Кость из птичьего крыла

Нарсе Когда золотые браслеты защелкнулись на его запястьях, он ощутил что-то странное. Как будто луч фонаря или чей-то цепкий взгляд прощупывал его, не пропуская ни одного уголка. Нарсе зажмурился. Откуда-то он знал, что устройство не ошибется. Какая бы странная магия планет, металлов, божеств и чисел ни создала его, оно работало. Сейчас камни засияют красным цветом, и послышатся гневные крики толпы… Но он услышал лишь дружный тихий вздох. Осторожно приоткрыл один глаз. Камни браслета уверенно горели голубым. — Что? — раздосадованно воскликнул Ксенофонт. — Не может быть! — Всё нормально? — спросил Нарсе. С радостью убедился, что голос почти не дрожит. — Этой проверки достаточно? — Этого более чем достаточно, — сказала Валерия, сама вспотевшая от напряжения. — Тебе стоит принести извинения, Ксенофонт. И уважаемому лекарю, и мне с великим логофетом. Константин немного разбавил сгустившееся напряжение, хохотнув: — Ты сам-то в курсе, как работает твое святое устройство, Ксенофонт? Красный с синим не путаешь? — Уж поверь, не путаю! Как и все нечестивцы, которые в последние дни отправились на крест благодаря ему! — огрызнулся Ксенофонт. Однако он и правда решил удостовериться: стащил золотые браслеты с Нарсе, защелкнул на одном из своих солдат-монахов. Результат был тот же самый: мирное голубое свечение. Так они и должны были работать на обычном человеке. Затем, с помощью того же монаха, он испытал устройство на самом себе — с тем же результатом. — Нет! Это какой-то трюк! — Ксенофонт гневно потряс устройством в воздухе перед лицом Валерии. — Ты специально отвлекла меня этим мальчишкой-лекарем. Но я тебя разоблачу… — Может, пора… того-самого… пустить в ход кулаки? — поинтересовался Константин, но не очень уверенно. Он понимал, чем грозит открытый конфликт; Валерия тоже понимала и не хотела отдавать этот приказ; ответил ему Патрокл: — Не стоит. Мы не будем драться со спятившим стариком. — Это я-то спятил?! — окрысился Ксенофонт. — А как еще это назвать? Может, ты и на Ее Величество захочешь надеть эти браслеты?.. Взгляд, который Валерия метнула на Патрокла при этих словах, напомнил Нарсе услышанную им от Лина историю убийства ромейского императора Цезаря. Валерии оставалось только воскликнуть: «И ты, Брут?» — И захочу! И надену! — заорал Ксенофонт, окончательно выйдя из себя. — К воронам вашего псевдо-врача! Но ты-то от меня не уйдешь. Я знаю всю правду о тебе! Бесстыдно разгуливаешь в мужском платье, без вуали, как прелюбодейка! Позоришь память отца! Это ты своими прегрешениями навлекла на нас хворь. Но Господь наказывает распутников, и мы, Его верные слуги, покараем тебя Его именем. Сейчас все увидят… Он схватил Валерию за запястье и, прежде чем кто-то успел остановить его, в самом деле застегнул золотые браслеты на ней самой. Увидев легкую уверенную усмешку Патрокла, Нарсе вдруг ясно понял, что великий логофет не случайно раздразнил Ксенофонта. Неужели он решил избавиться от императрицы руками церкви? И правда, для него это было легче легкого, если он знал ее секрет… Наверное, он не пришел в восторг, когда она принудила его к женитьбе угрозами… На недолгий миг ожидания стало ужасно тихо — Нарсе понял, что все вокруг, буквально каждый, затаил дыхание. Однако и на Валерии устройство засветилось все тем же ясным голубым цветом. Патрокл прикрыл глаза и улыбнулся очень довольной улыбкой. — А вот это уже, боюсь, не просто истерика спятившего старика, а государственная измена. Брошенное прямо в лицо обвинение, что Ее Величество — перевертыш? Это серьезно. Константин, теперь ты имеешь полное право взять бывшее его преосвященство под стражу. — Ох, это слишком приятно слышать. Можешь сказать это еще раз? — ухмыльнулся Константин. Махнул своим Красным Плащам: — Арестовать его! Антипатра тоже. И всех, кто будет оказывать сопротивление. — За Церковь! За Бога! За истинную веру! — воскликнул Ксенофонт в тот же самый момент. Большая часть его солдат-монахов стояли с растерянным видом, самые сообразительные пытались незаметно улизнуть, но некоторые все же вняли призыву и бросились в бой. Сопротивляющихся было немного. Это была не резня и, уж конечно, не междоусобная война, а всего лишь… Лин, наверное, сказал бы «пустяковая заварушка». Но на несколько мгновений положение все-таки стало опасным. Нарсе изо всех сил старался избежать убийства — пользуясь скоростью и ловкостью, уходил от ударов и оглушил двоих по очереди. Бросив взгляд на Валерию, он увидел, что людям Ксенофонта и Антипатра удалось оттеснить ее от Красных Плащей. К удивлению Нарсе, она тоже дралась, защищая не только себя, но и Патрокла. В руках она держала — нет, уже не две палки, как на их уроках, а два настоящих клинка. В какой-то миг Нарсе ощутил гордость за нее: она в эти мгновения была почти как девушка-арья с двумя акинаками — хотя, конечно, это были никакие не акинаки, а просто короткие мечи, да и сражалась она не то чтобы очень талантливо… И все же сам факт сопротивления поверг ее противника в такое изумление, что он растерялся и делал ошибку за ошибкой. Валерия ловко ускользнула из-под его руки и пронзила одним из своих клинков. После этого они с Патроклом наконец смогли бы укрыться за спинами гвардейцев, если бы пожелали — но к этому моменту сопротивление церковников, и без того вялое, окончательно стихло. Красные Плащи взяли под стражу Ксенофонта, Антипатра и с ними еще десяток человек. — Я хочу кое-что сказать людям, — сказала Валерия Нарсе. — Подсади-ка меня на крышу этой повозки. Нарсе помог Валерии взобраться куда она хотела. Все присутствующие уставились на нее. Она звонко произнесла: — Слушайте меня, мои верные гвардейцы, и вы, служители Святой Церкви, и остальные жители Великого Города! Обвинения бывшего его преосвященства, несмотря на их очевидную абсурдность, заставляют задуматься о важных вещах, не так ли? О тех людях, с которыми мы живем бок о бок в одном городе, которых называют перевертышами или куда худшими словами — выворотнями, нечестивцами и еретиками. И еще я предлагаю подумать о других перевертышах, наших восточных соседях, арья: людях, что живут совсем иначе, чем мы, но никому не навязывают свои пути… в отличие, например, от арабийя, что признают только веру в Аллу или смерть. Итак, мои подданные! Я хочу сообщить вам две важные новости. Вскоре глашатаи разнесут их по всей стране, но вы, мои верные друзья, узнаете об этом первыми. Вот одна новость: Бизант и Арьяна — больше не враги, а союзники перед лицом худших опасностей. Мы не можем допустить, чтобы в эти черные дни для нашей страны наших близких уносило не только страшное поветрие, но и война. Соглашение о мире официально заключено и подписано обеими сторонами. Сейчас становится все очевиднее, что каждая жизнь драгоценна, а всякая ненависть бессмысленна. Отсюда следует моя вторая новость: судебные меры по отношению к людям, использующим магию, будут пересмотрены. Какие бы противоречия не разделяли нас, я верю, что понимание поможет преодолеть отчуждение. Я слышала пересуды, что хворь — колдовство перевертышей. Уверяю вас, это полная чушь! И скоро я смогу предоставить всем желающим доказательства: мои доверенные люди занимаются изучением болезни. Давайте не дадим ослепить себя ненависти и страху. Если мы хотим выжить в эти страшные дни, когда все поняли, что значит отчаяться, мы должны работать сообща, забыв гнев и обиды, с открытым сердцем. Пару мгновений толпа молчала, переваривая услышанное, затем взорвалась возгласами, но в основном они раздавались со стороны Красных Плащей и были не возмущенными, а просто удивленными. Церковникам нашлось бы что возразить, но они подавленно молчали: никто не хотел последовать под арест за Ксенофонтом. — Что скажешь о моей речи? — спросила Валерия у Патрокла с кажущейся шутливостью, но явно волнуясь. — Как твой бывший учитель риторики скажу: довольно шаблонно, маловато живого чувства. Но как человек, которого ты только что спасла от смерти, скажу, что все было изумительно. Девушка скорчила гримасу, пожаловалась Нарсе: — Вот видишь? Я же говорила, мужчины всегда только и делали, что поучали и ругали меня. — Потом она повернулась к своим гвардейцам, приняла совсем другой, властный вид. — В Нескучную башню их, — распорядилась Валерия, указывая Красным Плащам на Ксенофонта с Антипатром. — Прикажете арестовать также и их имущество, Ваше Величество? — спросил Константин. — Да. Сделайте это как можно скорее. — Валерия как будто о чем-то напряженно размышляла. — Первым делом давайте обыщем особняк бывшего его преосвященства. Я поеду с тобой, Константин, чтобы твои люди не упустили ничего важного. — А как же… наше дело? — не понял Нарсе. — Поезжай с Патроклом без меня, — неожиданно сказала Валерия. — В конце концов, ты сам сказал: я не врач, пользы от меня мало… Я присоединюсь, как только смогу, через несколько часов или около того. Нарсе, недоумевая, переглянулся с Патроклом — тот тоже удивленно поднял брови. — Ну… Ладно. Но раз теперь церковь нам не страшна, может, займемся исследованием прямо в Магистерии? — предположил Нарсе. Магистерий будил в нем неприятные воспоминания, но он не мог не понимать, что для медицинской и научной работы это место подойдет куда лучше катакомб. — Не так быстро. Магистерий все еще не наш. Мы отрубили змее голову, но церковь — это не только Ксенофонт с Антипатром. Пока что лучше начать за городом, куда мы и собирались. Мои люди поедут с тобой, во всем будут тебе помогать и слушаться. Оказавшись внутри повозки, Нарсе откинулся на сиденье, переводя дух. Великий логофет тоже молчал, приходя в себя. Потом Нарсе решился спросить: — Как вышло, что устройство не сработало? Это вы, да? Вы специально раззадорили Ксенофонта. Вы как-то… Не знаю, что именно, но вы что-то сделали. Великий логофет тонко улыбнулся. — Я догадывался, что подобное может рано или поздно произойти, с того самого момента, как церковь прибрала к рукам исследования Магистерия. Я не знаю, много ли вы, Нарсе, знаете о делении нашего общества на демы… «Голубые» — это по большей части старая аристократия и военные, а «зеленые» — богатые торговцы и ростовщики. «Голубые» традиционно поддерживают императора, а «зелёные» — поборники демократии. «Голубые» отстаивают интересы церкви, а «зелёные» не отказались от языческой веры и сочувствуют еретикам. Я — глава партии венетов, «голубых», и как вы можете догадаться, прежде мне было сложно дотянуться до Магистерия, потому что его ученые — которых Антипатр еще мягко назвал вольнодумцами, а другой просто обругал бы еретиками, — были вне моего влияния. Удивительным образом стало гораздо проще, когда Магистерием начала распоряжаться церковь, потому что среди церковников-то как раз мои люди есть. Так что про это устройство я знал. Как только Валерия сообщила мне о своем рискованном плане вывезти из города трупы и обратиться за помощью к перевертышам, мне показалось разумным… испортить его, прошу прощения. Просто на всякий случай. В каком-то смысле мне искренне жаль — должно быть, это была очень тонкая работа. — А. — Может, у Патрокла был талант просто объяснять сложное, но Нарсе как будто и правда что-то понял, и не только про сломанное устройство, но даже про эти партии. Его осенило: вот почему на те злополучные переговоры в Железном перевале кроме Архонта послали двоих участников, хотя вполне можно было обойтись и одним! Каждая из дем хотела повлиять на результат или хотя бы быть в курсе происходящего. — Но вам с Валерией будет сложно сохранить поддержку «голубых», если вы будете открыто сочувствовать перевертышам. — Да, просто не будет. И я сейчас не только про демы, — отсутствующе сказал великий логофет, глядя в окно, за которым пробегали исчерканные черными метками дома очередного опустошенного болезнью квартала. Нарсе показалось, он так глубоко погрузился в свои мысли, что больше ничего не добавит, но через какое-то время Патрокл встрепенулся и сказал: — Но вы, Нарсе, задаетесь не тем вопросом, которым следовало бы задаться. А именно: почему Ксенофонт был так уверен в своей правоте? Он всегда был из тех, кто семь раз отмерит, прежде чем резать. Неужели ненависть так ослепила его, что он допустил такую глупую ошибку? — Они как-то подслушали наш разговор? — предположил Нарсе. — Не думаю. Они следили за Валерией, это ясно. Подслушали — нет. Такие устройства есть у Магистерия, но они… достаточно заметные. Это не что-то размером с мышь, что легко спрятать внутри повозки. — Тогда, выходит, Ксенофонт уже давно был уверен, что она… — он не осмелился произнести слово «перевертыш». — Но почему он молчал раньше и решился обвинить ее в использовании магии только сейчас? — Вот это — правильный вопрос, — одобрительно произнес великий логофет, — и мне он тоже пришел в голову. Может, он молчал потому, что Валерия тоже что-то о нем знала? Вам не показалось странным, как резво Ее Величество помчалась осматривать его жилище сразу после ареста? Как будто она надеется что-то там найти. Или, точнее, уверена, что что-то найдет там, и очень торопится забрать это себе. Нарсе закрыл лицо руками. Он запоздало сообразил, что этот разговор ведется не просто так. — Пожалуйста, не втягивайте меня в это. — Неужели вам безразлично, что за человек эта девушка, которую любит ваш друг? Вот и мне небезразлично, что за человек моя императрица… и, прости Господи, жена. Столько лет знаю ее, но так и не смог этого понять. — Вы думаете, она дурной человек? — Она сложный человек. Поначалу я был одним из тех, кто возражал против того, чтобы Валерия унаследовала престол: я не видел в ней ни силы добиваться своего, ни доброты, чтобы желать поменять что-то к лучшему. Эта девочка никогда не знала заботы, и сама не желала ни о ком заботиться. Когда Красный император умер, я поддержал ее, но лишь потому, что любые другие варианты на тот момент были бы еще хуже. Когда эта болезнь начала набирать размах, я впервые увидел, как она захотела кому-то помочь… С другой стороны, она, конечно, понимает, что мертвые подданные не платят налоги. — Он невесело усмехнулся. — И все же мне хочется верить, что благодаря вам и вашему другу Юстину в ней действительно произошли перемены. — Да как вам не совестно… Она ведь только что сражалась, защищая вас! И она хочет отменить казни перевертышей, хоть это и сделает ее еще более непопулярной… — Нарсе замолк, осознав, что все это на самом деле тоже можно объяснить расчетом. Только время покажет, чем руководствуется Валерия — выгодой или искренним чувством. — Не знаю, чего вы от меня ждете — что я найду какое-то доказательство вины Валерии, и вы приберете к рукам власть? Но я не хочу ничего для вас разузнавать. Мне уже тошно от всей этой вашей политики. — Милый юноша, неужели вы думаете, что мне мало власти? Да если бы я хотел избавиться от Валерии, лучшего момента, чем сегодня, и нарочно было не придумать. Мне всего-то и нужно было, что сказать правду: что это она якшалась с перевертышами, а сам я ни при чем. Но я не только не сделал этого, но и решил заранее замести следы… — Патрокл какое-то время молчал, потом доверительно сказал: — Вы очень молоды, Нарсе, и пока что политика кажется вам чем-то дурно пахнущим, от чего лучше держаться подальше. Позже, возможно, вы станете к ней снисходительней, увидите в ней средство достижения своих личных целей… Еще позже вы будете думать о ней как о спорте, единственном спорте, что способен увлекать взрослых людей. А потом, когда вы состаритесь и одни ваши мечты осуществятся, а в других вы перестанете видеть ценность, политика снова станет чем-то противным и дурно пахнущим, но, к сожалению, совершенно необходимым: если не чтобы сделать мир лучше, то чтобы он хотя бы не стал еще хуже, чтобы власть не захватили безумные тираны вроде Красного императора или Ксенофонта, которые жаждут только поклонения, или просто приспособленцы, которые паразитируют на чужой дремучести, страхе и алчности. Вы начнете примечать, как братьев по общей тайне, честных и смелых людей, которые хотят хорошо делать свою работу и не боятся возражать против несправедливости и лжи, а не только пекутся о себе. Если власть на что-то и годится — так это на то, чтобы помочь таким людям не обломать крылья, стать им наставниками и советчиками… Таким советчиком я и пытаюсь быть для Валерии — вот только есть ли от моих советов прок?.. Нарсе прекрасно понимал, что великий логофет пытается сделать: немного подкупающей откровенности, довольно явная, но не грубая лесть, чтобы расположить к себе, — но знание не делало этот приём менее эффективным. Разумеется, человек, что преподавал будущей императрице риторику, умел говорить проникновенно… Он угрюмо молчал, глядя в окно повозки. Они наконец выехали за пределы города и подъезжали к тому месту, где он во времена их с Валерией тренировок попадал внутрь катакомб. — Здесь надо будет свернуть с дороги, я пойду объясню кучеру, как ехать, — сказал он Патроклу, пока ничего не отвечая прямо на его монолог. — Конечно. Там, куда мы едем, есть все, что нужно вам для работы? Нет, в катакомбах не было вообще ничего, кроме факелов и циновок, которые Нарсе когда-то принес для тренировок, — да и те, может, кто-то уже нашел и растащил... Патрокл, конечно же, об этом догадывался. — Мне хватит того, что есть, — кратко ответил Нарсе. Самое главное — набор хирургических инструментов — у него имелось. — Знаете, я не буду путаться у вас под ногами и, пожалуй, все-таки попробую достать что-нибудь, что может вам пригодиться в исследованиях. Никто не вменит вам в вину, если вы отложите работу на время, пока меня дожидаетесь. Может, решите заняться в это время… другими делами. — Голос великого логофета был мягким, как шелк. — Трупы ведь будут пригодны для изучения спустя несколько часов? Если нет, не то чтобы сложно достать более свежие, такое уж время… — Будут. Они хоть месяц могут пролежать. — В Великий Город пришла зима. Температура была как раз идеальная для хранения тел: очень зябко, но все-таки недостаточно холодно, чтобы выпал снег. Нарсе поморщился от того, что его реплика прозвучала как подтверждение какой-то договоренности между ним и Патроклом, хотя он ни на что пока не соглашался. Люди Валерии занесли пораженные болезнью трупы внутрь катакомб и после этого уехали с Патроклом. Нарсе осознал, что великий логофет прав: здесь отчаянно не хватало хотя бы операционного стола, чадящие факелы не давали достаточно света, и в Магистерии — а Патрокл сказал, у него есть там свои люди, — наверняка найдутся какие-то полезные устройства… Он не сомневался, что великий логофет привезет все, что сочтет нелишним для борьбы с болезнью, даже если Нарсе не согласится сделать то, на что тот намекал, — и все-таки это был своего рода подкуп… Нарсе понятия не имел, что ему делать. Ему было противно что-то выведывать, следить. Он просто хотел лечить людей — и не думать ни о чем больше… И как вообще Патрокл, интересно, это представляет? Неужели он думает, что в распоряжении Нарсе есть средства подглядывать за Валерией надежнее, чем у него самого? Он выбрался наверх и сел на пригорок поразмышлять. Солнце опускалось за круглые низкие холмы, поросшие кустарником. На холмах кое-где торчали куски серых стен, колонн или просто полуосыпавшиеся груды камней — остатки какого-то заброшенного поселения. Холодный закат окрашивал их розовым. Вдали тянулась лента тракта, сейчас перекрытого по приказу эпарха. В небе кружила какая-то большая птица: ястреб или орел… Нет, это была сова. Она описала несколько кругов, опускаясь ниже, прямо к нему. — А, это ты, Афина. — Нарсе подставил запястье, сова спланировала на него и уцепилась когтями за рукав. — Шпионишь за мной? Как мне надоели эти игры: кто кого перешпионит. Скажи своему хозяину, что я ненавижу все это, всю эту политику. Скажи, что устал, как… не знаю, как кто. Как самый усталый на свете человек. И что я просто хочу вернуть все как раньше, и не проходит и дня, чтобы я не скучал по нему. Тягучий розовый вечерний воздух задрожал, и рядом возник князь Ардашир. — Ох, Нарсе… Думаю, было бы довольно некрасиво не предупредить, что я это слышу. Пока тебе не вздумалось пооткровенничать с моей совой о чем-нибудь еще более личном. Нарсе растерянно хлопнул глазами. — А… Моя «прекрасная госпожа». Впрочем, сейчас князь был в мужской одежде, в своем обычном арьянском белом костюме. И без всякой вуали или маски; Нарсе так привык прятать лицо, что на миг его даже обдало испугом — а вдруг кто-то увидит?.. Но на многие километры вокруг не было ни души. Ардашир уселся на холодную землю рядом с Нарсе. Афина, хлопнув крыльями, перескочила к нему на плечо. — «Моя госпожа»? Мне нравится это. Но я бы предпочел, чтобы ты произносил это не так грустно. Что случилось, Нарсе? — И часто вы вот так следили за мной? Или за другими… — Но Нарсе понял, что Ардашир не явился бы перед ним вот так, если бы не хотел уменьшить количество разделяющих их секретов. Вздохнув, он просто сказал: — Значит, я мог не привязывать письма к лапе. Без них было бы проще и быстрее. — Нет, я делаю это нечасто. Так что лучше все-таки пиши письма. Человеком быть куда приятнее, чем совой. Но сегодня… — Князь устало потер висок. Нарсе обратил внимание, что он выглядит очень подавленным. Он явно перенесся сюда прямо из дома: волосы не были убраны в косичку, он был босиком, штаны из светлого льна открывали узкие щиколотки с выступающими косточками. — Сегодня тяжелый день. Я хотел убедиться, что хотя бы с тобой все в порядке. Я начал думать, что ошибался во всем, и… — Секунду он колебался, словно хотел что-то добавить, но в итоге просто махнул рукой. — Так что ты тут делаешь, в этих катакомбах? Ты же говорил, что больше не учишь Маргаритку магии. — Валерию. — Валерию, — спокойно подтвердил князь. — Что еще ты успел узнать? Она наконец-то беременна? — Что?.. Я не знаю! Вас что, только это и интересует?.. Мы схлестнулись с Ксенофонтом и другими церковниками, но они совершили ошибку, и… похоже, церковь теперь не будет так уж влиятельна. Еще… Валерия во всеуслышание заявила, что заключает с арья мир. Нарсе помолчал, переваривая сказанное. Мир? Он только сейчас до конца осознал, в насколько значительном дележе власти принял участие, — а это и вовсе не укладывалось в голове. Конец войны, длившейся столько, сколько он себя помнил? Все произошло так быстро, без какой-то особой пышности… Неужели это по-настоящему? — Почуяла силу, — кивнул Ардашир совершенно без удивления. — Еще что-то? — Мм… Они с Патроклом предлагают отдать наши земли назад, если я помогу им одолеть болезнь. — Хоть что-то идет по плану. Но почему тогда ты так расстроен? Нарсе не ответил. А вдруг, признавшись, что Патрокл просит его проследить за Валерией и считает, что у нее с Ксенофонтом есть какой-то общий секрет, он испортит какую-нибудь линию событий? Раз пока все идет по плану, лучше ничего не менять… Он только и сказал: — Все это так… мерзко. Я не хочу быть политиком. — Прекрасно тебя понимаю. Но если мы не будем пачкать руки политикой, ей займутся люди куда хуже нас. — Великий логофет только что сказал мне почти то же самое. — Я же говорил, он неплохой и неглупый человек. Нарсе снова вздохнул. Это-то и было страшно: что все остальные гораздо, гораздо хуже Патрокла — и придется не отворачиваться, а как-то… иметь с этим дело. — Можно я положу голову к вам на колени? — вырвалось у него неожиданно для него самого. — Пять минут… Я знаю, вы заняты. Я полежу так только пять минут, и все. — Конечно, Нарсе, — откликнулся Ардашир с легким недоумением. Нарсе лег щекой на льняные штаны, Ардашир провел рукой по его волосам, убрал со лба прядь. — Вам никогда не хотелось смыться от этого всего на другой конец света? — Гораздо чаще, чем это прилично на моей должности. — Улыбка Ардашира была безрадостной и далекой, да и самому Нарсе было не до веселья. — А если бы вы могли сбежать, где бы вы сейчас хотели оказаться? — Наверное, в одном из храмов Великой Пустоты в Инде или Чин, среди этих их каменных ступ, похожих на огромные колокола, — ответил Ардашир. — Там всегда хорошо думается, особенно на закате. Впрочем, это здесь закат, а там уже давно ночь… А ты — где хотел бы? — Не знаю… В Инде было бы неплохо, — согласился Нарсе. — Мне там больше всего нравятся те животные, с хоботами, огромными ушами и кожей как кора дерева, они такие грандиозные. А помните тот лишайник… как щупальца с такими странными синими наростами… — Помню, конечно. Я помню все твои лишайники. — Нарсе наконец увидел, как сквозь ресницы Ардашира блеснули искорки смеха. — Да, природа там абсолютно удивительная. — Мир весь удивительный. Мне везде интересно… — И Нарсе смущенно признался: — В основном я просто хочу быть там, где вы… И Лин, и Юстин... — И совсем тихо сказал: — Пока вы занимаетесь этим… всей этой политикой… значит, и я буду. Чтобы вам не пришлось заниматься этим одному. Рука в его волосах на секунду замерла. — Прости меня, — едва слышно сказал Ардашир. Какое-то время они смотрели на цепочку постепенно темнеющих холмов в малиновом закате. От мягко перебирающих его волосы пальцев было так сладко, что Нарсе лежал бы так вечность. Но у князя были дела — он сам сказал ему: тяжелый день, — и у Нарсе тоже были дела, как бы ненавистно ему ни было ими заниматься. Подняв голову, он сказал: — Научите меня смотреть глазами совы. *** Чтобы смотреть глазами совы, потребовалось выпить зелье, составленное по одной из тех странных формул с непонятными символами. Может, это ее князь Ардашир объяснял Лину, когда Нарсе в последний раз заглянул в его лабораторию, а может, какую-то другую — он ничегошеньки не понял из объяснения, почему все это работает именно так; впрочем, саму последовательность действий — что, с чем и в каком порядке смешать, сколько раз прогреть и дистиллировать, — он более или менее запомнил, и на том спасибо. Когда ты попадаешь в голову совы, первым делом понимаешь, что мысли у сов довольно однообразные. Это чуть-чуть похоже на вызов фраваши: приходится все время напоминать себе, что это не совсем твои побуждения. Или совсем не твои. Белка белка от меня не спрячешься поймать мясо поймать поймать… — По крайней мере, она напоминает вам о необходимости иногда обедать и ужинать, — пробормотал Нарсе, с большим усилием заставив сову оторваться от преследования столь вожделенной добычи. Ардашир, сидевший напротив и внимательно наблюдавший за ним, хмыкнул, но его улыбки Нарсе уже не видел: он парил над деревьями, покачивался в потоках ветра… Сделаю то что хочет хозяин-совенок а потом охота охота охота… Сова хорошо знала его, не возражала против его присутствия в своем разуме, считала его членом своей стаи. Это были окраины города, престижные зеленые районы у моря, где-то недалеко была и вилла Юстина. Повинуясь воле Нарсе, Афина подлетела ближе к особняку Ксенофонта. Угол зрения был какой-то странный, Нарсе видел гораздо больше пространства, чем привычно человеку, и почти не различал цветов. Объекты, расположенные вблизи, были видны нечетко, зато все, что вдали, посматривалось в деталях: через окно дома он видел все предметы, что гвардейцы Валерии осматривали и упаковывали в сундуки, разбирал названия книг и манускриптов в книжном шкафу. Он мог бы даже прочесть лежащие на столе бывшего его преосвященства письма, если бы сама эта мысль не возмутила его до глубины души. Валерия была еще тут. Она нетерпеливо ходила взад-вперед по кабинету Ксенофонта. Время от времени гвардейцы предъявляли ей некоторые из находок: статуэтки, шкатулки, оружие, окованные золотом книги. Многие предметы выглядели поистине роскошно, глава Святой церкви явно не был аскетом. Но Валерия отмахивалась от всего, почти не глядя. Великий логофет был прав — она искала что-то вполне определенное. И вот, наконец, одна вещь привлекла ее внимание. Это была связка из двух ключей. Отнюдь не золотых и богато украшенных — наоборот, очень простых с виду, старых, ржавых ключей, но один из них был просто гигантским. На маленьком же ключе вдоль стержня шла цепочка каких-то символов, настолько тонко вырезанных, что только дальнозоркие совиные глаза и могли такое рассмотреть. — Возможно, я нашел то, что вам пригодится, — сказал Нарсе Ардаширу. И тут же почувствовал в своей лапе что-то твердое. Нет, нет, не лапе… Руке. Этот предмет был настолько далек от птичьего восприятия, что он не сразу понял, что это палочка угля. Хорошо, что не перо: на настолько осознанное действие, как обмакнуть его в чернила, Нарсе вряд ли хватило бы. Не отрывая глаз от ключа, который Валерия задумчиво крутила в руках, он стал царапать знаки прямо на столе перед собой. Должно быть, это и было то, что искала Валерия. Она отдала гвардейцам еще несколько приказов и, спрятав ключ в сумке, направилась к выходу. И хорошо: от непривычности совиного зрения у Нарсе уже болели глаза и страшно сдавливало виски, а хозяин-совенок доволен теперь добыча скорее скорее потом вернуться к главному хозяину но сейчас набить брюхо теплым вкусным колотилось в голове все настойчивее. — Заберите меня отсюда… пожалуйста… поскорее… — выдохнул он. Чьи-то руки открыли ему клю… рот. Вспоминать, что у него есть какие-то другие разум и тело кроме птичьих, с каждой секундой становилось все сложнее. Два пальца уверенно нажали ему на корень языка. Нарсе послушно вывернуло наизнанку. Когда мир вокруг перестало штормить, а голову — сдавливать тисками, он обнаружил, что держит на коленях таз, а в тазу плещется то, что недавно было волшебным зельем. Ардашир невозмутимо протянул ему кувшин воды, чтобы он прополоскал рот. Во рту стоял странный привкус — не желчь, не переваренная пища: что-то нечеловеческое, словно влажная земля. — Со временем у тебя получится задерживаться в разуме птицы на более долгое время и не с такими… неаппетитными последствиями, но и голова будет болеть намного дольше и сильнее, иногда будут приходить странные сны… Магия Бизанта всегда имеет плату. — А… Да мне, вроде, уже лучше… — Нарсе покосился на пальцы Ардашира, мокрые от его собственной слюны, и быстро отвел глаза. Это было очень смущающе, но почему — он не понял. — А знаки, что я увидел — это что-то интересное? Оказалось, символы Нарсе впопыхах набросал не на столе, а на предусмотрительно подложенной Ардаширом бумаге, и хоть и кривоватые, они вышли довольно разборчиво — хотя ему в любом случае казались бессмысленными. — Да, более чем интересное. — Золотистые глаза князя блестели не только обычной увлеченностью, когда речь шла о магии, но и… надеждой? — Что бы ни прятала Валерия, это что-то очень важное. Странно чувствовать себя орудием судьбы, но я начинаю верить в провидение. *** К его удивлению, Валерия не стала отпираться, когда он прямо спросил ее про ключи. Поначалу Нарсе увидел на ее лице досаду — вот же, погорячилась! — но потом она вся как-то сникла. Лишь вяло поинтересовалась: — Это Патрокл подговорил тебя следить за мной? Вы знакомы несколько часов — а ты уже пляшешь под его дудку... Поверь, это не имеет отношения ни к болезни, ни к войне с Арьяной. — Почему тогда ты боишься об этом рассказать? Она помолчала, потом сказала совсем тускло: — Ладно. Я покажу тебе… Даже хорошо, что все так обернулось. Она врет, подумал Нарсе. Она хочет заманить его в ловушку. Отвести в какое-нибудь потаенное место, где его подстерегут ее гвардейцы — и… Он сам ужаснулся, что начал мыслить вот так… по-бизантийски. Но все равно сказал: — Если со мной что-то случится, Патрокл в курсе, и… — …И, конечно же, твоя всезнающая «госпожа», — скривилась Валерия. — Да. — Не трясись ты… Не буду я тебя убивать. — Ее зеленые глаза полыхнули внезапной горячностью: — Пообещай, что бы ни случилось: ты не откажешься помогать нам с болезнью. Поклянись. — Клянусь. Я все равно буду лечить людей, что бы ни узнал, — совершенно честно сказал Нарсе. — И тебя, если понадобится. …Каков бы ни был секрет Валерии и Ксенофонта, для его хранения было выбрано самое неочевидное место во всем Бизанте: громадный, вздымающийся над городом Великий храм, сияющий золотом и разноцветной смальтой. Императрица поднялась по мраморным ступеням к дверям. Те, несмотря на ночь, были не заперты: верующие должны иметь возможность помолиться в любое время суток. Нарсе не сомневался, что храм набит всяческими защитами, и любого воришку или нарушителя порядка буквально поразят гром и молния. Он успел увидеть в Бизанте много бессмысленно-роскошных вещей, но убранство храма, где внутри от пола до сводов все покрывало золото и серебро, буквально слепило. За алтарем стоял крест в два человеческих роста, украшенный рубинами и алмазами. (А тем временем на соседних улицах просили милостыню и умирали от холода люди, у которых не хватало денег даже на хлеб и крышу над головой). Валерия подошла к изукрашенному росписями и узорами золотому столу в середине алтаря. Подняв накрывающий стол красный бархат, она приоткрыла отверстие, которое можно было принять за часть затейливой резьбы, если бы оно не совпадало формой с бородкой большого ключа. Когда девушка вставила этот огромный ключ в отверстие и с видимым усилием повернула его, раздался скрежет, и алтарный стол отъехал в сторону, открыв ступеньки, ведущие вниз. Поначалу проход казался какой-то служебной лестницей в подвал, но странно заброшенной, с паутиной по углам. Они спускались все ниже и ниже. Валерия зажгла принесенный с собой фонарь. Раздался странный глухой звук, похожий на стенание. Это было что-то настолько скорбное, настолько безутешное, что у Нарсе на глаза навернулись слезы. Это не была просьба о помощи — это был заупокойный плач по кому-то, с кем ты уже никогда не свидишься, стон отчаяния, когда оставлена всякая надежда. — Что это? Кто это? Валерия не ответила, лишь угрюмо поджала губы. Перед ними появилась дверь из почерневшего от времени дерева с железными скобами. Нарсе вздрогнул, когда странный звук, тот же безутешный плач, повторился снова — на этот раз совсем рядом. Валерия повернула в замке тот же огромный старый ключ. Свет фонаря вырвал из темноты каменный подвал. Помещение было огромным, но казалось тесным — потому что его почти целиком занимала распростертая на полу серая тень. Даже лежа, это существо было ростом с Нарсе. «Птица серебряного пера, с золотыми глазами, размером с повозку…» — вспомнил он. На самом деле это была не совсем птица. Морда, хоть и заканчивалась клювом, напоминала скорее кошачью. И кажется, у существа были четыре лапы, не вполне птичьи, и длинный хвост. Сначала Нарсе показалось, что существо мертво. Оно было ужасно худым и изможденным, с грязными, слипшимися от крови перьями. Видеть это было невыносимо — словно глядеть на само страдание мира, — и в то же время даже сейчас существо казалось таким красивым, что Нарсе не мог отвести взгляд. Потом приоткрылся глаз размером с чашку, блеснул, как жидкое золото. Огромная голова птицы была вровень с его собственной. Птица смотрела на него в упор, печально, но без страха. В ее взгляде была какая-то тайна. Как воспоминание о полузабытом сне, которое кажется невероятно важным, но неизбежно ускользающее с пробуждением. — Этого не может быть, — прошептал Нарсе. — Лин говорил, что она погибла… Твой отец убил ее. — Он пробовал, да, — прошелестел голос девушки. — Он и Ксенофонт… Они пробовали много раз. По-всякому. — Нарсе вздрогнул, осознав, какие кошмарные пытки стоят за этими простыми словами. Перья существа много где прореживали отметины шрамов. — Но оказалось, птицу Архонта нельзя убить. Даже если сжечь ее, она возрождается из пепла… Это и есть мой секрет, который ты так жаждал узнать… Доволен? — закончила Валерия. — Ксенофонт подозревал, что я перевертыш… А я знала, что он держит в плену птицу Архонта. Мы оба молчали, боясь друг друга. Прежде чем Нарсе сам понял, что делает, и успел испугаться и передумать, он шагнул к существу, обнял его и уткнулся в грязные перья на груди. Плача, он гладил их и снова и снова шептал: — Бедная… Бедная… Птица осторожно обнюхала его. Нарсе в ответ нежно погладил лоб и, докуда смог дотянуться, огромные уши существа, совсем не похожие на птичьи. Существо издало звук, похожий одновременно на мурлыканье и на воркование голубя. Потом послышался другой звук, приглушенный и надрывный — на миг ему показалось, это снова плачет птица, но он тут же понял, что всхлип издала Валерия: девушка тоже попыталась прикоснуться к птице, но та брезгливо отодвинулась. — Она тебе покорилась… — пробормотала Валерия. — Сколько раз отец приводил меня сюда, и она ни разу не… Почему ты, а не я? Почему?.. Стоя прямо перед этим бедным измученным, искалеченным существом, все еще таким прекрасным, что сердце обливалось кровью, Валерия оплакивала лишь себя — как капризная девочка, лишившаяся игрушки... Рука Нарсе сжалась в кулак, на миг он просто возненавидел эту девушку. — Ты все это время знала о ней — и молчала? — А что я могла сделать?! Я была почти ребенком! Кто бы осмелился перечить Красному императору?! — Лин осмелился. А он был еще младше тебя. Из Валерии будто выпустили воздух. — Да, — бесцветно подтвердила она, — он — да… Она протянула Нарсе ключи: большой, ржавый, и маленький, со знаками. Только сейчас он разглядел на лапах птицы оковы. Четыре браслета, прикованные к полу цепями, из черного железа, с такой же вязью символов, как шла по стержню маленького ключа. — Возьми, если хочешь. Мне все равно не пригодится... Не говори об этом Юстину. Пожалуйста. И Патроклу тоже. Он только-только хоть немного меня зауважал. — Как я могу? Юстин мой друг. — Прошу! Он единственный, кому я небезразлична. Если и он потеряет веру в меня, я останусь совсем одна… Я ведь ничего не сделала! — И она забормотала торопливо, лихорадочно: — Да ты хоть представляешь, что такое быть дочкой императора? Особенно — моего отца? Одни возлагают на тебя столько надежд, другие отшатываются как от чудовища, третьи считают просто бестолочью… Народ считает, за что бы я ни взялась, все должно выходить идеально, а если хоть что не так — негодная из меня правительница, значит! Правителю не должно быть равных ни в уме, ни в красоте, ни в силе духа… А где взять ее, эту силу? Я думала… Если Архонт будет на моей стороне… — Боюсь, теперь он никогда не будет на твоей стороне. — Я же ни в чем не виновата, — повторила Валерия. — Это не я! Может, я бы выпустила ее на свободу! Да… Я хотела ее отпустить! — Видно, она была совсем разбита, раз опустилась до такого беспомощного вранья. — Пожалуйста! Не надо считать меня каким-то чудовищем… Нарсе молчал. Если он расскажет Юстину, это разобьет ему сердце. Валерию ему было не жалко. Впрочем… А если она беременна, как сказал Ардашир? Женщина у арья была вольна делать все то же, что и мужчина, и никто не упрекнул бы ее, что она не хочет дать жизнь детям, но если она все же решала сделать это, то превращалась в святыню. Любая мать была отражением Великой Матери. И если Валерия готовится стать матерью, как он мог не выполнить ее просьбу?.. Так и не придя ни к какому решению, он покачал головой. — Ты не чудовище. Но ты и не из тех людей, которые остаются людьми всегда, под любым ветром. Если ты отказываешься искать свою силу, тебе не поможет ни птица Лина, ни деньги и связи Патрокла… Украденная сила никогда не станет твоей. Не обращая больше внимания на Валерию, он опустился на колени возле одной из лап птицы и попытался отомкнуть один из браслетов маленьким ключом. Ключ вошел в отверстие, но поворачиваться не хотел. Может, браслет заржавел. Надавить слишком сильно Нарсе тоже боялся — ключ казался таким тонким, как бы не сломать… Птица вздрогнула и вновь издала один из тех леденящих душу стонов. Должно быть, он сделал больно ее раненой лапе, крутя браслет… Неужели он никак не сможет помочь? — Прости… — сказал он сквозь слезы. — Я делаю только хуже… Боюсь, я не смогу… И тут замок вдруг подался, будто сам повернувшись под его пальцами. Он перешел к следующей лапе. Дальше пошло легче. Но что делать, когда он откроет все четыре браслета? Проход, по которому они сюда спустились, в разы меньше птицы… А если бы даже дверь была достаточно просторной — птица вряд ли способна ходить, она едва шевелится… Как только разомкнулся последний браслет, существо схватило Нарсе клювом за отворот туники и подбросило в воздух. Он приземлился между крыльями, маленькими и торчавшими под странными углами. Птица медленно, тяжело поднялась на ноги, Нарсе схватился за серебристые перья перед собой. — Малышка, лучше ляг назад. Тут очень тесно, ты сейчас стукнешься головой. Я что-нибудь придума… Договорить он не успел — птица оттолкнулась от пола и взмыла вверх, пробив по дороге потолок подвала. А затем еще один потолок: огромный золотой купол. Нарсе зажмурился, вцепившись в птицу изо всех сил, а вокруг грохотали падающие камни — храм Единого Бога рушился, как замок из песка. Когда он отважился открыть глаза, его обдувал ледяной ночной ветер, огни города остались далеко внизу. Крылья птицы уже не казались маленькими и сломанными, они стали большими и сильными, их мерные взмахи поднимали Нарсе все выше, уносили все дальше от Великого Города. В конце концов даже облака остались внизу, Нарсе увидел почти полную луну и огромные яркие звезды. Он начал замерзать: по меркам Великого Города он был одет по-зимнему, но этого явно было недостаточно. — Куда ты летишь? Может, ссадишь меня где-нибудь? Мне нужно вернуться, иначе обо мне начнут беспокоиться. Птица дернула головой и фыркнула. Если это был ответ, Нарсе его не понял. — Ты ищешь Лина! — сообразил он спустя какое-то время. — Он так скучал по тебе… Он будет так счастлив! Он сейчас должен быть в Эраншахре… Если бы ты понимала меня, я бы мог показать, как туда добраться… Однако птица летела явно не туда, руководствуясь какими-то своими соображениями. Нарсе поерзал, ища удобное положение, потом лег, прижавшись к спине птицы и закопавшись поглубже в перья — так было теплее. Птица мурлыкнула, как будто одобрительно. Нарсе хихикнул и уткнулся лицом в мягкий пух шеи. Почему-то лежать вот так было совсем не страшно. Запах птицы, форма ее спины, перья, за которые он старался не дергать чересчур сильно, — все казалось знакомым и уютным, как твоя детская комната в доме, куда ты вернулся спустя много лет отсутствия. Иногда он даже задремывал. В какой-то момент он с удивлением понял, что брезжит утро, холодное и пасмурное. В прорехах среди облаков Нарсе увидел цепочку совершенно незнакомых заснеженных невиданной высоты гор. Они начали снижаться. На одной из гор он разглядел башню. Крошечная точка на склоне горы оказалась человеком, который нес на плечах другого человека. После каждого шага он падал на колени или назничь, он был почти уже мертв, но все же продолжал карабкаться вверх по крутому склону, движимый долгом, что соседствует в человеке с обычной волей к жизни.