными, а взгляд, полный вожделения, в упор смотрел в осоловелые полуприкрытые глаза.       Они же сейчас смотрели на него с лёгкой тенью изумления, заметив нехарактерную молчаливость. Чайльд сглотнул, крепче вцепившись в каменные перила.          — Ну а что насчёт вас, сяньшэн? По вам не особо видно, что вы страдаете бессонницей, — за всё время их знакомства Чжун Ли совсем не создавал впечатление человека, у которого в принципе были какие-либо проблемы.       Чжун Ли улыбнулся и слегка наклонил к нему голову, металл на серьге сверкнул в лунном свете.       — Несмотря на все попытки, я никогда не мог позволить себе насладиться полноценным сном. Поэтому в такое время я обычно бодрствую, — ответил он и перевёл взгляд на медленно распускающиеся цветы лотосов на поверхности кувшинок. — Уже зацветают.       Чайльд коротко моргнул, прокручивая в голове сказанные консультантом слова. Трудно было принять, что тот спал всего каких-то несколько часов и при этом не выглядел помятым. Подумав об этом, Чайльд тут же вспомнил про своё лицо и тёмные мешки, которые уже начинали образовываться под глазами. С тех пор, как он прибыл в Ли Юэ, о нормальном сне можно было только мечтать. Его взгляд упал на один из цветов, за которым наблюдал Чжун Ли — за единственным лотосом, полностью распустившимся среди остальных бутонов.       — Ага... — под нос пробормотал он и вновь повернулся к консультанту. Чжун Ли в этот момент выглядел таким отдалённым, совершенно не замечая настолько очевидной перед ним вещи — как он всеми возможными способами измывался над Чайльдом и заставлял его заливаться краской, стоило ему просто оказаться рядом. Хотя нет, стоило ему просто дышать.       С момента их первого знакомства прошло две недели, и Чайльд после успешного выполнения всех возложенных на его плечи поручений постоянно как можно быстрее торопился к Чжун Ли и приветливо махал ему рукой при каждой встрече. А тот в свою очередь дожидался его, чтобы вместе сходить в какой-нибудь ресторан и насладиться вкусными блюдами. Конечно же, снова за его счёт. Чайльд искренне наслаждался этими встречами, слушал новые истории и легенды о Ли Юэ, бродя по шумным улицам гавани, либо же просто распивая ароматный чай в рабочем кабинете Чжун Ли. Там иногда они сидели близко друг к другу, листая какую-то старинную книгу, и Чайльд с интересом рассматривал иллюстрации в ней, иногда тыкая пальцем на какое-то из них, спрашивая Чжун Ли, что на нём было изображено.         Он довольно быстро пополнил свою голову новыми знаниями о чужой культуре, разум сосредотачивался исключительно на словах консультанта. Всё же не прогадали, выбрав в качества проводника именно его.       И его должно было радовать, что планы медленно, но верно продвигались вперёд. Он поручил именно Екатерине проводить исследование, чтобы отыскать Печать Согласия. Она должна была докладывать ему любую информацию о ходе поисков диковины, включая маршруты солдат Фатуи, которым было поручено прошерстить буквально каждый уголок этих земель: от мест древних побоищ до границ территорий, находящихся во владении Адептов. Естественно, была большая вероятность того, что найти оригинал будет крайне сложно, учитывая, что даже спустя столько столетий самые продвинутые в своём деле похитители сокровищ так и не смогли отыскать её, но Чайльд был уверен, что у них получится, ведь первый шаг на пути к Печати уже был сделан.         Но на одних раскопках не ограничивалось. Нужно было ещё решить вопрос касательно средств, поэтому он поручил одному из агентов Фатуи забежать в торговый район и опросить всех торговцев, знают ли они что-нибудь о Печати. Особенно это касалось некоторых семей, которые находились у Фатуи в отдельном приметном списке должников, и тот факт, что к ним с личным визитом может пожаловать сам Предвестник, заставлял их изрядно понервничать.         Если не получится обнаружить оригинальную Печать в ходе раскопок, то по воле самой Царицы ему придётся прибегнуть к более опасным мерам и наведаться за ней к знатным семьям, чья репутация уже давно покоилась на самом дне. Хотя они наверняка самолично положат ему её в руки, как только увидят Предвестника на пороге собственного дома. Но это был пока что только запасной план — нужно было немного подождать.       И лишь по одной причине он не так сильно беспокоился о том, что придётся дожидаться результатов исследований, прежде чем начать действовать. Этой причиной как раз было то самое прекрасное времяпровождение с консультантом, которое могло отвлечь его на какое-то время. И он был только рад, что Чжун Ли хотя бы немного, но всё же помогал забыть о звуке капающей с его клинков крови. Он хотел, чтобы руки консультанта касались его собственных, запятнанных убийствами, когда он в очередной раз пытался научить его, как правильно держать палочки между пальцами. Чайльд уже и со счёту сбился.       Так было легко забыть в голове тот ужас в глазах одного из торговцев перед смертью, когда он тонул в наполненных нежностью и теплом янтарных омутах — тогда это были первые зачатки их будущей дружбы.       — Сяньшэн, какие планы на завтра? — вопрос быстро слетел с его губ. Он уже с нетерпением ждал следующего утра, чтобы вновь насладиться присутствием и вниманием Чжун Ли.       — Я бы хотел пригласить вас посетить вместе со мной деревню Цинцэ, если, конечно, у вас есть такая возможность. Показал бы вам обширные поля глазурных лилий, сейчас как раз период их цветения. Под солнечным светом они выглядят довольно... необыкновенно, — он одарил Чайльда доброй улыбкой, в уголках глаз появились морщинки. — Хотелось бы разделить это событие с вами.       «Ох, святая Селестия... почему он сказал это таким тоном?», — жалостливо подумал про себя Чайльд, уже даже привыкший к постоянным неконтролируемым ударам сердца, когда Чжун Ли выдавал что-то подобное, что-то слишком личное, нежели деловое, будто вёл непринуждённую беседу с хорошим другом.       Чайльд опасно игрался с одной возникшей в его голове идеей. Мелкая его часть всегда относилась с предельной осторожностью, когда ему были адресованы такие слова. Всегда хотелось скрутить их в плотный комок и перевести разговор в другое русло, хотелось потворствовать своему эгоизму.       — Я согласен. Всё же очень интересно узнать, что находится за пределами города, и если уж отправляться в такие места, то только с вами, — ответил он довольно спокойным и ровным тоном, но внутри него буквально всё трепыхало. Быть за пределами означало только одно: не будут всюду мельтешить Миллелиты, а не будет Миллелитов, значит, битва может подстерегать их на каждом углу. Будь то надоедливые хиличурлы или бродячие похитители сокровищ. А может и попадётся страж руин или даже парочка, если они немного отклонятся от нужного пути.          Ему уже не терпелось вступить в героическую битву, хотелось прорываться сквозь бесчисленное количество врагов и посеять хаос разрушения в целых лагерях. Все эти мысли отправляли его назад в прошлое в Снежную. И то, что Чжун Ли в этот момент будет рядом с ним, совсем не смущало. Совсем даже наоборот — он был бы не прочь показать себя перед ним, раскрыть свою мощь и боевое мастерство, надеясь этим побудить к битве и самого консультанта. Желал увидеть его запыхавшимся, с прилипшей от пота чёлкой ко лбу, чтобы потом взглянуть в его глаза и увидеть в них — как в своих собственных — яркое пламя. И тогда в его глазах за долгое время появился бы настоящий блеск.         Чжун Ли закрыл глаза и расслабленно улыбнулся.       — Тогда решено. Отправимся ранним утром, чтобы успеть добраться в деревню к обеду.       — Ранним утром?! — страдальчески завопил Чайльд и откинул голову назад, потирая пальцами уголки глаз. Услышав, как Чжун Ли на его реакцию засмеялся, он беззлобно заворчал.       — Ся-я-я-ньшэн... — протянул он, ловя на себе насмешливый взгляд. — Вы же не думаете, что я проживу столько часов без сна? Ещё и потом всё утро идти.         До которого, кстати, оставалось меньше пяти часов.       — Я более чем уверен, что подобного рода экстремальное путешествие для такого неординарного человека, как вы, уважаемый господин Предвестник, не доставит таких уж трудностей, — то, с каким далёким от привычного Чайльду тоном он произнёс его почётное звание, пустило крошечные иглы по телу. Он даже не мог до конца понять, что чувствовать при этом, потому как совсем не привык слышать это от Чжун Ли. Это чувство было для него совершенно новым, ведь он был человеком, который в кругу своих людей требовал по отношению к себе уважение и полное повиновение. Был тем, кто любил власть и контроль над теми, с кем ему приходилось работать, и неважно было, каким бы дружелюбным и безобидным он ни казался всем им.       Но он не хотел быть господином или Предвестником для Чжун Ли. Этот титул, очерченный кровью, буквально тяжелел на слуху и слышать его из уст консультанта было более чем неприятно. Оно было как жестоким напоминанием о том, что, несмотря на всю открытость и непринуждённость в разговорах, Чжун Ли всё же знал, с кем он именно проводил всё своё свободное время.       Чайльду также не давало покоя, что он много чего о нём знал, но в то же время всего этого было недостаточно для полного понимания. Сколько бы они ни проводили времени за беседой, он не выудил из него вообще никакой личной информации. Хоть он и пытался как-то вскользь подобраться к этой теме, но каким-то образом всё в любом случае сводилось к древним историям Ли Юэ, хотя и не сказать, что ему эти истории не нравились.         Но в душу закрадывалось до боли эгоистичное желание разрушить этот защитный барьер, как-то застать врасплох и увидеть хотя бы малейший проблеск его истинной сущности. Сделать что-то такое, чтобы Чжун Ли сам вскоре отдался этому напору раскрыть собственный характер и позволил Чайльду хвататься за каждую его частичку.       Эта мысль едко застряла в голове, и Чайльд слегка сузил глаза, состроив невозмутимое лицо, что даже Чжун Ли обратил на это внимание и, моргнув, резко выпрямился во весь рост.       — Сяньшэн, — твёрдо проговорил он, смотря прямо в глаза напротив.       Но какая бы твёрдость ни проскакивала в его тоне, она мигом рассеивалась под натиском янтарных глаз, и знакомое ощущение жара в груди вернулось к нему бурлящим потоком, а слова в голове звучали умоляюще, почти сдавленно. В глазах Чжун Ли было всё то же тепло и ожидание, и ни единого намёка на какую-либо осторожность, несмотря на такую резкую перемену в поведении Чайльда.       — Зовите меня лучше Чайльдом, — пальцы правой руки нервно теребили шов на серой штанине. Он и сам не ожидал, что ему бы так сильно хотелось этого, — пожалуйста. — Добавил он и потупил глаза в пол, не желая по какой-то неизвестной ему самому причине видеть выражение лица консультанта.         Лёгкий ветерок невесомо коснулся его щёк, и Чайльд задумался, что если Чжун Ли просто возьмёт и молча уйдёт, оставив его в неведении, но, прежде чем эта мысль ещё сильнее впилась ему в голову, он почувствовал тяжесть чужой ладони у себя на голове, длинные пальцы мягко коснулись волос.       Грудь от этого болезненно разрывало жгучее, ноющее чувство, рот слегка приоткрылся от удивления, когда пальцы зашевелились и, поддёрнув рыжие кончики, быстро исчезли с его макушки. Из горла непроизвольно вырвалось неловкое ойканье, сильная дрожь пробежала по плечам, опустившись ниже по спине и до поясницы.       Он не мог увидеть собственного выражения лица, но точно знал, что выглядел сейчас максимально смущённым. Чжун Ли касался его не в первый раз, но то, каким плавным движением он провёл ладонью по его волосам, казалось слишком интимным.       Чайльду трудно было вспомнить такие моменты, когда к нему кто-то прикасался вот так.       Да и был ли вообще кто-то.       Сколько уже дней прошло, и каждый из них не обходился без вечно краснеющих щёк Чайльда, стоило только Чжун Ли возникнуть перед ним. Голубые глаза вдруг задержались на пальцах консультанта, в которых показался лепесток. Видимо, его унесло ветром с того самого единственного распустившегося лотоса, и он застрял у него в прядях.       Чжун Ли медленно переместил оценивающий взгляд с лепестка на него.         А после ответил, тихо и вкрадчиво:         — Как пожелаете, Чайльд.       Вот так просто, так легко. Как будто его и вовсе не волновала эта довольно странная просьба, почему же сам Предвестник не желал пользоваться перед ним своим положением, надеясь просто раствориться среди всех этих остальных иностранцев и быть наравне с ними.       Чайльд же был беззастенчиво очарован, так опрометчиво игнорируя собственную неловкость и замешательство каждый раз, когда Чжун Ли сам же по воле своей тянулся к нему. И ему бы явно хотелось, чтобы эти руки коснулись его вновь.       Может быть, признаться в этом самому себе было не так уж и сложно.