Злополучная авантюра Микасы Аккерман

Когда её нога ступила на знакомые земли, всё внутри замерло в ожидании. Дине казалось, что она близка к чему-то очень важному, но к чему — не понимала. Она тянулась сюда. Либерио был оплотом того, что она прежде могла назвать домом. Дина надеялась, что на острове она окажется нужной, — эту мысль разделяли все реставраторы, — но она обнаружила себя инструментом в руках какой-то девчонки и её малолетних дружков. На Парадизе всё разобщилось. Смешалось в кашу. Это был чуждый мир, в котором она — инородность. Прошлое, которое выжигали клеймом. Она не хотела оставаться там, где в ней перестали видеть человека, а их глупые, юношеские попытки что-то сделать, как-то спасти Элдию, выглядели детским садом. Копошением в песочнице. У них был прародитель! У них были тысячи титанов в стенах! Почему они медлили, что за глупость?.. Вместо того эти дети отправились на чужую войну, убивать себя и других. В Дине увидели подходящий инструмент, который им нужен, чтобы без проблем отправиться развлекаться на другой континент. Да, она видела, как их юную королеву с горбинкой на носу это забавляло. Какой знакомый нос и взгляд. Девица была не простой, вспомнить бы, откуда... И взгляд. Взгляд такой, будто Дина сместит её. За самоуверенностью, спокойствием и даже довольственностью скрывалась опаска. Кажется, девица хотела от неё избавиться. Дина ей соперница за корону, всё так. Оставаться на острове было бы опасно. Не сейчас, когда она в человеческом обличье, с молотоборцем. Нет... Кажется, было бы проще оставаться в той нескончаемой гурьбе титанов. Но всё изменилось. Судьба даровала ей ещё один шанс, и Дина желает воспользоваться им по полной. Плевать на тех, кто хочет ей помешать жить эту жизнь. У неё есть всё, чтобы изменить ход не только своей судьбы, но и судеб многих. Она всегда упускала свой шанс. Матушка часто напоминала ей, что Дина несёт в себе королевскую кровь. Что она рождена для большего. Что Дина могла бы быть королевой. Дина помнит это, как день, когда родился её единственный сын. Курьез ли, что эта кровь всю жизнь была для неё проклятием, тем, что нужно так тщательно скрывать. Дина прекрасно осознавала, что всегда была лишь инструментом, не более. Кто-то решал за неё, кем быть ей, и она подчинялась судьбе, не способная распоряжаться даже собственной жизнью. Какая речь может идти о том, чтобы управлять чужими, казалось бы? Но Дина принимала страдания. Она знала, что её жертвой будет выстлана дорога будущим поколениям. Пропаганда обесценивала её жертву — Марли не могли позволить сочувствовать реставраторам, — но теперь, когда проклятая империя разломана, а Либерио освободился по-настоящему, здесь наконец появились люди, которые не боятся быть свободными? Дине очень хотелось узнать, есть ли за кого сражаться по эту сторону моря. Дина смирилась бы с ролью инструмента, даже если внутри зрела обида. Но она хотела знать, что в ней есть нужда. На острове её не было. Позади стучал молот — крышу чинили. Отзвуки его эхом накрывали пустынную улицу. Стены сохранились частично, но возведённые леса звенели от его стука. Это был мёртвый звук. Эрен бросил на неё взгляд, и Дина не смогла понять его причин. Юноша пытался читать её, но всё же шёл следом. Согласился на побег и её странноватый план. Дина не была дурой, чтобы полагаться на его молодость и глупость, и, как и он, присматривалась к мальчишке. Их общая настороженность казалась разобщением, но оба ступили на континент и всё ещё шли к одной цели. Значит было что-то ещё. Понять бы, что. Чтобы не опасаться этого мальчишки. Отзвук молотка всё ещё раздавался по улице. Монотонно, как сердцебиение. Сын Гриши был всем тем, чему Грише иной раз не хватало. Дине не было известно, что за девица была матерью этого мальчишки — и век бы не знала, вот ещё! — но, видимо, от неё этому Эрену передался тот недостаток упорства, который позволял переходить грань разумности. Нельзя скидывать его со счетов, каким бы запутавшимся он не выглядел. Этот ребенок был важнее, чем Дина. Как напоминание об опасности. На самом деле от этого на душе скребло. Филин не спас её жизнь. Отчего-то он позволил ей оказаться в небытие, несмотря на то, что её кровь была важнее жизни всякого из реставраторов. Дина признавала, что сама персоналия этого мальчика делала его важным актором их плана. Но... но как?!.. Так Дина оказалась лишь возможностью. Инструментом, который положили на запылённую полку островные элдийцы. Вдруг пригодится. Если бы не случайность, пылилась она бы там годами. И Дина иной раз не знала, что было бы хуже — пылиться или жить здесь, но чужачкой. Эрен оттащил её за рукав — коснуться боялся, как и всегда, — машиной замершую женщину могло попросту сбить с ног. Дина отмерла, поняв, что не могла собраться с мыслями все это время. Гомоном улицы заложило уши. — Зик не ждёт нас. Мы не знаем, на каком он положении здесь, мы даже не знаем и то, что он и правда в Либерио, — напомнил Эрен, — придется выяснять положение, но осторожно. Меня могут узнать. — Меня тоже, — напомнила Дина. Эрен надменно приподнял брови. — Я уничтожил гетто в сражении, чтобы избавиться от марлийской верхушки, — Йегер почему-то добавил про марлийскую верхушку, будто боялся реакции на то, что сделал с домом Дины. Будто пытался задобрить. Или пытался оправдаться перед самим собой. Эрен сам не знал, почему решил уточнить эту подробность. Оправдания лишние. Факт остаётся фактом. И для Дины, и для остальных элдийцев на континенте. Он уничтожил их дом, а теперь приходит сюда, будто ничего не случилось. — Думаешь, если узнают меня, это будет безопаснее? — Вас не было тут двадцать лет. Зря переживаете, — отмахнулся юноша. Дина бросила неуверенный взгляд на город. — Нет, — сказала она, и поняла, что все её друзья-реставраторы были отправлены "в рай", как и она. Если они не убиты разведчиками, то застряли в личине титанов. Остался ли кто-то, кто помнит её? Кто поддержит? Дина повела плечом, пытаясь хоть как-то скрыть своё осознание. Она отказывалась верить. Иначе для чего она так рвалась сюда? Увидеть своего сына-предателя?.. Зик был ей совершенно неинтересен, пускай и был ладным оправданием. Она бы хотела увидеть его глаза, когда сын узнает её — это правда, — но Дина пережила бы, узнав, что он мёртв. Так было бы легче. Умерший не спорит — на него можно навесить любую правду. Не знать, каким в реальности был её проклятый сынок. — У меня были друзья. Это был мой дом, — настаивала. — Был. — И ты его уничтожил. Они смотрели друг на друга с вызовом, пока Эрен не хмыкнул. Он отвёл глаза, и вина проступила на лице, будто маска, которой он отгораживался, не выдержала напора чувств юноши. Но Йегер всё цеплялся за неё. Не доверял этой женщине. — У нас немного времени, — напомнил он, — вы же хотели увидеть сына. Эрен поспешил вперед. Его глаза цеплялись за рядок свежих могил — иной раз там были лишь надгробные камни. Наверняка потому, что он не оставил даже тел для погребения. Язык распух внутри рта, будто отравленный трупным ядом, и едва ворочался. Эрен не мог ничего сказать — ни соболезнований, ни оправданий. Он убил этих людей своим решением. И теперь идёт смотреть в глаза тех, кто лишился по его милости дома. Это будет честно — увидеть их глаза, прочувствовать их ненависть. Потому что он сам стал тем, кого ненавидел, будучи ребенком. Он знал, что заслужил.

***

Люди жили, пока всё рушилось. В Гетто Либерио кипела работа. Сражение с титанами обернулось страшными жертвами. Люди лишились домов, а в центре и камня на камне не оставили. Может, всё это снова разрушат, но жизнь пыталась упорядочить ужас войны и вырасти на новом месте. Габи глядела на предателя Зика Йегера, и не хотела считать все это его заслугой. Подумаешь — организовал людей. Он ведь даже ничем не помогает. Только вид делает, что ему есть дело до людей, которых он подставил, когда позволил Эрену Йегеру оказаться здесь и творить, что вздумает. Его слушаются. Понятное дело — титан. Даже если звероподобный не очень и силён, это всё еще шестнадцать метров, которые размажут любого об стенку. Но ничего — ему осталось недолго, и он умрёт. Его срок почти вышел. Теперь некому решать, кто получит звероподобного. Судьба этой силы в руках предателя. И Габи было жутко от одной мысли об этом. Это мог быть Кольт, но Фалько мечтает, чтобы так не случилось. Теперь и вовсе решил, что им это не надо. Тогда пускай Зик отдаст своего титана ей! Но он не сделает так. Райнер, кажется, не хотел этого. Видимо, её родственничек хотел остаться единственным почётным марлийцем в семье! Предатель, немногим лучше Зика. Пик трепала её по волосам и просила дождаться. Вот уже который месяц она неизвестно где. Возможно, ее давно убили — теперь новости сюда не ходят. Город никем не управляется, Марли разваливается на кусочки. Габи лишь надеялась, что ещё раз увидит их старшую. Фалько слушал новоприбывшего элдийца. Он выглядел как старик, и пришлось ему несладко. Бежавший от войны, раненый солдат лет тридцати, если она правильно это поняла. Дезертир, если не скрывать презрения. Фалько отчего-то считал, что этого слабака можно жалеть. Им всем пришлось несладко. Но такие, как он, лишают элдийцев возможности искупить грех. — Первое, что я сделал, когда оказался на вашей земле — снял повязку, — признался он с улыбкой. Габи сама не поняла, как брови её нахмурились. Порядок рухнул, повязок не носил теперь никто, но не Габи. Это — её достижение. Её напоминание, что она почти дотянулась до титула почётной марлийки. А эти слабаки просто не пытались сделать что-то, чтобы перестать быть унижаемыми. Чтобы искупить их общий грех. — Теперь мы свободны, — выдохнул Фалько с усталостью. Как быстро, однако, он переобулся. Удобно, наверное. Не зря его семью считали предателями. Видать, в нём и правда было это предательство. Но Габи не могла его винить. Его так учили родители, может, и брат тоже. Фалько хотел видеть в людях хорошее. Габи жалела его за это — за эту наивную веру, которой у неё давно не осталось. — Свободны, — вторил слабо солдат и смотрел на небо. И не защищены ничем и никем. Лишь доброй волей преступность не взлетает вверх — Габи по-прежнему не считала это успехом Зика, — лишь занятостью иных эти территории еще никто не попытался захватить себе. Тот же Парадиз — им рукой подать! — и скоро они так и поступят. Наверняка. Это — не свобода. Это хаос, который их сожрёт. Но Габи сильная, и она справится даже в этом хаосе. Пускай ей и придётся все строить с нуля, она не потеряла своих навыков и ума. Она должна справиться. А слабаки пускай зализывают раны.

***

Он стоял, словно громом поражённый. Лицо пустое и потерянное. Такая же, как двадцать лет назад. Не изменилась почти. Исхудала разве что. Дина глядела на сына с ожиданием. Она сама не знала, чего ждала: пока Эрен отошёл в сторонку, чтобы убедиться, что они одни в этом хилом бараке, Дина тянула их драгоценное время на разговор ради того, чтобы увидеть реакцию сына. И Зик наконец отреагировал. Его брови опустились, а рот исказился, как то бывало с Гришей в моменты недовольства. В моменты, когда сам Зик не устраивал отца. — Что ты здесь делаешь? И всё. Не "здравствуй", не "мама". И уж тем более не "извини". Внутри всё начало жечь пламенем обиды. Дина осознала, на что надеялась. Зик не бросился к ней в ноги, прося простить его предательство. Нет, он просто видел в ней ещё одну проблему, мелкую помеху в ворохе сотни дел, которые навалились на него сейчас. Управляющий тюрьмой для элдийцев. Вот это должность. Верх карьеры! Но Дина не могла себе позволить злобы. Её сын глуп и юн. Он боялся тогда, когда сдал их с Гришей, боится и сейчас. Слабый и никчёмный, но она остаётся его матерью. Дина будет великодушна. Она даст ему возможность извиниться. — Я пришла к тебе, — Дина боялась, что это будет звучать инородно, как ложь. Но это не было ложью, и голос от осознания этого дрогнул. Она не хотела верить. Но теперь знала — она всё ещё любит этого поганца. Зик свёл брови, и теперь его недовольство обратилось злобой, обидой и чёрт знает чем. — Зачем? Что тебе надо? Его глаза бегали по телу матери, и Дина осознавала — Зик знает, что она обладает титаном. Что она если не сильнее его, то равна ему. Он снова маленький мальчик, который боится родителя. И Дина снова ощутила этот контроль. Он всегда был. Зик не отпускал их с Гришей, они были внутри всегда. Просто как всякий взбалмошный юнец, Зик отрицал свою связь с ними. Бесился оттого, как привязан к ним кровью и разумом. Дина прекрасно видела это в его глазах. Напуганных, как у ребёнка. Её Зику больше не тридцать лет. Ему снова двенадцать, и он слушает, как родители разочаровались в нём. Она делает шаг и ещё один. У него в руках нож и револьвер, как в тот момент, когда к нему ворвались. Но что он сделает ей? Дина чувствовала силу. Её руки оказались на его щеках. — Ты так вырос, — шепчет она. Слезы сами появляются на лице. Она хотела верить, что играет, но это лишь оправдание. Она скучала. Зик теряется. Он видит ласку, чувствует тёплые руки. Он знает их. И вот его злоба растворяется, а обида уже кажется мальчишеством. Маска треснула. Какой он всё ещё ребенок. Дина улыбается ему. Она начнёт с правды. — Когда я снова стала человеком, первое, о чём вспомнила — ты. Мой единственный, мой драгоценный сынок. Она видит его безэмоциональный взгляд, когда тот сдавал их с отцом. Внутри печёт от гнева, но Дина — мать, она добра и всепрощающа. Зик отшатывается от её рук. Она видит надлом, что прошил его разум. Он везде — в позе, в дрожи, в глазах. Ещё немного, и этот мужчина снова станет её сыном. Лучшим её творением, на которого они делали ставку. И ставка выгорела! Он получил титана, как они с Гришей того и желали. Чего стоит сейчас сказать, что он всё делал для успеха их дела? Что её обращение было лишь частью, лишь способом защитить от казни?.. Попыткой обезопасить их план, свалить всё на себя? — Зачем ты тут? Зик берет себя в руки, будто надлома не было. Но голос дрожит. Дина подыграет. Она отводит ладони и отступает на шаг. — Я здесь за тем, чтобы найти путь для нас. Для тебя, меня и для элдийцев. Зик горько усмехается. — Для меня? Ты снова собираешься за меня на мои оставшиеся месяцы жизни решить то, кем я буду? — спросил он с насмешкой, — если ты за этим — поди прочь. Грудь жжет. Дине хочется растереть её, но это не поможет. — Я знаю, что ты желал решить проблему элдийцев. Не отмалчивайся — твой сводный братец мне всё рассказал. Зик округляет глаза на мгновение. — И что? Ты хочешь поддержать мой план? — снова с насмешкой. Но за этим слышится, что он хотел бы услышать ответ "да". — Я хочу понять, что мы можем сделать для нашего народа. Зик поднимает бровь, не веря. — Если Эрен тебе рассказал всё, ты знаешь, что мы можем сделать. — Я хочу понять, что это — единственный путь. Это не единственный путь. Зик глядит на неё и думает, думает. Она бы выбрала Гул скорее, чем поддержала антинатализм. Нет, эта сука родила его как инструмент, и никогда не примет его желание не рождаться вовсе. Они глядят друг на друга, мать и сын — но знают, что по разные стороны баррикады. — Ты категоричен, как дитя, ища искупление, будто поставленный на горох мальчишка. Идеалистичен, как свой отец, в своём желании сделать всё справедливо, упорен. Умён, но не видишь тех путей, что открылись сейчас. Я здесь затем, что верю в тебя, и верю, что тебе удастся сделать всё правильно. Я прощаю твоё предательство, потому что знаю, что ты — мой сын. Ты был нашей надеждой — не на идею, нет. На живого, умного, упрямого мальчика, который дойдёт туда, куда мы не смогли. Я хочу, чтобы Гриша увидел в тебе не инструмент, а сына. Чтобы я сама увидела в тебе не ошибку, а оправдание всему, что я пережила. Потому что ты наша кровь, наша душа. "Моя душа. Гриша отдал часть себя другому. Я же — всегда принадлежала только тебе, Зик". — Я пришла помочь элдийцам перестать быть опасностью. Мы избавимся от титанов. Мы изменим саму природу. Элдийцы больше не будут превращаться в чудовищ. Мы освободим их от ужаса, в который нас всех заковали. Я знаю, что это — твое желание. Как мать, я хочу тебе в этом помочь. Ведь если я не помогу тебе — что тогда останется от меня? Я умерла ради идеи. Вернулась ради любви. И если и то, и другое окажется ложью… пусть тогда это будет последняя ложь, которой я себя обману, — Дина вздохнула, глядя на сына, чего-то выжидающего, и после паузы продолжила. — Ты хочешь доказательств, я знаю. У меня есть одно. За её плечом показался Эрен. Его рука была ранена, но лицо расслабленно. — Давно не виделись.