Кость из птичьего крыла

Лин Очнулся Лин в светлой и хорошо протопленной комнате арьянского дома: невозможно было не узнать эти плавные, слегка нечеловеческие линии мебели и округлых потолочных сводов, тонкий узор резьбы, обрамляющей окна, — но, как ни странно, это был именно дом из золотистого дерева, а не грот. Последней мыслью, которую он запомнил, было: вот она, смерть. И не потому, что каждый шаг был пыткой для заледеневших конечностей, с каждым вдохом в легкие впивались сотни морозных игл, а перед глазами все плыло. Он уже знал, что от этого не умирают так быстро. А вот когда в воздухе перед ним выросла — показалось, прямо из холодного тумана, — крылатая серебристая тень, ужасно знакомая, а потом из кружащихся перед глазами пятен еще и соткалось лицо Нарсе… Ну, ясно — приплыли. И то, что Нарсе сейчас сидел рядом и неотрывно смотрел на него, вполне укладывалось в представление Лина о рае. Хотя вид у Нарсе был, пожалуй, слишком встревоженный и утомленный, несмотря на радостную улыбку, и повсюду стоял терпкий запах лекарств, а еще обзор Лину загораживали сползающие на глаза какие-то… Это что, бинты? — Так это взаправду? — сипло проговорил он. — Девочка… Сетаре… Она жива? — Да. Не бойся. У них тут замечательные лекари. С Сетаре в каком-то смысле было проще, чем с тобой — тебя-то мы не можем лечить магией… И два очень милых зверька тоже живы, хотя люди из клана Ворона пока не решили, что с ними делать. — Ты про тех мерзопакостных кротов?.. Рука Лина, которую Нарсе держал в ладонях, тоже была в бинтах с пятнами мази. Лин попытался повернуть голову, но от этого несложного движения все тело дернуло болью. — Лежи тихо. Тебе нужно отдыхать. Или ты хочешь пить? — Нарсе положил ему на губы пропитанную водой губку. Лин попытался втянуть воду и поперхнулся. — Да Господи! Я же не калека какой-то. Погоди… Я калека? Я не чувствую ног. Мне отрезали ноги? Или я теперь страшный, как больной проказой? — Он в непритворном ужасе схватился за лицо, но бинты, елозящие по другим бинтам, не сообщили ничего полезного. Нарсе фыркнул. — Лин, все хорошо. У тебя много ушибов и растяжений, огромное переутомление и обморожение, но через пару дней то, что сейчас под бинтами, облезет, нарастет молодая кожа, и клянусь, твои портреты снова будут нарасхват. Дама, что продала мне такой, сказала, что каждая девушка в Великом Городе держит икону Архонта в спальне… да и многие мужчины тоже. — Икон с Архонтом не бывает, — назидательно сказал Лин. — Икона может изображать только Ису, просто эти торгаши получают образование в коровнике, так что… Подожди, ты купил мой портрет? — Да, еще давно. Я скучал. Обстоятельства совершенно не располагали к грязным разговорчикам, но язык всегда был врагом Лина: — И как, ты поставил мой портрет в спальне? И что ты с ним делал? Нарсе прижался лбом к его забинтованному лбу. — В основном, не поверишь, смотрел. Иногда разговаривал, когда тебя очень не хватало. — Он обвел кончиком языка контур губ Лина. — Но если тебя интересует, посещали ли меня не очень благочестивые мысли о… как тебя полагается называть? Ваше святейшество? — то… Лин разрывался между желанием рассмеяться и лизнуть самую красивую на свете пухлую нижнюю губу. Подумав, все же выбрал второе. — Это самая ужасная ролевая игра, какую только можно представить, — он приоткрыл рот и впустил язык Нарсе внутрь. — Да? Вашему святейшеству что-то не по нраву? — Дыхание Нарсе пахло травами, рот был теплый и отзывчивый, он целовал его так неспешно и нежно, что у Лина голова шла кругом. — А что такое ролевая игра? — Это именно то, что ты сейчас делаешь. И кто тут после этого глупый девственник? Лин уже начал прикидывать, способен ли он в нынешнем состоянии зайти дальше поцелуев, — но тут Нарсе отодвинулся. — Лин, ты ни разу не спросил о… Что ты вообще запомнил, когда мы тебя нашли? — О чем я должен был спросить? Я мало что помню… Все как в тумане. Лицо Нарсе стало почти торжественным. — Повернись к окну. Я знаю, шевелиться больно, но это стоит того. Лин так и сделал. Что такого поразительного он должен увидеть? Идиллическую картину какого-то другого, неизвестного Лину поселения арья? Пушистый снежок, резные деревянные дома, горы и лес на горизонте, красивых людей в чуточку непривычных нарядах? Ну да, именно это и оказалось за окном. Это — и еще… Сребробокий — его Сребробокий — лежал на снегу, сложив лапы и крылья и хлеща хвостом, как тигр. Его облепляли малыши-арья: один гонялся за его хвостом, какая-то девчушка прыгала на его спине между крыльев, радостно пища, еще одна пыталась скормить ему яблоко, как лошади. Сребробокий снисходительно принял подношение, мурлыкнув малышке в лицо — та издала вопль восторга. После этого он поднял голову и взглянул прямо на Лина. Он стал крупнее, чем в последний раз, когда Лин его видел. Его перья были грязными и местами в проплешинах, но крылья — длинными и сильными, а глаза сияли ярче, чем луна и солнце. Лин понял, что плачет, только когда слезы начали жечь обмороженные щеки. — Помоги мне встать. — Лин… — начал Нарсе с тревогой. — Пожалуйста. Ты же сам все понимаешь. Кривясь от боли, он выбрался из-под нескольких шерстяных одеял и медвежьей шкуры, которыми был заботливо укрыт. И тут же беспомощно повис на Нарсе — конечности либо пронзало такой мукой, как будто его долго избивали дубиной, либо они просто не слушались, как чужие. Тело во многих местах перевязывали пахнущие мазью бинты. Где кожа не была красной и в волдырях, там ее покрывали синяки и ссадины. Нарсе набросил Лину на плечи меховую накидку — а то на нем были одни легкие домашние штаны, — и помог дойти до двери. Когда Лин оказался напротив огромной морды Сребробокого, время как будто замерло. На миг Лин испугался, что птица… не признает его? Или не простит, что Лин ее не защитил? Но Сребробокий просто замурлыкал, уткнувшись клювом Лину в макушку, как много лет назад. — Ты помнишь меня… — пробормотал Лин, прижавшись лицом к мягким перьям его морды. — Еще бы! — сказал Нарсе, почесывая Сребробокому нос чуть выше клюва. — Она так плакала, тоскуя по тебе… Это Пушинка нашла тебя, а не я. — Пушинка? — оскорбился Лин. — Что за глупая кличка? Тебе что, пять лет? К тому же это самец! Его зовут Сребробокий. — Лин, я понимаю, ты много витаешь в своих мыслях, но совершенно очевидно, это девочка. Как ты мог не заметить это за все время, что ее выхаживал? — А ты, такой любитель природы, уже успел заглянуть ему между ног? — Я не заглядывал! Просто у нее мудрые глаза, как у женщины. Сребробокий ласково фыркнул, словно потешаясь над их спором, — волосы у обоих разлетелись от дуновения теплого воздуха. Надо сказать, глаза у него действительно были мудрые. — Пушинка… — пробормотал Лин с недоверием. *** Как бы происходящее ни напоминало рай, спустя какое-то время Лин понял, что все не так просто. У людей из рода Ворона были вопросы и к Сетаре, и к Лину, и к Нарсе: ни на одном испытании взросления еще не происходило ничего подобного. Арья не подвергали сомнению факт прохождения испытания Лином — в конце концов, его спасла его собственная птица (как он понял, они считали Сребробокого/Пушинку кем-то вроде фраваши Архонта), — но понятия не имели, что делать с девочкой. Как рассказал Нарсе, он уже во время полета на птице начал вытягивать яд из тела Сетаре. Если бы не это — если бы Лин просто притащил ее без сознания в поселение, как изначально собирался, — ее, возможно, вообще не стали бы спасать. Напрасно Лин снова и снова убеждал людей, что Сетаре все делала идеально и не позволила бы себя ранить, если бы Лин ей не мешался. Большинством люди из рода Ворона склонялись к тому, что испытание она не прошла. И то, что отец Сетаре был одним из правителей клана, не помогало делу: он не мог высказаться «за», поскольку явно был бы предвзят, но выступать против собственной дочки, конечно, тоже не хотел. От безысходности арбитром в споре призвали быть Ардашира, причем Лин не сомневался, что любое решение князя возмутит арья, и кто-то не преминет заметить, что он потерял берега (что было чистой правдой). Это должно было быть интересно. Спасенная им Сетаре выглядела куда здоровее Лина и… не то чтобы избегала его, но и не проявляла радушия. Он прекрасно ее понимал. Судьба подкинула ей в компанию на испытании недотепу, умеющего только сопли жевать, потом этот недотепа еще и пришел ей на выручку — вот стыдоба-то! — и обсуждали теперь почему-то не его участь, а ее. А недотепа без всякого на то права считался взрослым арья. Несправедливо так, что хоть плачь. На собрании присутствовали и несколько арья из других кланов — они не вмешивались, но внимательно следили за происходящим: Лин, Нарсе и Сетаре, как сказали бы бизантийские законники, создали прецедент. Ардашир явился под руку с Геларе. Выслушав измученного Лина, который все еще ходил в бинтах и опираясь на костыли и за последние несколько дней вынужден был пересказать историю своего испытания несколько раз, Ардашир повернулся к сестре и вкрадчиво спросил: — Что скажешь, госпожа моя Геларе? — Пощадить или не пощадить — обычно твое решение, господин мой. Сетаре смотрела на них со страхом и надеждой, у Лина же возникло ощущение хорошо отрепетированного спектакля. — Но мы не на войне, — возразил Ардашир. Геларе, склонив голову вбок — пушистые подвески у ее висков качнулись — внимательно рассмотрела девочку. — Если решать мне, я не вижу причин, почему бы Сетаре не попробовать пройти испытание заново. В первый раз все вышло так, как было необходимо для дастура, второй раз случится так, как должно для девочки. Эта, казалось бы, очевидная мысль — дать Сетаре второй шанс — невероятно изумила присутствующих. Некоторые вскочили с возмущенными восклицаниями, и Лин догадывался, что половину беседы, происходящую в мыслях, он не слышит. Люди из рода Ворона скорее были воодушевлены, чем возмущены, но вот у одного из арья в одежде какого-то другого клана на лице нарисовалась насмешливая улыбочка, он явно очень громко подумал какую-то гадость, которую в глаза сказать неловко. — Госпожа Геларе не чужая нам, она так же принадлежит к нашему роду, как и к роду Совы, — ответила ему вслух правительница клана Ворона. И второй правитель, отец Сетаре, у которого явно гора с плеч упала, подтвердил: — Да, в госпоже Геларе течет наша кровь, так что в том, чтобы последовать ее совету, нет позора. В самом деле, Лин уже не в первый раз обратил внимание, что у многих людей из рода Ворона те же черные, как ночное небо, волосы и полные выразительные губы, что у Геларе; в Эраншахре Лин видел самых разных людей, но его коренные жители, клан Совы, в основном были светловолосыми, с менее чувственными, более прохладными чертами. В зале царила некоторая суматоха, но Лин, хоть и не умел читать мыслей, понял, что большинство согласны дать Сетаре попробовать еще раз. Девочка смотрела изумленно и слегка недоверчиво: что, вот так просто?.. Лин про себя восхитился, какое это изящное решение, удобное и удачное для всех. Конечно же, на самом деле никто не хотел лишать Сетаре жизни, но и переступить через древние обычаи было тяжко — а тут, вроде, и не совсем нарушение, так, чуть раздвинуть границы допустимого… И унижаться, подчиняясь Ардаширу, не пришлось — свободолюбивым арья претила идея одного верховного правителя, — а последовать совету «своей» Геларе было не стыдно… А что произошло по факту? Клан Совы отдал распоряжение другому клану — и тот не возразил. Геларе стала обсуждать будущее повторное испытание с правителями клана Ворона. Кажется, они хотели выбрать для его начала другое место, а именно — тот поганый ледяной лабиринт. Ардашир отошел в сторону. — Поздравляю, — сказал он Лину. — Не жалеете о потере прежнего себя? Лин серьезно обдумал это. — Я просто понял, на что способен… как в хорошем смысле, так и в плохом. — В этом и смысл. Испытание каждому задает именно те вопросы, на которые ему надо ответить. Лин встал, опираясь на костыль. Чувствовал он себя препаршиво, зато так он был чуть выше Ардашира, и это было приятнее, чем смотреть снизу вверх. — Ну так что, теперь вы наконец готовы обсуждать со мной свои планы? Или опять сошлетесь на очень важные дела? — Лин, сейчас мое самое важное дело — это вы. Выздоравливайте, и обо всем поговорим. Врет, как дышит, поразился Лин. — Я-то хоть сейчас готов, — сказал он просто чтобы увидеть, какую хитрую политиканскую отговорку Ардашир выберет на этот раз. Тот, однако, усмехнулся: — Не бережете вы себя... Но будь по-вашему: сейчас так сейчас. — Он протянул Лину руку. — Геларе прекрасно обойдется тут и без меня. — Что, правда? — Лин недоверчиво вложил в его руку свою. Шурх — словно птичьи крылья развернулись, — и они оказались в уже знакомом Лину гроте князя. Каким бы противоречивым ни был этот человек, в его жилище было удивительно хорошо. Нет, даже не так: именно такое жилище Лин хотел бы себе. Просторное, но не чересчур большое — в самый раз для себя и, может, еще одного человека… Разноцветный свет из витражных окон, много книг, уютный беспорядок. Всякие штуки из других краев — и не специально купленные безделушки, а было видно: просто понравилось что-то красивое, запоминающееся или смешное — и забрал с собой. И лаборатория, которая в прошлый раз просто заворожила Лина… Вот бы сюда еще море за окнами — и дома лучше на целом свете не найти. Ардашир взял у Лина костыли и помог ему сесть в кресло со скамеечкой для ног у камина. В камине тлели угли; Ардашир поворошил их щипцами, подбросил дров. — Вы голодны? Может, хотите чего-нибудь выпить? — Ну, я не отказался бы от кубка балхского вина… Такого, знаете, очень старого, темного, с нотами ягод и кожи… Но такое у вас вряд ли найдется, так что… Хозяин грота при этом описании приподнял одну бровь с явной насмешливостью, но ничего не сказал — а вместо этого куда-то исчез. Примерно через минуту он появился на том же месте с кувшином и парой кубков. — Признаться, я почти не пью вино и совершенно в нем не разбираюсь, так что ягод и кожи не обещаю, но мне сказали, что оно достаточно старое. Лин моргнул. — Серьезно? Вы в секунду смотались за вином в Балх? — Почему нет? — Ардашир поставил на столик вино и кубки и устроился в соседнем кресле, закинув ногу на ногу. — Мне нравится, когда люди точно знают, чего хотят. Прекрасная черта. «Сраный выпендрежник», — подумал Лин. Мысль была окрашена огромной, чернейшей завистью. — Удобно. У вас буквально есть все царства земные, как в Библии… — Считаете меня дьяволом? — рассмеялся князь. — Нет, боюсь, у меня уже есть человек, которому я хотел бы показать все царства земные, так что, позвольте, я не буду вас ими искушать. К тому же к вам вернулась ваша волшебная птица. Теперь вы способны на все то же самое, на что и я, и даже больше. Можете улететь из Арьяны, куда глаза глядят. А можете остаться… Остаться и… Что дальше? Лин был уверен, что он знает, о чем пойдет разговор: Ардашир хотел его себе — как когда-то хотел Красный император, — да и кто бы не захотел самое могущественное оружие в мире? Тем более, на испытании он наконец научился убивать. Может, и спасать тоже, но в этом Лин не был уверен до конца, а убивать — да. В той, прежней, кажущейся теперь такой далекой жизни он не хотел сражаться с арья ради Бизанта, хотя бы потому, что арья ни на кого не нападали сами... Но если, например, его новой родине будет угрожать Халифат — он уже знал, что возненавидит себя, что стал убийцей, но все равно попробует защитить Арьяну всеми доступными ему средствами. — Вы прекрасно знаете, я проходил это паршивое испытание не для того, чтобы улететь. Так зачем я вам? Что-то про угрозу со стороны арабийя? Выкладывайте, чего уж там, — он скорчил страдальческую гримасу. Ардашир усмехнулся: — Очень утомительно, что люди всегда чего-то от вас хотят, верно? Высокого или низкого мнения они о вас… На самом деле, мне куда интереснее, чего хотите вы сами. — Он какое-то время молчал, покачивая кубок в пальцах, потом спросил: — Что скажете о сегодняшнем собрании? — Ловко, — пожал плечами Лин. — Еще один камушек, которыми вы мостите себе и своей семье дорогу к власти. Не сомневаюсь, к тому времени, когда ваш племянник подрастет, у арья уже будут и короны, и троны, и мантии… — Неужели вы думаете, что я желаю для Каве судьбы правителя? Вместо того, чтобы заниматься тем, что ему по сердцу — судить и казнить? Упаси Господи, как у вас говорят. Вы поверите, если я скажу, что хочу как можно скорее покончить со всем этим и увидеть во главе Арьяны кого-нибудь другого — и не кого-то из своей семьи? Лица его в этот момент Лин не видел, блики огня освещали лишь изящные, но сильные руки, державшие кубок с вином. — Нет, — сказал Лин. — Когда начинаешь мыслить категориями политики, остановиться очень трудно. — В этом есть доля истины, — признал Ардашир. — Тем не менее, мне хочется очень простых вещей: мира и блага для своего народа сейчас и в будущем. А вы прямо как те арья, которые шепчутся, что я мечтаю сделать из нас бизантийцев. Нет, у нас много вещей, от которых я вовсе не хочу отказываться, и выборная власть — одна из них. И наша свобода — тоже одна из таких вещей, но раздробленная страна никогда не будет достаточно сильной. Вы видели — род Ворона принял Геларе, и… — Да сам факт, что правительницей клана Совы «выбрали» вашу сестру… — с раздражением начал Лин. — …Выглядит для вас как кумовство. Да. Не буду врать, что не повлиял на решение людей. Но я бы не смог это сделать, если бы Геларе и без того не была одной из нескольких человек, между которыми стоял выбор. Она с детских лет была одной из любимиц нашего клана — со мной все было куда сложнее… Вы и сами видите, она способна справиться с этой властью. А вскоре примеру кланов Совы и Ворона последуют другие кланы. Геларе станет правительницей объединенной страны — не просто, как я, военным князем, с властью которого мирятся по нужде в тяжелые времена, а шаясья шаясьянам мира, настоящей царицей Арьяны — Великой Царицей, как в нашей легенде. Она будет первой. Через несколько лет ее место займет кто-то другой. Централизованная, но сменяемая власть — вот чего я хочу добиться. — Воплощать в жизнь какой-то тухлый миф? Никогда бы не подумал, что вы такой романтик. — Вы недооцениваете силу историй. Если у народа будет Великая Царица, то они поверят и в Арьяну. В то, что страна арья из кучки вечно спорящих друг с другом кланов может стать тем самым краем из легенд, страной мира и процветания, науки и магии, свободы и красоты, — страной, где станет возможно все. Лин фыркнул: — Ну, это... Он собирался сказать, что это невероятно пафосно и идеалистично, но почему-то не сказал. Ардашир говорил так серьезно и с такой глубокой убежденностью... Наверняка он притворяется, — и все-таки... — Госпожа Геларе потрясающая, — согласился Лин, — но она не скрывает, что даже власть над одним только кланом Совы для нее — это бремя. — Вот именно, — Ардашир усмехнулся. — Людей, для которых власть — что-то иное, категорически нельзя к ней подпускать. — Ха... Нет, вы не заставите меня поверить, что политика вам неинтересна. И мне показалось, вы и без Геларе неплохо разбираетесь в экономике и судебных делах, и чем там еще придется заниматься этой Великой Царице — я не совсем понял, как у вас разделены ветви власти между двумя правителями, — в голосе Лина не убавлялось подозрения, — неужели вы никогда не думали, что могли бы сами... — Лин, Лин... Даже если забыть, что мои руки испачканы кровью, и народ никогда не будет глядеть на меня как на настоящего правителя для мирного времени, — неужели вы не успели понять, что от власти в Арьяне мало радости? У арья шаясья — просто слуги народа: довольно бесправные слуги очень требовательного хозяина... И так и должно быть при демократии. — Демократия? — Лин скептически приподнял брови. — Даже в золотой век эллинов она не была идеальным государственным устройством. Платон и Аристотель называли ее... — …Властью малограмотной черни. Да, я знаю. Но я видел много, слишком много примеров обратного — когда власть на десятилетия задерживалась в руках тиранов… Лин видел один, зато так близко, что врагу не пожелаешь. — Допустим, вы не из тех правителей, которым хочется просто набить себе карманы... — Да это у арья и невозможно, успел понять Лин, с этой их странной экономикой, которая держалась буквально на честном слове, ну, то есть на всеобщем противоестественном трудолюбии и бескорыстии. — Но Красный император тоже таким не был, по крайней мере не только. Власть — это в любом случае власть: возможность повернуть страну на тот путь, куда хочется. И правители, что всерьез озабочены этим, обычно куда опаснее, чем те, кто просто хочет понастроить себе золотых дворцов... — Не буду спорить, — очаровательно улыбнулся Ардашир, — но то, что кто-то опасен, не обязательно делает его плохим. Вам ли не знать.  Лин не нашелся, что ответить. Подумав, признал: — Для арья демократия может сработать. Да, наверное, ваш народ способен сам выбирать своих правителей и делать это мудро. Арья даже вам не боятся возражать. — Вам нравится уклад жизни арья? — Ну… да. — Искренняя похвала никогда не давалась Лину легко. — Вы цените себя и свою независимость и… не всегда, но в основном… умеете справляться с этой свободой. Вы постоянно трудитесь, стараетесь стать лучше. А когда есть за что уважать себя, уважаешь и других. Вы не хотите ни на ком паразитировать, но и не допустите, чтобы о вас вытирали ноги. — Идеальное общество, не так ли? — сказал князь без улыбки. — Все равны и свободны, смысл жизни каждого — труд, красота и знание… А ведь эти принципы воспитываются в основном в долгой, мучительной подготовке к испытанию взросления. А потом оно еще и сталкивает тебя лицом к лицу с самыми большими твоими сомнениями и страхами. Должно быть, создатель испытания считал, что лишь только тот достоин жить, кто готов идти в бой за свои идеалы... Мне тоже нравится наш уклад жизни. Но он оплачен высокой ценой — от детей арья остается только половина. Это наш естественный отбор. Как в природе: негодные не выживают. — Понимаю, — сказал Лин. — Значит, это правда, что вы хотите отменить испытание? Вместо ответа Ардашир вдруг спросил: — Вы, конечно, знакомы с проблемой теодицеи? Лин закатил глаза. — Ну типа. Каким образом всемогущество, всеведение и всеблагость Бога совмещается с существованием зла и страдания. Вопрос, на который пока не смог ответить ни один церковник. — Удивительно! Неужели я нашел кого-то, кто готов это обсуждать, и это не столетний старик? — просиял Ардашир. Лин подумал, что он сам мог бы так пошутить, и ухмыльнулся: — Я, в конце концов, Архонт Мира Сего, я долго тусовался с Антипатром и прочими прихвостнями Ксенофонта, и еще раньше того — моя приемная мать обожала богословские споры. Даже слабоумный бы хоть что-то да почерпнул. Как Бог допускает все зло, что происходит? Если же за него в ответе дьявол, как Бог дозволяет существование дьявола, раз Он всемогущ? Или старичок не так уж всеблаг, раз делает каждый день выбор между Справедливостью с большой буквы С и Милосердием с большой буквы М, и… — Он запнулся. — Ох, ворон побери, я понял, к чему вы ведете. Уклад жизни арья, испытание взросления, теодицея… — Да. Вот представьте, у меня постепенно, шажок за шажком, получилось убедить арья отказаться от испытания взросления, и одновременно — я точно знаю, что это не приведет ни к чему хорошему… Что бы вы решили на моем месте? Сохранить его или отменить? Что выберете — доводы рассудка или милосердие? Жизни детей или чтобы арья продолжали быть арья? Лин схватился за голову. — Что за вопросы? Давайте лучше поговорим о Бизанте или Халифате, а? Я не знаю. Я не хочу принимать такие… — «Большинство людей, даже арья, не любят принимать даже небольшие решения», эхом отдалось в его голове. — Да вашу ж мать… — выпалил он в отчаянии. — Ладно! Милосердие! Я бы выбрал милосердие. Да, арья в итоге станут кем-то совсем другим, но… Нет, ни один народ никогда не падёт из-за того, что чересчур милосерден. Скорее уж потому что он окажется слишком глуп, ленив или жесток. И нельзя точно знать, что перемены не приведут ни к чему хорошему. Я отказываюсь верить, что будущее предопределено. Уголки губ Ардашира неожиданно загнулись вверх. — Вот и я так решил. — Так значит, вы хотите, чтобы я как-то помог с этими испытаниями… — наконец понял Лин. — В начале этого разговора вы позавидовали моему умению путешествовать через Изнанку… Я завидую вашей волшебной птице не меньше. Вы первый, кто смог вмешаться в чужое испытание взросления. Вы же знаете, что испытание происходит в особом, закрытом магией пространстве? Туда никому нет дороги. Если ребенок погибает в самом начале — в ледяном лабиринте клана Совы, например, — то хотя бы можно забрать его тело. Если же это случается позже — мы даже этого не можем… Однако вас с Сетаре ваша птица легко отыскала… Понимаете? — Кажется, да. Если Сребробокий… Пушинка… в общем, если моя птица может найти любого из этих подростков — я мог бы… вмешаться, когда что-то пошло не так, и… — В детстве, когда я слышал историю про Сияваша, летающего на волшебной птице, я представлял себе, что я — это он… А кто из наших мальчишек не представлял? — тихо сказал Ардашир. — И еще — что я кто-то вроде сторожа на испытаниях взросления. Слежу, чтобы дети не сорвались в какую-нибудь пропасть… Вот представьте: они проходят это злополучное испытание, к которому готовились годами, и в какой-то момент оступаются — и тут я лечу и ловлю их, чтобы они не разбились. Такая работа — не давать детям упасть в пропасть. Смейтесь, если хотите. — Это совсем не смешно… Но мне этого не позволят. Даже вам не позволят. — Если Сетаре во второй раз пройдет испытание успешно — а я верю, что она пройдет, — я смогу убедить арья давать детям всех кланов второй шанс. Это ведь пока что не попытка свернуть со старой дороги. Не плевок в лицо обычаям. Магию испытания не обмануть. Если испытание сочтет ребенка негодным арья — он ведь погибнет все равно. Вы просто дадите ему… один-единственный шанс, очень маленький, — и все же это больше, чем ничего. Пауза. А потом Ардашир самым обыденным тоном добавил: — ...А когда-нибудь я разгадаю магию, на которой держится это испытание, какой бы могущественной она ни была, и разберу ее по кирпичику. Лин вздохнул. — Никак не могу понять — то ли вы расчетливы, как математическое уравнение, то ли самый большой на свете идеалист. — Я порой про вас то же самое думаю. И снова лицо Ардашира озарила улыбка — настоящая, сияющая, как солнце. Лину подумалось, что ему хотелось бы видеть эту улыбку чаще. Хотелось бы, чтобы Ардашир улыбался так, пока лицо не заболит. Лин не мог корить себя за то, что слегка очаровался этим человеком. Нет, Ардашир не перестал быть самовлюбленным ублюдком с такой короной, что непонятно, как он в дверь-то проходит, но… Он был дьявольски обаятелен. То, что правитель арья еще и неприлично красив, Лин тоже замечал — у него, в конце концов, были глаза. Он благодарил Бога, что Ардашир хотя бы не учит его владеть мечом, то есть не ходит перед ним полуголый (просто кстати: у него были довольно впечатляющие мускулы для человека с таким тонким и легким костяком) и не говорит все эти вещи типа: «Сожми пальцы на рукояти, нежнее, это же не дубина, вот так, легонько упри навершие в ладонь…», потому что просто невозможно же слушать это все без задних мыслей — наверняка эти бедные мальчишки и девчонки потом бегут домой и дрочат, стирая руки... Пускай лучше уж рассуждает о теодицее, окутанный аурой загадочной бесплотности. Словом, один или два раза мысли Лина скользнули по опасной колее, но нет, он не пялился на правителя арья. Да и вообще, он жутко старый, ему точно уже за тридцать, несмотря на это нежное девичье личико… Нет, Лину просто нравилось с ним беседовать: о магии, например, хотя и практически о чем угодно другом, — да так, что трудно было остановиться. У Ардашира были ответы на все мучающие Лина вопросы. Лина восхищали его уклончивые, но проницательные замечания, и даже его манера мягко и непринужденно коснуться пальцами симпатичного ему человека, проходя мимо или садясь рядом, давно перестала его раздражать. И Ардашира разговоры с Лином как будто тоже увлекали, и это было лестно. Они были во многом похожи. Каким-то образом Ардаширу удалось нащупать в нем какую-то горечь, какую-то пустоту, которую не могла заполнить ни дружба с Юстином, ни семейное тепло дома Геларе, ни даже любовь Нарсе. Это было что-то такое… отцовское, может быть? Точно нет — Лин снова покосился на хорошенькое лицо, которое вечно наводило на какие-то странные, но определенно не сыновние мысли. Тогда нарциссическое? Лину стало и смешно, и неловко. Возможно, следовало поделиться этим с самим Ардаширом: чувство юмора у них тоже было довольно схожее. О чем Ардашир мечтает — на самом деле? Да: изменить судьбу страны; сделать так, чтобы дети не гибли... Может, он манипулятор, может, мечтатель, но — допустим, он не врет. Ну а что-то... более приземленное? Лину вспомнилась сцена с Каве у очага — это было что-то такое простое, личное... тёплое. Когда Ардашир показывал Лину что-то из магии — в той, другой части грота, — он тоже казался по-настоящему увлеченным и радостным... Может, ему, как и Лину, нравилось уходить в расчеты, потому что находиться в реальном мире иногда бывало слишком тяжело? А еще Лин и тогда, и сейчас выхватывал в гроте детали, которые не то чтобы не вязались с образом Ардашира-военного князя арья, но сообщали что-то про Ардашира-человека: пиала с кусочками пахлавы (да князь, оказывается, сладкоежка!), некоторые вдобавок были погрызены совой; пыльно-розовая вышитая рубашка на кровати — розовая, серьезно? Хотя стоило признать, этот цвет был бы Ардаширу к лицу, — жаль, на публике он всегда ходит в этих белых тряпках... Эй, а книжка на столе — это же «Дафнис и Хлоя», та слюнявая пошлятина! Вообще-то, если уж Ардашир любит подобное чтиво, в Бизанте есть новинки получше, и Лин мог бы что-то посоветовать, — только он понятия не имел, как к этому подвести... Интересно, у многих ли вообще есть право видеть Ардашира в этой домашней одежде, знать его вкусы и привычки? У кого?.. — Значит, вы хотите сделать из меня страховой трос для детишек на испытании взросления… — Лин растерянно потер лоб. Да разве кто-то отказался бы? И продолжать помогать Геларе с хозяйственными заботами он, наверное, тоже сможет… Да есть столько всего, с чем он способен помочь! Странно было думать, что совсем недавно он казался себе чужим и бесполезным здесь, как пятое колесо в телеге. — Признаться, я ожидал совсем не этого, так что пока не знаю, что сказать. У меня будут условия… — Конечно. Обещаю, я не пожелаю от вас ничего, что шло бы вразрез с вашей собственной волей. Я не тороплю вас с ответом, Лин. Но я, наверное, вас уже утомил… Хотите вернуться назад? — Ой, нет, — испугался Лин. — От этих ребят из клана Ворона у меня мурашки по коже. Что мне там делать? Мой дом здесь. — Я очень рад это слышать. Тогда перенесу вас в грот Геларе? — Ардашир улыбнулся, но эта улыбка, при всей ее ослепительности, явно намекала, что пора прощаться. Или нет? Князь вдруг сказал: — Впрочем, у нас еще осталось вино. Если вам интересно еще о чем-то спросить — спрашивайте. — Обо всем-всем-всем? — не поверил Лин. — Обо всем-всем-всем. Хотите сыграть в шахматы? — Хочу, — сказал Лин. *** Стояла последняя ночь полнолуния. В потолочном проеме грота были видны звезды, очень крупные и яркие. Снег укрывал белыми шапками скалы, почти черные во тьме, но от горячей реки поднимался пар, так что у земли было очень тепло, разве что чуть тянуло сыростью. По кругу зала стояли скамьи, накрытые покрывалами и шкурами. Пылали огни, взметая искры высоко в небо, на стенах грота плясали тени. Это были первые игры полнолуния Лина. Когда Нарсе предложил ему пойти сюда, Лин опешил. В каком смысле? Они, конечно, не давали друг другу никаких клятв верности, но они же вроде как вместе теперь. — А что, обязательно в этом участвовать? — спросил Лин холодно как только мог. — Боже, нет. Те, у кого есть постоянные спутники — например, Киянуш и госпожа Геларе — редко пьют хаому, хоть сами ее готовят. Многие вообще не ходят на игры. Но я подумал, может, ты захочешь посмотреть. — По… Посмотреть?.. — Лин! Не знаю, в какой сточной канаве сейчас твои мысли, но это обычный праздник. По крайней мере поначалу. Музыка, танцы, состязания. …И все же это не был обычный праздник. Это чувствовалось во всем. Каждое движение — даже при том, что никто не делал ничего особенного, — было показыванием себя, каждое слово — намеком. Может, Лину все это мерещилось — в конце концов, он все еще был озабоченным девственником (вопрос, с какого момента парень перестает им быть, особенно в отношениях с другим парнем, всерьез его занимал), — но у Нарсе тоже был смущенный или даже, скорее, испуганный вид. — Ты, кажется, чуток не своей тарелке, хотя сам предложил пойти… — Я всегда приходил позже, когда начинали пить хаому. Мой опыт был… очень практическим. Я хотел укрепить связь с фраваши, ведь секс — это желания двойников. — Секс — желания двойников? — растерянно повторил Лин. — Конечно. Это намного глубже, чем… — Нарсе коснулся пальцами лба. — …Чем разумные побуждения. Особенно с хаомой: тут не люди пару выбирают, а фраваши друг друга чуют. Фраваши… Лину вспомнился огромный коготь, почти ласково подцепивший уголок глаза, и текущая из него струйка крови. Когда разум сдается страсти этих существ с Изнанки, там, наверное, и вовсе не остается ничего человеческого. Он внезапно обратил внимание, что многие из присутствующих, несмотря на праздник, одеты куда проще, чем обычно. Лину случалось видеть, как готовятся опытные работники в заведениях Илифии к… работе. Такие же вот простые и свободные вещи, которые трудно или не жалко испортить. Все места на теле, что можно натереть или порвать — промазаны маслом. Никаких ремней или шнурков, если об этом нет особого уговора: мало ли какая нехорошая мысль придет клиенту в голову в порыве страсти… Илифия, конечно, потом с нарушителя три шкуры сдерет, только работнику-то уже в этом мало радости, если он будет валяться удушенный. Неужели секс — это неизбежно что-то такое вот тошное и вселяющее ужас? А все воспевания романтической любви — лишь попытки закрыть эту неудобную правду фиговым листком, как причиндалы у слишком голой античной статуи? Кто его знает, о чем думал Нарсе — о том же или о чем-то своем, — но Лин чувствовал, как он напряжен. — Мы можем уйти, — тихо предложил Лин. — Нет, — Нарсе схватил его за запястье. Как тактично спросить человека, не насиловали ли его? Или он сам — кого-то? — У тебя с этими играми связаны плохие воспоминания? — попытался Лин. — Может быть... — У Лина засосало под ложечкой. Но тут Нарсе вскинул на него глаза с внезапным пониманием: — А, ты имеешь в виду… Юстин тоже часто боялся за меня — вероятно, от чрезвычайно сурового разговора моих партнеров спасало лишь то, что некоторые из них бывали одновременно и его партнерами, — он хихикнул, — ну, в смысле, партнершами, — не на играх, конечно, он их терпеть не мог. — Он покачал головой. — Нет, нет. Никто не причинял мне вред. Мы ведь читаем мысли друг друга, делим ощущения, а секс — это момент особенной открытости. Как что-то сделать против желания другого человека? Конечно, в страсти и дурмане всякое бывает — иногда забываешься и только под утро понимаешь, что ходить в ближайшее время будет трудновато, — он слегка улыбнулся. — Ну и, знаешь, приходится искать какой-то компромисс в желаниях — некоторые, как ни стараются, чересчур торопливы, это тоже разочаровывает, — я-то люблю, когда все мягко и не спеша... Эта внезапная откровенность обрушила на Лина град образов, которые были слишком — сладкими? жалящими? — в общем, они были слишком. Он, зажмурившись, попытался изгнать их из головы. Все это звучало немного дико — общие партнерши?.. Но проблемы Нарсе, очевидно, были какого-то другого, чем у Лина, свойства. Возможно, он все-таки попросту был капризным неженкой (хотя Лин и так знал это с самого начала). А еще от его искреннего недоумения Лина уколола боль — как всегда, когда Лину напоминали, в насколько разных вселенных они росли, и насколько благополучным — несмотря на пережитую Нарсе чудовищную потерю, на все обрушившиеся на арья ужасы войны — был мир Нарсе в некоторых аспектах. Как что-то сделать против желания другого человека? О, ты даже не представляешь... — Но в целом — нет... В физическом плане все было хорошо, — задумчиво продолжал Нарсе. — И все-таки у меня всегда было чувство, что что-то не так — но вот что?.. Не знаю, почему, но это важно для меня — побывать тут именно с тобой. Не оставляй меня, пожалуйста. Лин не чувствовал особой охоты смотреть на преддверие оргии, но, конечно, не мог оттолкнуть Нарсе. Он поцеловал его в макушку, пригладив волосы. Тот замер под прикосновением, потом едва слышно выдохнул. Праздник шел своим чередом. Некоторые негромко переговаривались, посмеивались, неподалеку целовалась какая-то парочка. Но все притихли, когда в круг света вышли трое незнакомых Лину музыкантов и затянули песню на три голоса, чистых, низких и мощных. Он уже слышал арьянскую музыку и даже более-менее понимал тексты: что ни песня — то море скорби, все про разделяющие людей пропасти, препоны и судьбу, про руки, которым никогда не соприкоснуться. Но тут в песне кроме скорби звучала и такая страсть, что его пробрала дрожь. Песня была полна напряжения сжатой пружины. Она то взлетала вверх, к звездам, то соскальзывала в низкие, печальные ноты, то смеялась, то рыдала… По мере того как он растворялся в этой невероятной музыке, беспокойство отступало. Он чувствовал, что Нарсе тоже расслабился. Лин сполз ниже и улегся на землю, привалился затылком к колену Нарсе. Тот ласково пропустил его волосы сквозь пальцы. Стал гладить виски, щеки, шею, обвел раковину уха. Лин на миг даже прикрыл глаза от удовольствия, но тут певцы уступили место танцору с огненными веерами, и пришлось снова их открыть. Пробежавшись взглядом по загорелой мускулистой фигуре танцора, Лин узнал своего старого знакомого Соруша. Парень был хорош. Веера, вращающиеся в постоянном движении, казались пылающими продолжениями его собственных рук, а сам он в резких тенях и отсветах пламени напоминал статуэтку какого-то древнего божества. Лин смотрел, как перекатываются мышцы на голой груди и животе, как взлетают волосы, ровно подстриженные чуть ниже подбородка… Танцор словно дразнил огонь, играл с ним, почти давая ему лизнуть кожу, но снова и снова ускользая. Зрители просто пожирали его глазами, в которых горело отражение того же пламени. Лин осознал, что и сам разглядывает длинные сильные ноги, красивую линию спины и обалденный зад с уже не просто эстетическим интересом. — Господи, он, что ли, хочет, чтобы его пустили по кругу всей толпой? — попытался пошутить он, досадуя на себя. Нарсе укоризненно щелкнул его пальцем по уху. — Как раз наоборот. Танец с огнем — это очень целомудренная вещь. Так ты заявляешь, что свободен и хотел бы серьезных отношений. Но не знаю, рискнет ли кто-то составить ему компанию без подготовки, танец он придумал довольно замысловатый... — Он оценивающе прищурился. — Хотя ничего такого уж особенного. Я бы смог станцевать с ним. — Лин вспомнил, что Нарсе с Сорушем в некотором роде соперники: оба хорошие танцоры, оба близкие помощники Ардашира и любимцы поселения. Невысокая, но прекрасно сложенная девушка с короткими рыжими волосами отделилась от зрителей и скользнула в круг света. Она перевернулась в воздухе, в прыжке поймала один из подброшенных Сорушем огненных вееров и приземлилась напротив него. Спокойная уверенность и отточенность ее движений пленила Лина. Ее кувырки и повороты точно вторили движениям партнера и в то же время вовлекали его в какие-то новые фигуры, усложняя рисунок танца. Они кружились друг вокруг друга, едва касаясь земли, иногда казалось — вот-вот взлетят; то сходились, то расходились, как сплетающиеся руки, пламя вееров тянулось за ними, как хвосты комет. Хитон лип к мокрому разгоряченному телу девушки, обрисовывая высокую крепкую грудь, словно две половинки яблока. Соски, вызывающе вздернутые вверх, подрагивали, будто стремясь приподняться еще выше. Кожа блестела от масла и пота, словно покрытая тонким слоем золота, под ней играли сильные мышцы… Это было, может, не совсем целомудренно, как выразился Нарсе, но уж точно не грязно, — что дурного и постыдного может быть в том, что исполнено жизни и красоты? Нарсе тоже напряженно следил за танцем — наверное, просто запоминая фигуры… или не только? Он медленно провел большим пальцем по губам Лина, другая его рука переместилась с шеи Лина ниже, скользнула под рубашку, начала поглаживать грудь, задела сосок. У Лина тоже кончики пальцев буквально зудели от желания прикоснуться хоть к чему-нибудь. Чувствуя, как у него медленно, но верно набухает все, что нужно, он обхватил рукой лодыжку Нарсе, стал ласкать округлую икру, колено, как будто невзначай поднимаясь все выше к внутренней стороне бедра. Под одобрительные крики зрителей Соруш и незнакомая девушка завершили танец, зрелищно потушив пламя в теплой воде реки — раздалось шипение, их окутало клубами пара. По спине обоих танцоров тек пот, собираясь в дорожку, маняще исчезающую между ягодиц. Соруш утомленно повел плечами, с нескрываемым восторгом и некоторой застенчивостью глядя на партнершу, затем посмотрел и на зрителей. Лин показал Сорушу большой палец. Тот при виде их с Нарсе объятий изумленно выгнул бровь, оценив зрелище, и показал большой палец в ответ. Лина без всякой хаомы уже окутало жаром и истомой. Перекатываясь головой по бедру Нарсе, Лин подумал: и вот этого он боялся? Игры полнолуния, всегда так напрягавшие его, оказались чем-то… вполне нормальным. Его окружали те самые ужасные арья, которыми церковь пугала детей. Чудовища, что открыто жили с такими же чудовищами одного с ними пола, дурманили себя наркотическими зельями, предавались свальному греху и пили кровь. И ведь ни капли выдумки: жили, дурманили, предавались. И даже кровь пить Лину уже довелось. С кровью так себе был опыт, а все остальное — неплохо. Да нет, не просто неплохо, а так хорошо и правильно, что Лин наконец-то был готов поверить, что Бог существует. Антипатр упал бы в обморок, скажи ему Лин это. Он был дома, со своим народом. Уходящая пара явно собиралась заняться чем-то поинтереснее танца с веерами. И не только Лин с Нарсе завелись, наблюдая за их представлением: у многих простые поцелуи уже превратились в бесстыдную возню, особенно у тех, кто предусмотрительно захватил с собой покрывала и теперь спрятался под ними якобы для тепла. Нарсе тоже взял покрывало, они сидели на нем, — еще бы он не взял, с его-то хозяйственностью… Поодаль Лин увидел Киянуша: он держал в руках большую чашу из черненого серебра, полную чего-то, с виду похожего на молоко, и шел вокруг зала, останавливаясь перед каждым из присутствующих. Некоторые окунали в чашу сложенные вместе ладони и делали глоток, другие с улыбкой отказывались. Когда он остановился напротив них и протянул чашу Нарсе, тот отрицательно покачал головой, и Лин сделал то же самое. Он видел, что некоторые зрители, пригубив хаомы, уходят куда-то вглубь грота, в основном парами, иногда по трое или четверо. Идея поучаствовать теперь вовсе не вызывала у него ужаса или отвращения, но это было ему не нужно. Может, когда-нибудь потом, если они с Нарсе заскучают. Почему нет. А сейчас они были друг у друга. В круг вышли другие танцоры, но без огненных вееров, это оказалось уже далеко не так интересно — и, похоже, не только им с Нарсе. В дальнем конце грота Лин заметил целую компанию, где все успели раздеться донага, плескались в теплой воде и хохотали. Хотелось поглядеть на них — но еще больше хотелось… другого. Лин нашел руку Нарсе, ласково погладил большим пальцем ладонь: — Как ты? — Хорошо, — тихо сказал Нарсе, скользя носом по его щеке. — Как бы объяснить… Как будто рассыпанные кусочки мозаики встали на место. — Да, и у меня. Губы Нарсе коснулись шеи Лина, лаская кожу за ухом. — А еще я очень тебя хочу, — прямо сказал он, и Лина, хоть ему до этого и казалось, что его уже ничего не смутит, бросило в жар. — Но не здесь. Если только ты не планируешь, чтобы все присутствующие на нас глазели. — Думаю, ты принял меня за кого-то, кому не плевать, — Лин притянул его к себе для поцелуя. Они целовались, казалось, целую вечность, и эта была совершенно великолепная вечность, но потом Нарсе нежно, но настойчиво сказал: — Нет. Идем ко мне. — Ох, опять колоть дрова и топить эту сраную печь… — простонал Лин. — И ничего такого страшного в этом нет, — но от Лина не укрылось, что Нарсе тоже приуныл и с сожалением взглянул на теплую воду вулканической реки. Лин вдруг рассмеялся. — Я придумал кое-что получше. — Он сунул два пальца в рот и свистнул. Когда они покинули грот, у входа уже ждала серебристая крылатая тень, ее круглые глаза отражали свет луны еще более ярким золотом. Нарсе птица просто подбросила к себе на спину, схватив клювом за одежду. Для Лина она распростерла по земле одно из своих крыльев — очень кстати, поскольку у него, хоть он и не ходил больше в бинтах и с костылями, все еще болело все, что могло болеть. — Отнеси нас куда-нибудь, где тепло, — сказал Лин Сребробокому. Он слышал от Ардашира, что есть места, где круглый год жарко, как летом. — К теплому морю, — подсказал Нарсе. Птица по спирали взмыла вверх. Гроты, река и мостики Эраншахра, а затем и сами горы стали маленькими, словно игрушечными, а полная луна и звезды оказались так близко, что хоть руками трогай. Сердце замирало и от этого, и от того, что они с Нарсе сидели рядом в обнимку, укрывшись одним на двоих покрывалом, щека к щеке, его волосы щекотали Лину шею… На какое-то время оба отвлеклись на любование землей с высоты, но вскоре потянулись друг к другу и снова принялись целоваться. Потом разом спохватились и уставились на Сребробокого. Но тот невозмутимо прокладывал свой путь в темном небе. Их возня не мешала ему, и у Лина не возникло чувства, что они под наблюдением — скорее уж под присмотром, и могут спокойно наслаждаться этой идеальной ночью. Так что Лин зарылся носом в прекрасные тяжелые черные волосы, и Нарсе, отбросив смущение, тоже прильнул к нему. Внутри них обоих все еще кипело возбуждение игр. Они вылизывали друг другу рот, как одержимые, их ладони беспорядочно скользили по спине, груди, ягодицам друг друга. Мягкие губы выцеловывали дорожки на шее Лина, горячее дыхание обжигало ключицы, когда Нарсе вел губами по их изгибу, зубы оставляли то, что назавтра превратится в синяки. Каким-то образом шнуровка на штанах у обоих оказалась распущена, Лин понятия не имел как. Нарсе лизнул ладонь — торопливо, жадно и грубо, даже не вспомнив о своем флакончике с маслом, — и обхватил пальцами его член, Лин тоже сунул руку под его белье. Он так одурел от возбуждения, что понимал — все будет быстро. Они исступленно, лихорадочно касались друг друга без какого-то определенного намерения — просто хотелось еще ближе, больше, сильней, скорей... Нет, хотелось и чего-то иного, неспешного и серьезного — но у них еще будет время… Разрядка не заставила себя ждать. Его вернул в чувство ночной холод, быстро остужавший разгоряченное тело. Нарсе заботливо укутал его в покрывало. «Я люблю тебя», — подумал Лин, но вместо этого с показной беспечностью сказал: — Надо сказать спасибо нашему общему другу Сорушу. Надеюсь, у него самого ночь тоже удалась. — Он и к тебе клеился? Ох, он такой ужасный… у вас сказали бы «бабник», а у нас есть специальное слово — когда воду из очень маленького кувшинчика пытаются разлить во много кубков. Хотя мне показалось, в этот раз это может быть что-то серьезное. Лин совсем не хотел портить момент, просто он категорически не умел держать язык за зубами. — Часто у вас бывает, что парни просто развлекаются друг с другом, пока не заведут настоящих подружек и семью? Нарсе не ответил, его руки на плечах Лина замерли. Лин торопливо сказал: — Забудь... Я знаю, надо, типа… просто получать удовольствие и не думать о завтрашнем дне. — Нет, Лин, — Нарсе вздохнул. Его теплое плечо прижималось к плечу Лина, но смотрел он не на него, а вдаль, в ночь. — Я рад, что ты говоришь об этом. То, о чем ты спросил — да, это не редкость. Каждый мужчина у нас мечтает о ребенке, в идеале — своем собственном, так что с женщиной соперничать сложно, знаешь ли. Бывает и наоборот — когда человек сходится с кем-то ради семьи, а потом возвращается к любви своей юности. У некоторых спутник, с которым делишь жилище, с которым занимаешся сексом и с которым завел ребенка — это три разных человека… Или не три, а… да сколько угодно, в общем. А многие и вовсе думают, что не стоит связывать себя чересчур уж прочными узами, чтобы через десять, двадцать лет не оказаться рядом с кем-то, с кем не осталось ничего общего, потому что, знаешь, люди меняются. И… вряд ли найдутся те, для кого любовь — одно лишь безоблачное счастье. Заниматься каким угодно великолепным сексом — это одно, а поддерживать друг друга в повседневных делах, скучных и тяжелых, — совсем другое… Словом, сменить в течение жизни нескольких постоянных спутников, не говоря уж о тех, с кем просто делишь постель, — вполне обычная история. Жизнь — странная штука и сложная. И я точно не собираюсь никого осуждать: люди лучше и добрее, когда следуют велениям своего сердца, а не приличиям... Но случается и иначе. — Он нашел руку Лина и переплел их пальцы. — У моих родителей, например, были только они. Они любили друг друга очень крепко. А я… — Он все еще отводил взгляд, словно чего-то смущаясь. — Я долго ходил на игры, не вполне понимая, зачем все это нужно... И, знаешь, я, кажется, сегодня понял, что за проблемы у меня были с сексом. Секс-то мне нравится, но у меня все это время было чувство, что я кого-то предаю. Может, потому что раньше я верил, что у меня будет так же, как у моих родителей: я встречу человека и полюблю на всю жизнь. — Он наконец повернулся к Лину; его взгляд был серьезным и добрым. — Мне страшно загадывать наперед, но думаю, я его встретил. Не заведу я никакую подружку, Лин. Я тебя люблю. Лин растерянно моргал. Надо было как-нибудь по-дурацки пошутить, но голова была пуста, как барабан, за исключением одной-единственной мысли: неужели он правда сказал, что любит его? Любит, любит, любит, любит… В конце концов он передумал шутить, да и вообще что-либо говорить. Просто крепко обхватил Нарсе за плечи. Оба молчали. Лин слышал, как быстро стучит сердце Нарсе — а его собственное и подавно колотилось, как ненормальное. Взмахи огромных крыльев Сребробокого продолжали рассекать ночь. Земля была так далеко, что Лин ничего не видел внизу. Но в какой-то момент он спустил с плеч покрывало: ветер, трепавший им волосы и словно мягкими крыльями бивший в лицо, стал теплым. Сребробокий устремился вниз. Воздух запах чем-то незнакомым, южным, загадочным. Зато звук был Лину хорошо знаком: ровный гул, с которым море бьется о берег в любом уголке мира. Они увидели побережье, поросшее пальмами, гораздо более пышными, чем в Бизанте. Птица приземлилась на маленький песчаный пляж, окруженный кольцом скал. Безлюдный, он был полон жизни: непривычно громко стрекотали цикады, перекрикивались какие-то незнакомые Лину птицы… Стояла влажная липкая жара, какой в Бизанте не бывало даже самым душным летом, — странное, но не неприятное ощущение: ходишь — словно в теплой воде плывешь. Нарсе спрыгнул на песок и помог сойти Лину. — Хватит надо мной трястись, — сказал Лин просто из вредности: на самом деле его приятно пощекотала и забота, и то, что Нарсе приподнял его и поставил на землю так, будто он ничего не весил, хотя Лин был высоким и не таким уж и легким. — Я думал, мы собрались трахаться, а ты так ведешь себя, будто я стеклянный. Нарсе с укором покачал головой. — Ты еще не оправился от ран. Мы не будем делать ничего, что требует резких движений. — Да? — сказал Лин разочарованно. — А если я буду просто смирно лежать? Дьявол, я не верю, что я говорю это, но я не против, чтобы ты меня… ну, ты понял. Потому что наоборот я сейчас вряд ли потяну, это да. — Мой Лин… — Нарсе засмеялся, поцеловал его в висок. — Когда почувствуешь себя лучше, обязательно все попробуем. Все, что захочешь. Брать и отдаваться — это совсем разные удовольствия, но оба стоят того. Но есть и другие… Давай для начала снимем одежду. Сам он раздевался аккуратно, будто ни чуточки не волнуясь; Лин постарался вылезти из тряпок как можно быстрее, нервно кусая губы и испытывая абсурдное желание прикрыться руками. Казалось бы, чего они еще там не видели — а все равно когда они, обнаженные, встали друг напротив друга, это был странный, непостижимый миг. Вот я, вот ты, вот мы: ноги, волосы, губы, свечение кожи в лунном свете, две пары глаз, — и нет ответа на вопрос, почему это все такое особенное для другого, никто не знает, как это случается и почему, но ничего тут не поделать. Птица улеглась на берегу, сложив крылья, положив голову на передние лапы и обвившись хвостом. Какое-то время она усмешливо наблюдала за ними своими золотыми глазами, затем зевнула и прикрыла глаза. А они отправились плескаться в поразительно соленом море, которое ни температурой, ни влажностью почти не отличалось от воздуха. Плавали, целовались, снова плавали и снова целовались, и так сладко было то и дело как будто невзначай касаться друг друга то локтем, то ногой, то полутвердым членом. Когда скрывать возбуждение стало невозможно, они выбрались на берег, и Нарсе расстелил покрывало на песке. Теперь они никуда не торопились и поначалу просто долго сцеловывали и слизывали с кожи друг друга океанскую соль. Потом Нарсе уложил Лина на спину, навис над ним, опираясь руками на землю — в этот момент Лин даже пожалел о его заботливости, он хотел бы прижаться ближе, почувствовать на себе его тяжесть… Но тело и правда все еще здорово ныло, и саднили от морской воды лопнувшие корочки, которыми покрылась кожа после обморожения. — Хотел лежать смирно — вот и лежи, — лукаво сказал Нарсе и сполз ниже вдоль его тела. Его удивительные прозрачно-голубые глаза в длинных густых ресницах, будто обведенные черной краской, так сияли, как будто Лин вовсе не был слишком костлявым и бледным и весь в заживающих волдырях, а был самой красивой вещью в мире, как будто он хотел прикоснуться к каждому кусочку его кожи... Но к тому, чтобы почувствовать его губы на своем члене, Лин не был готов. Он дернулся в непритворном испуге: — Что… Что ты делаешь? Прекрати! Это считается очень постыдным. Свободным людям это запрещено. Конечно, сейчас церковь Бизанта считала постыдным всё. Но то, что собирался сейчас сделать Нарсе, признавалось крайне непристойным даже в благословенные времена пару веков назад — когда любой уважающий себя патрикий держал для удовольствия пару красивых крепких рабов с хером толщиной с предплечье, а некоторые императоры женились на мужчинах. Ртом? Прямо там?.. Не всякая шлюха соглашалась на такое. К сожалению, глаза Нарсе лишь зажглись озорством. Он медленно, широко лизнул член снизу вверх, а затем его язык сделал с уздечкой что-то такое, от чего Лин охнул и застонал. — Правда запрещено? О, это можно использовать в… Как ты назвал это?.. В ролевой игре. Ты накажешь меня за это? Потому что я в этом довольно-таки хорош. — Кто бы мог подумать, что с членом во рту можно улыбаться, да еще и с такой непринужденной самоуверенностью? И он в самом деле был хорош. Его губы скользили вверх-вниз, то быстро, то медленно, то почти грубо, то невыносимо нежно, — и одновременно язык с удивительной ловкостью ласкал каждую венку и складочку. Лин задыхался, всхлипывал и дергался, но уже совсем не протестующе. Его даже почти не тревожили ревнивые мысли, как и с кем Нарсе этому учился. Когда тот прервался, чтобы перевести дыхание, Лин застонал от разочарования. — Мне остановиться? — хитро спросил Нарсе. — Мы ведь делаем что-то очень неприличное… О ужас (или «о восторг?»), у него в самом деле была природная склонность к ролевым играм. В принципе, Лин мог бы понять это уже давно, когда Нарсе изображал верного хозяину бедуина с таким вдохновением, что на это дрочил весь высший свет Великого Города. Бедра Лина беспомощно дернулись вверх, но без толку — язык дразнил головку, но не пускал внутрь, во влажное тепло. — Если ты остановишься, я тебя точно накажу, — выдохнул он. И запустил пальцы в черные, как тень, волосы, дернул за них — скорее по наитию, чем осознанно желая притянуть ближе, — и Нарсе ничуть не возражал, а издал звук упоения и вобрал в рот все до основания. Растрепанный, с мокрыми яркими припухшими губами, он выглядел восхитительно непристойно, но слаще всего были моменты, когда он поглядывал из-под ресниц снизу вверх так мягко и застенчиво, что Лин с удивлением понял — да под напускной бравадой он же точно так же, как и сам Лин в другие моменты, боится, что не понравится… Пока рот Нарсе продолжал вытворять что-то неописуемое, руки, которыми он до этого держал Лина за бедра, переместились на ягодицы, крепко сжали их, прошлись по ложбинке. У Лина перехватило дыхание, когда внутрь него скользнул мокрый палец и нащупал точку, от которой все тело прошило острым удовольствием. Он кончил, прежде чем успел смутиться или предупредить. Придя в себя, он перевернулся набок и потянул Нарсе вверх, поцеловал, ощутив вкус собственной спермы. Пожалуй, он понял, почему это занятие считалось таким неприличным, но теперь это лишь сильнее заводило. — Тебе правда нравится, когда тебя наказывают? — спросил Лин с некоторой тревогой. У него перед глазами опять промелькнула пара неаппетитных моментов бордельной жизни, когда клиенты чрезмерно увлекались. — Не знаю, я никогда не пробовал, — сказал Нарсе жизнерадостно. — Но боль я не люблю. Только когда тянут или держат за волосы. Это хорошо. У самого Лина с болью все обстояло сложнее: укусы, синяки и царапины не должны быть вещами, которые тебе так нравятся — но они нравились, и Нарсе явно понял это еще в первые дни, но ни разу не подколол Лина по этому поводу, а просто все чаще целовал немного жестко, давая почувствовать на коже зубы и тут же зализывая — вот именно так, как Лину было нужно. — …Наверное, лучше, когда не наказывают, а хвалят? — продолжал размышлять Нарсе. — Ты бы мог приказывать мне делать что-нибудь такое, ну… запрещенное. Чтобы была интересная история, ты так здорово их придумываешь. Приказывать — и я бы выполнял это, а ты потом… потом… — Он задумался — хотя наверное, для состояния, когда мечтательно смотришь в пустоту и в буквальном смысле облизываешься, существует какое-то другое слово. — …Мыл мне волосы в награду, — наконец придумал он и застенчиво стрельнул глазами в Лина. — Или расчесывал меня. Мне было бы очень приятно. Лин расхохотался — это было до преступного очаровательно. — Господи, я люблю тебя. Хорошо, я придумаю пару каких-нибудь похабностей, как только ко мне вернется способность соображать и когда вернемся туда, где есть ванна, мыло и расческа. Но сейчас? Чего ты хочешь? Я могу попробовать тоже… Чувствуя себя очень дерзким, он склонился к члену Нарсе и попытался повторить то, что делал тот. Поначалу он просто покрывал член поцелуями, как целовал бы другую часть тела, и нерешительно облизывал то головку, то уздечку; Нарсе довольно жмурился, и все же ему этого было явно слишком мало. Тогда Лин отважился обхватить член губами, но процесс оказался куда сложнее, чем он думал: было трудно сохранять дыхание, и непонятно, что делать с зубами, и эта штука была слишком большой для рта, а попытавшись протолкнуть ее в горло, он закашлялся. Вот позорище! — Не переживай, я тебя научу, — и это прозвучало так лукаво и многообещающе, что Лин в самом деле тут же перестал переживать. — На самом деле мне хотелось бы другого... — После того, что Нарсе только что делал, было странно увидеть его таким смущенным. — Можешь… вставить пальцы и потрогать меня… внутри? Там же, где… — Да, да, я знаю где. Все мужчины устроены примерно одинаково. — По мнению Лина, это было далеко не так непристойно, как отсос. Правда, он всегда думал, что пальцы — это просто приятное дополнение к дрочке или прелюдия к настоящему траху (в борделе это обычно называли «растянуть»). Но у Нарсе был такой взволнованный вид, что Лин ободряюще ухмыльнулся и сказал с деланной уверенностью: — Уж с этим-то я справлюсь. Все-таки свой флакон с маслом Нарсе не забыл. Они нашли его среди одежды, Лин капнул маслом на пальцы. Задница Нарсе по-прежнему была самой красивой в мире. Лин подумал, что может провести вечность, просто пялясь на нее. Какое-то время он это и делал — просто очарованно гладил мышцы спины, ягодицы, ноги; целовал линию позвоночника и ямочки на пояснице. Потом, сглотнув, коснулся мягкой кожи промежности и пропихнул внутрь палец, затем второй. Внутри было горячо, тесно и нежно. Когда он отыскал бугорок простаты и погладил его, Нарсе выгнулся и закусил губу. Лин надавил сильнее, растягивая, прощупывая… Он переполз выше: как бы идеальна ни была эта задница, теперь он смотрел в основном на лицо — следил, как вздрагивают длинные полуприкрытые ресницы, ловил каждый вздох, стараясь угадать, правильно ли все делает. Ему в голову пришло еще кое-что. Нарсе сказал, ему нравится, когда что-то делают с волосами? Свободной рукой Лин нашел его волосы, беспорядочно разметавшиеся по покрывалу, вплел пальцы, с силой оттянул. Нарсе наконец-то застонал в голос. Оказалось, если прихватывать и отпускать волосы, перебирать пряди между пальцами, ему это, похоже, нравится не меньше, чем сам секс. Он тяжело дышал, скулы заливал яркий румянец. — Ах… Как с тобой хорошо. — Быстрее? — Нет. Даже не думал, что будет… ах... так хорошо. Но — именно с тобой... Ах!.. — Нарсе был слишком занят, извиваясь, насаживаясь на пальцы и уже не стесняясь стонать так, что Лин понял, что снова потихоньку возбуждается, хоть и только что кончил. Казалось бы, самому в таком мало радости... но что-то в этом было. Доверие. Знание, что другой человек не будет спешить, жадничать, сделает все возможное, чтобы тебе было хорошо, — и Лина удостоили такого доверия… И он старался оправдать его. И как же хорошо было видеть, как изгибается от удовольствия тело Нарсе, слышать его короткие, рваные вздохи и хриплые сбивчивые просьбы! Когда тот застонал особенно выразительно, стиснул свой член, содрогнулся и уставился в пустоту перед собой невидящими глазами, это было… почти что лучше собственного оргазма, ей-богу. Неужели это я? — изумленно думал Лин. Это я с ним сделал... Нарсе, обессиленный и разнеженный, вытянулся с ним рядом, прижался носом к плечу. Лин обнимал его, гладил по волосам, мягко целовал в лоб. В нем уже снова нарастало желание, неторопливо и сладко — а у них впереди была еще целая ночь. Все его старые представления: что секс — это что-то жесткое, а то и жестокое, что кто-то непременно должен быть слабым, — рассыпались прахом. Каждый из них двоих, как и любой другой человек, бывал иногда беззащитным, как моллюск без раковины, но каждый умел и быть опасным, когда нужно. Он учился у Нарсе и силе, и мягкости. Этот человек развращал его до всего самого дикого и звериного — и одновременно заставлял каждую минуту хотеть быть лучше. Вожделение, которое мучило Лина в первые дни их знакомства, да и все остальные первоначальные побуждения — простая тоска одиночества, мальчишеское восхищение красивым и крутым чуть более старшим товарищем, — давно переросли в гораздо более мощное и чистое чувство. — Я уже говорил, что люблю тебя? — зажмурившись, отважился сказать он. Нарсе тихо засмеялся. — Раз или два.