Кость из птичьего крыла

Нарсе Утреннее небо было жемчужно-розовым с одного краю, а с другого — еще черным. Нарсе всегда просыпался раньше, с кем бы ни ночевал. Из-под нижнего края одеяла выглядывала узкая ступня. Сердце сжалось от нежности, а все тело вспыхнуло от острого, почти болезненного желания поцеловать, облизать и эту ступню, с каждым ее пальцем и нежной пяткой, и все остальное, что лишь угадывалось под одеялом — ладони, запястья, колени, — до самого верха, до золотистой копны кудрявых волос, прячущих уткнувшееся в подушку лицо. Какое-то мгновение он колебался: может, и в самом деле сделать это — разбудить поцелуями и ласками? Нет, нет, нельзя... Пусть поспит подольше. Все они слишком много работают и мало отдыхают. Лаоши Вэнлин велела Нарсе вернуться только завтра — в первый год его учебы она совсем лютовала, но сейчас стала помягче, — а значит, сегодня будет еще один вечер, еще один долгий вечер, полный нежности и изумления... Каждый раз наутро казалось — вчера был предел, после которого уже не может быть ничего большего. И все-таки в следующий раз всегда оказывалось неизмеримо больше... Он вымылся, не нагревая воду, чтобы ледяные струи прогнали неуместное возбуждение, и оделся; бросил напоследок взгляд на постель — на секунду примерещилось, обе его любви лежат там, переплетясь телами; если бы это было правдой, утро было бы идеальным, но оно и так было чудесным, — и вышел из грота. И Лин, и Ардашир всегда сердились на Нарсе, когда он пытался готовить завтрак кому-то одному из них или обоим; ты с твоим огромным сердцем, говорили они, с радостью заботился бы о целом мире, но у тебя нет в запасе такого же бесконечного количества времени — потрать его на что-то более стоящее! И конечно, они были правы: сейчас у Нарсе вся жизнь — учеба да целительство, ни минутки свободной. Но если уж удалось на денек вырваться сюда, домой, он должен быть идеальным, а его идеальный день включал в себя и заботу о любимых. Готовить он не будет, ладно, но можно схитрить и раздобыть что-то. Его лаоши все грозилась научить его летать на мече, но Нарсе только смеялся — что он, чинский заклинатель какой, обычный лекарь же! Может, зря отказывался: если б научился, можно было бы сейчас слетать на рынок Мараканды за инжиром... Но можно и здесь достать хотя бы хлеб, молоко, козий сыр... Он уже целый месяц не был в Эраншахре. Шел, любуясь. Лето было на излете: то время, когда днем еще зелено и солнечно, ночи уже холодные, темные, звездные, но прекраснее всего закаты или, как сейчас, рассветы в молочном тумане. В этой дымке все очертания казались мягче и загадочнее. В некоторые мгновения даже можно было поверить, что он в Можжевеловом крае — еще ребенок. Он помнил: там в это время года было теплее, лето исходило последней жарой, иногда срываясь на грозы. Нарсе прикрыл глаза, слушая, обоняя, впитывая каждую разность, каждое сходство... Такой же неяркий, мягкий свет. Те же аистиные гнезда. Но тут, в Эраншахре, небо куда ближе: если обогнуть утес и дойти по тропинке до обрыва — можно увидеть, как под ногами медленно проплывают облака. Запах горных трав так же, как там, смешивался с запахом хвои и влажной от росы почвы, едва заметной горечью грибов и мха; но в Можжевеловом крае кроме этого еще пахло яблоками, лошадьми, снопами свежескошенного сена... У рода Совы этот месяц называли месяцем цветения вереска, а в клане Пустельги — лунник: в честь того лесного растения с невзрачными лиловыми цветками, чьи плоды, когда оно отцветает, превращались в стручки, по форме напоминающие листья, – округлые, тонкие, словно вырезанные из шелка; когда множеством таких «листьев» играл ветер и просвечивало солнце, они блестели и даже слегка звенели, как серебряные монеты. Теперь Нарсе старался почаще вытаскивать из памяти все это; воспоминания было уже не так мучительно перебирать. Боль превратилась в тихую, спокойную печаль. Если бы Нарсе верил в призраков, то сказал бы, что духи его родных стоят где-то рядом, за его спиной, и греют своей любовью. Теперь он даже записывал, зарисовывал что мог, когда всплывало из памяти что-то такое: названия трав, месяцев, созвездий, легенды, узоры на одежде и посуде, орнаменты на деревянных домах, — чтобы точно не забыть. Вдруг когда-нибудь пригодится. Вряд ли скоро. Может, и никогда. Но — вдруг... Впервые эти мысли появились, когда он, восхищенно рассказывая Ардаширу про малышку Юстину, полувопросительно заметил: — Я мог бы помогать им с ребенком... Но имел в виду при этом: «Мы могли бы помогать с ребенком» — или даже что-то более основательное... Нарсе действительно любил детей, любил и всегда хотел... Ардашир, улыбнувшись, ответил: — Да, конечно: ты же не бросишь видеться с Юстином. Но не торопись предлагать что-то большее. Ты захочешь учиться, у всех нас в ближайшие годы будет не так уж много свободного времени. — Откуда ты знаешь? — спросил Нарсе подозрительно. — Ты же говорил, что не будешь больше разговаривать со Сплетателями! — Ну, кое-что из этой линии будущего я все-таки помню. — И самым обыденным тоном Ардашир добавил: — Кроме того, когда-нибудь у нас будут свои дети... если захочешь. Нарсе растерялся. Он понимал, многие девушки не откажутся родить ребенка князю Ардаширу... И с одной стороны, это было бы здорово, но с другой — он не хотел делить его ни с кем, ну, разве только с Лином... Он попытался скрыть тревогу под шуткой: — Не знаю, заметил ли ты этой ночью, но я не женщина. — Правда? Память уже не та. — Ардашир изогнул дугой одну бровь. — Может, напомнишь еще раз? — Я могу напомнить... более внятно, — решился Нарсе и почувствовал, что слегка краснеет. — Так, чтобы ты точно догадался. — Да? Вообще-то я был бы совсем не против. — И Ардашир безмятежно добавил: — Но вообще-то я имел в виду магию метаморфоз, что нашел Лин. Ты не задумывался, как я принял облик Валерии, ведь личина-схима позволяет позаимствовать только внешность умершего, но не живого? Лин-то, наверное, сам этого пока не понимает, но он изобрел совершенно невероятную вещь. Ведь на шестьдесят девятом шаге этих метаморфоз можно превратиться в кого хочешь, и это не просто иллюзия, это настоящая смена тела во всех отношениях. Нарсе открыл рот — должно быть, так же глупо, как Юстин, когда услышал объяснение пророчества. — Можно и женщиной стать? Какой-то конкретной или... — Можно стать кем угодно, — заверил Ардашир. — И... на достаточное количество месяцев? Ну да, почему нет... Но это значит, что надо сначала побыть камнем, снегом, цветком и так далее? — Да. — И есть риск потом остаться с зашитым ртом или еще чего похуже... — Похоже на то. — О... — Было тяжело сказать что-то более внятное, слишком уж захватило дух от количества открывшихся возможностей. Его род. Когда-нибудь он сможет возродить род Пустельги! — Думаю, когда-нибудь я бы попробовал. Ненадолго. — Да, я тоже. — И Ардашир весело сощурился: — Хотя Лин будет по полу кататься со смеху, если услышит. Нарсе помнил про бутылочку из темного стекла с душой Илифии на шее Лина и не был так уж уверен, что он будет кататься со смеху. Но, по правде говоря, ему вообще пока не особо верилось в реальность этой идеи: каково это — превратиться в женскую версию самого себя даже на минуту, а не то что на девять долгих месяцев? Ему было по душе его тело таким, как сейчас, и очень-очень нравилось тело князя Ардашира — хоть они иногда и играли в «госпожу» (фетишистскую натуру Нарсе очаровывали высокие сандалии), он не хотел бы, чтобы в их телах что-то всерьез поменялось. Это слишком сложно. Слишком страшно. Но в то же время... Если не навсегда — то это было бы так ужасно интересно! Почувствовать разницу изнутри: как ходят под кожей другие мышцы, как утроба вмещает совсем другие органы, и тонкие различия в мышлении, обусловленные иной работой гормонов... И — да, дети. Свои собственные. Зачем еще и нужна вся эта магия, если не для этого? А главное — есть вещи, которые попросту некому сделать кроме тебя. И кроме Нарсе больше некому было помнить имена леса, озера и ручья, каждое дерево, каждый узор на затейливых бисерных заколках и накосниках, каждое лицо, каждую песню и сказку, все дни Можжевелового края. И может быть, однажды долина, где когда-то был лишь пепел и мокрая черная земля, а затем — клочки сухой травы и остовы обгоревших печей, снова прорастет жизнью. Снова поднимутся резные деревянные дома, и снова будут серебро и янтарь летних рассветов: выходишь из озера — а в низине туман, и пахнет парным молоком, и царапают голые, мокрые, в мурашках ноги заросли манжетки и бессмертника, и пора вести домой лошадей, что паслись в ночном поле... А еще через пару недель — сначала всего лишь чуть-чуть изменится свет: из мягких, дымчатых сочетаний зелёного, розового, золотистого уйдет сочность, цвета станут суше и серее, — затем мальвы, космеи и последние розы сменятся на первые жёлтые листья и голые ветки. Примерно в его день рождения, родители начинали зажигать на веранде лампу, чего не делали все лето; на плечи накидывался видавший виды теплый кафтан, и тянуло уже не на озеро или в лес, а на эту уютно светящуюся длинными вечерами веранду, слушать истории под пение сверчков и лягушек в саду... Нет... Будет совсем иначе, не как у Нарсе. Это будут уже другие дети, другие люди — с собственными воспоминаниями, но такими же драгоценными... Размышляя так, он дошел до грота Кошм, которая держала коз. Она как раз заканчивала их доить. Обняв Нарсе, налила ему молока в кувшин с крышкой, завернула в ткань отрез свежего, истекающего влагой козьего сыра. Наполнила горшочек тягучим темно-золотым медом, пахнущим горными травами и солнцем. А еще весь грот наполнял аромат хлеба, который по утрам выпекал ее спутник, Сиямак — и горячий ломоть тоже лег в узелок... — А не хочешь ли взять впридачу немного малины? — Для кого он подбирал угощение, Кошм прозревала в его мыслях безошибочно... — А что, до сих пор есть малина? — обрадовался Нарсе. — Для тебя найдется, родной. Закинуть малину в большую миску, залить медом, чтобы дала сок, потом налить в миску доверху молока — и будет готово простое и не такое уж вредное лакомство для любого сладкоежки! А у него на примете таких было целых двое. И вот малина сыпется в коробок, пятная стенки розовым... Когда закручивал берестяную крышку, вздрогнул: на миг показалось, на пальцах кровь, — но это был просто сок ягод. Кошм ласково, сочувственно провела по его волосам, не сказав ни слова. Что тут говорить? Много было теперь среди арья таких, кто вздрагивал от любого шороха, просыпался каждую ночь от кошмаров, не мог уснуть без зажженной лампы, — проще было найти тех, кто этого не делал... У них всех случались скверные дни. Ардашир — как Нарсе давно уже знал — был куда усталее и вовсе не таким веселым, как выглядел: порой он становился совершенно отсутствующим, ко всему безразличным, и даже самые отчаянные поцелуи и ласки не всегда могли вернуть его в здесь и сейчас. Может, в такие моменты Ардашир снова крутил в голове линии возможного будущего, но скорее, он думал о прошлом: о том, что в другой жизни, полной других выборов, все могло бы выглядеть совсем иначе. Несколько раз он открывал, что у него на уме, но Нарсе подозревал, что Ардашир думал об этом гораздо, гораздо чаще. Что он мог бы отказаться, когда его выбрали военным правителем, и именно это и надо было сделать, найти какой-то иной, гораздо более разумный и чистый путь: путь науки, дипломатии... В двадцать пять — когда они с Нарсе встретились — Ардаширу уже приходилось защищать всю свою страну, и теперь он корил себя, что глупостей и ошибок наделал на те самые двадцать пять: в те годы казалось, все проблемы решаются ловкой военной стратегией, а до чего-то посложнее он не дошел... Нарсе твердил ему, что на тот момент он делал то, что мог, и это было гораздо больше, чем сделал бы кто угодно другой, а главное, впереди много шансов не повторить те ошибки. И иногда у Ардашира случались дни получше, когда он, кажется, сам более или менее верил в это, — но в другие дни он словно куда-то проваливался. Он не раз просил Киянуша приготовить ему какое-нибудь лекарство, но тот давал лишь травы, облегчающие засыпание. Киянуш говорил, что все не так уж плохо, и что пока ты способен притворяться нормальным человеком, ты и есть нормальный человек — ну, более или менее, — и что со временем память потускнеет, и станет легче. Неважно, насколько удручающе твое представление о себе, пока допускаешь, что еще есть надежда и какое-то будущее. Ну, а Лин? Ему удалось найти свой путь, не запятнав кровью руки. Зато в нем с раннего детства жил страх, что он недостоин любви. Бедный, бедный его Лин! Он был невероятен. Он даже эту черту превратил в силу: постоянно был полон идей, желания двигаться дальше, достигать больше, рваться выше. Он никогда не ленился, он все время думал, не боялся подвергать сомнению собственные убеждения, а на это мало кто способен. С самого детства он, еще не успев узнать точно, кто он, точно знал, кем не является, никогда и ни за что не хочет быть, вопреки своему предполагаемому предназначению. Но оборотной стороной этих качеств был его вечный страх недотягивать, убеждение, что он должен заслужить любовь — и никогда не заслужит, даже если будет стараться изо всех сил... Ох, в вопросах любви Лин всегда был особенно ранимым.  С Ардаширом-то все происходящее было одним огромным «наконец-то». Это даже было немного смешно — впервые заняться сексом, когда любишь человека уже... сколько, восемь лет? — Нарсе не знал точно, когда отдал свое сердце Ардаширу, но не исключено, что он был влюблен с самого первого взгляда, с их первого боя, завороженный этой чудесной силой и красотой; и, наверное, уже несколько лет как они были чем-то вроде семьи, хотя раньше Нарсе не хватило бы смелости назвать их отношения этим словом. Именно из-за этой неосознаваемой, но необъятной любви секс так долго казался ему чем-то пугающим и грязным — потому что это был секс с другими. И хотя Нарсе уже давно понял, что на самом деле секс ему нравится (более чем), все равно он до конца не осознавал, насколько же ему все это время не хватало физической близости именно с этим человеком, и его немного поразило, насколько с ней все стало правильным и завершенным. Но Лин... Когда Нарсе вообще было легко найти с ним общий язык? Впрочем, была в этой трудности и своя странная, болезненная прелесть. Даже их первый серьезный секс был полон чуть ли не отчаяния. Нарсе прикрыл глаза, вспоминая тот раз... Это случилось после того как им удалось воскресить Юстина, вскоре после возвращения с Крита, — чересчур скоро. Надо было подождать, но Нарсе понял это не сразу... Начиналось все вроде бы как надо: они лежали в постели, целовались, руки Лина поглаживали его спину и ягодицы... Но если поначалу Нарсе таял от этих прикосновений, то постепенно их стало отчетливо мало. — Ты вообще что-то еще собираешься со мной делать? Руки на его спине замерли, и у Нарсе вырвался легкий стон разочарования. — Ты хочешь... — сказал Лин осторожно. — Чтобы ты взял меня, разве не очевидно? Почему ты так странно себя ведешь? Лицо Лина в полумраке слегка исказилось. — Я не веду себя странно, я... — Наступила напряженная пауза. — Может, сначала ты? Я хоть пойму, как это вообще делать-то... — Но... Ты же всегда только и твердил, как меня хочешь! Нет в этом ничего такого сложного. Просто войди и двигайся, и всё. Я знаю, как прогнуться, чтобы попадало куда надо... Нарсе казалось, он говорит вполне разумные вещи, но Лин почему-то сердито отвернулся к стене. До Нарсе донеслось приглушенное: — Давай как-нибудь потом. Я... Я спать хочу. — Но... — пробормотал Нарсе растерянно. Как же тревожно, когда не можешь прочесть ни тени мыслей! Но он все-таки додумался перекатить непослушное тело назад, к себе лицом, оторвать руки от этого лица... Ну, конечно же: ресницы были мокрые. Нарсе взял его лицо в ладони, Лин, поняв, что спрятаться не выйдет, закусив губу, выпалил: — Я и сейчас тебя хочу... Очень хочу! Но после того, что было там, на корабле, мне теперь даже просто трогать тебя страшно... я так себе противен... и тебе противен, я же вижу... Я знаю, ты готов подставиться, потерпеть, потому что ты слишком добрый... но ты-то сам меня не хочешь — понимаю, я бы тоже не захотел... — Нет, Лин... Я бы не стал терпеть «из доброты», слышать такое вообще-то довольно обидно!.. Ну что ты... Я сразу понимал, что это не по-настоящему... Я же знаю, что ты — мой, что бы ни случилось! Да и все это уже позади... Мой Лин... Как ты мог подумать, что я тебя не хочу — я очень тебя хочу... Глупенький мой, хороший мой... моя маленькая птица, моя беленькая луна... — Какие угодно слова, дурацкие, затертые — разве важно; лишь бы передать хоть краешек той огромной нежности, которую обычно можно высказать только в мыслях... И еще, может быть, в прикосновениях — и Нарсе пытался как мог: водил пальцами по скулам, по тонким бровям, похожим на крылья, целовал лоб, полупрозрачные веки, гладил корни волос на висках, — пока слезы не высохли, и Лин не вытянулся в его объятиях зацелованный и счастливый — может, еще не до конца простивший себя сам, но поверивший, что прощен... И вот Нарсе уже целует не только веки и дрожащие ресницы, но и приоткрытые губы, и шею, лижет беззащитную складочку в сгибе локтя, внутреннюю сторону предплечья и плеча — легкая соль чистого здорового пота и собственный восхитительный сливочный какой-то запах Лина, — ласкает соски, выделяющиеся на жемчужно-белой груди как спелые ягоды, впалый живот, прижатую к животу сочащуюся смазкой головку... И Лин уже не просто лежит на его руках, а выгибается, готовый дать сотворить с собой что угодно; длинно вздыхает, разводит ноги, хоть скулы и веки его и розовеют от смущения... Нарсе погружает пальцы в глубину между ягодиц, влажную от масла и горячую, и чувствует, как трепещет и постепенно подстраивается под вторжение тело вокруг них; Лин осторожно, примериваясь, делает круговые движения бедрами, покачивается на его пальцах... — Да сколько можно тянуть, ты там у меня в заднице золото, что ли, пытаешься найти, — пробормотал Лин, — ткни ты уже меня лицом в подушку и трахни! Нарсе до этого момента никогда не был с человеком, чьих мыслей не видел и чьих ощущений не мог разделить, и это было очень тревожно само по себе, а после недавних слез Лина тем более — он так ему и сказал. — ...А если еще и сделать как ты хочешь, я даже лицо твое не смогу видеть... Начинать лучше всего с вот такой позы: ты будешь сидеть сверху... а я буду просто лежать на спине, и ты сможешь контролировать угол, глубину и все такое, пока не поймешь, что именно тебе нравится. — Звучит жутко занудно. Однако Лин вздохнул и послушался, сев сверху — осторожно, но без явного страха. Их пальцы встретились, когда Нарсе пропихивал собственный член между его дрожащими, скользкими от масла бедрами. — В первый раз всегда больно? — спросил Лин. — Нет! — испугался Нарсе. — Тебе больно? — Я пока не понял... — признался Лин. (Нарсе сокрушенно подумал: хорошо все-таки, что он не его пациент; больные, которые не могли сказать, что и где у них болит и болит ли вообще, были отдельным видом кошмара). Лин немного поерзал. Он сидел на нем, член Нарсе был полностью внутри, и это было так хорошо, что почти больно. Очень хотелось двинуться, начать толкаться внутрь, в пышущую жаром тесноту, но Нарсе терпеливо ждал. Лин попытался приподняться и опуститься — с ужасно сосредоточенным лицом. Правда, Нарсе подозревал, что эта сосредоточенность все-таки скрывает смущение и страх. — Откуда ты вообще взял, что это должно быть больно? Нет, даже девушкам вовсе необязательно больно лишаться того, что у вас называют девственностью, ты же знаешь? — бормотал Нарсе. Он знал, это успокаивает — вот такая монотонная, занудная чепуха. — Хватит втирать мне про девок и всякую хрень! — вспылил Лин. — Я ни с кем, кроме тебя, не собираюсь... Он замолк на полуслове, качнулся, а затем задумчиво сказал: «О». А потом сделал так еще раз — приподнялся и опустился. И еще. Нарсе взялся за его бедра, помогая двинуться вверх-вниз под тем же углом, но на этот раз сильнее и резче. — Так? — спросил он, и Лин пробормотал «Ага», а потом: «А можешь... вот так же, но побыстрее, и посильнее, и...» А потом он уже ничего не говорил, а просто ахал и изумительно красиво прогибался в пояснице, и мир сузился до жара его бедер, его дыхания и солено-сливочного запаха, пальцев, беспорядочно гладящих волосы Нарсе, грудь, плечи, руки. После этого они какое-то время лежали обессилевшие, переплетясь телами, словно выброшенные на берег рыбы. Какое-то время расслабленное, милое лицо Лина, с которого будто содрали всю броню, светилось сплошной нежностью, но потом он привстал на кровати, подперев щеку рукой, в глазах блеснуло озорство, а вихор на лбу дерзко вздыбился. — Ну, если ты не против второго захода... я вроде понял, как это работает. Ты все еще меня хочешь? Ну, типа, меня сверху? Как же радостно было это услышать! Бедный его Лин, кажется, наконец хоть на время поверил, что не сделал ничего дурного, что он любим и желанен, и что заслуживает всего, что Нарсе хотел бы ему дать. И Нарсе, конечно, все еще хотел... — Давай так же, наоборот только? — предложил Лин не очень уверенно. — Или как-то... лежа, лицом к лицу? Я все-таки, ну, немного боюсь сделать что-то не так, тоже хочу смотреть на тебя... И то, что Лин сказал это, было ужасно мило — но когда ты успел попробовать довольно много всего, то уже знаешь, чего именно тебе хочется, до мелочей. Не то чтобы Нарсе был привередливым, но если уж его брали, то он любил, чтобы сзади, глубоко и медленно, знал, какое освещение, температура и запахи при этом должны быть, и чтобы соски терлись о немного колючую шерсть — и специально положил заранее на постель покрывало именно с такой шерстью. Так что пришлось нежно, но твердо сказать: — Нет, мне больше нравится лежать на животе, так выходит поглубже... Послушай, люди же не немые. Если мне что-то придется не по душе, я скажу! К счастью, Лин после его ответа не упал духом, скорее просто удивился. — Ух ты, прямо сразу вот так? Ладно, но тогда... Вообще-то я всегда хотел еще кое-чего... Не успел Нарсе спросить, что именно имелось в виду, как Лин накрыл обеими руками его ягодицы — они легли в ладони так идеально, словно были созданы специально для этого, зарылся лицом, лизнул между ними. — Я всегда думал, что у тебя сумасшедше красивая задница... Можно я тебя вылижу... там? Нарсе подивился — где он только это подсмотрел? Вместо ответа лишь вздохнул, довольно и взволнованно, приподнял зад, раздвинул ноги шире... Может, Лину просто хотелось смутить его или показаться особенно нахальным? Но он в самом деле лизал и посасывал яички, отверстие заднего прохода, нежную плоть между ними так старательно и жадно, как будто мечтал всю оставшуюся жизнь провести между его бедер, забраться в него целиком, раствориться в нем; оставалось только качнуться навстречу рту и насадиться на проталкивающийся внутрь язык. Лин вылизывал его не особенно умело, но так было даже лучше — вместо острого возбуждения, которое грозило принести обидно быстрое окончание, тело обволакивало дурманящее тепло, медленная сладкая истома. Нарсе попытался представить, как все это выглядит со стороны — и неудержимо покраснел. Потом к отверстию прижалась влажная головка члена, но Лин медлил — и Нарсе догадывался, что он делает это уже не от неуверенности или страха, что недостоин любви, он медлил намеренно. Дразнил. (К сожалению, Лин не был первым, кому нравилось вот так его дразнить, пока Нарсе не начинал извиваться и буквально умолять. Нет, Нарсе не сравнивал... Он давно уже перестал искать сходства и различия, Лин с Ардаширом были на самом деле очень разными, и любил он их на совсем разный лад... Просто и у того, и у другого имелась как нежная сторона, которую Нарсе мечтал оберегать от всех на свете невзгод, так и другая, немного коварная, которой хотелось сдаться и позволить себя мучить, быть зверьком, который ничего не может поделать, кроме как раздвинуть лапки, замирая от сладкого предвкушения. И хоть он и не видел мыслей Лина, готов был поклясться, он тоже сейчас думает, какой Нарсе беспомощный, и в то же время игривый, как искренне смущается, но при этом страстно закусывает губы — и ему тоже это нравится...) — Скажи, что любишь меня, — потребовал Лин, выводя кончиками пальцев круги на его ягодицах. — Очень люблю! — с готовностью подтвердил Нарсе. — Очень хочу тебя! — Скажи, что ты мой. — Твой! Конечно же твой! — Он уже почти вилял задом самым жалким образом, аж сводило все — так хотелось почувствовать внутри не только язык. — Ты... умоляешь тебя трахнуть? Грязно? Как портовую шлюху? — Да, да, очень грязно, умоляю! — Чтоб тебя, да ты же даже не понимаешь, как это, — пробормотал Лин с досадой. Нарсе чуть виновато пожал плечами: грязным он себя чувствовал, когда занимался сексом не с теми людьми, которых любил, — но сейчас точно был не тот случай. — Ладно, лучше скажи еще раз, что любишь и хочешь, — сдался Лин. — Люблю тебя, ужасно-преужасно, и так хочу, что сил нет терпеть, — и добавил: — Мой Лин... Лин прерывисто вздохнул и толкнулся в его тело. Нарсе спрятал улыбку, вспомнив, что этот самый человек когда-то сообщил ему, что «кайфовее, когда пожестче». На самом деле Лин оказался очень осторожен, даже боязлив — и понятно почему: у Нарсе-то все-таки был и опыт, и познания в анатомии, которые подсказывали, правильно все выходит или не очень; а у Лина не было ни того, ни другого. Пришлось несколько раз сказать, что можно и даже очень желательно было бы не сдерживаться, а входить так глубоко, как можно... а еще «пожалуйста», и «еще», и «да, о да!..». Лин сосредоточенно дышал около уха, иногда проезжался губами по его волосам, бормотал что-то тихое и почти бессвязное: — Ты такой красивый, так хорошо пахнешь, какие у тебя волосы, просто с ума сойти, ты весь такой хороший, везде такой нежный... такой идеальный... такой... А потом — смотрел так, будто не верил, что Нарсе настоящий, и раз за разом спрашивал: — Точно нормально было? Ты не обманываешь? — Было хорошо! Даже не представляешь как! И это была чистая правда: поначалу пара неуклюжих тычков пришлись мимо, но даже это было неплохо, а потом все стало как надо. Лин всегда учился быстро. По мере того как Нарсе уверял его, что ему все понравилось, у Лина делался все более гордый вид. — Я занимался сексом! — похвастался он, словно поверяя Нарсе большой секрет. — Теперь я точно больше не девственник! У меня был настоящий секс! С парнем! С тобой. Круто! Потом Лин склонился к нему, быстро, неуклюже ткнулся губами возле уха и с каким-то почти отчаянием прошептал: — Я вечно говорю не то, что на самом деле хочу. Но я научусь. Честное слово, я научусь... И еще добавил что-то непонятное: — Не так уж это страшно, оказывается — рисунки на стенах пещеры. Но Нарсе, кажется, понял: он ведь и сам думал о чем-то похожем столько раз. И правда, нет в этом ничего ужасного. Люди ведь действительно просто животные, по крайней мере на какую-то часть. Но эти звериные вещи так удивительно переплетены с потребностью присвоить или принадлежать чему-то прекраснее, больше и поразительнее себя, что и не распутаешь, где тут дикое, а где божественное. Можно попытаться задушить это животное начало и любить только дружески, но почему бы и не говорить руками, губами и языком — как люблю, верю, восхищаюсь, как каждый день учусь у тебя чему-то новому, как замираю от одного твоего взгляда, как от ужаса или чуда... Единственное, что огорчало Нарсе — очень, очень долго после корабля Илифии ему ни в какую не удавалось уговорить Лина ни на какие ролевые игры. Не то чтобы Нарсе жаловался, просто со своим воображением Лин точно мог бы придумать что-нибудь здоровское, вот и все. Вместо этого он лишь потешался над робкими придумками Нарсе: когда он предложил притвориться, как будто он плененный красавец, которого Лин спасает из лап злодеев, и попросил себя связать, тот язвительно уточнил, должен ли спаситель развязать его или прямо сразу на месте... хм... потребовать благодарности за спасение, немедленной и страстной. А уж если идея Нарсе включала в себя покорного раба и господина, который делал бы с ним грязнейшие и ужаснейшие вещи (читай: довольно похотливого и капризного раба и господина, который явно чересчур ему потакал), у Лина и вовсе становился такой несчастный вид, что Нарсе надолго оставил попытки подтолкнуть его в этом направлении. И все же с каждым днем все становилось проще, лучше и правильнее, и Нарсе уже почти поверил, что Лин простил себя и излечился от своих демонов... Пока в один день Лин вдруг не сказал: — Я хочу уехать. Ну, то есть... улететь. — Что? — вскинулся Нарсе. Лин воскликнул с деланной веселостью: — На время! В Арьяне пока все довольно спокойно, в Великом городе меня ничто не держит... Просто хочу, ну, посмотреть мир... — Нарсе смотрел на него испуганно. Дурашливая ухмылка сползла с лица Лина. — Мне тяжело, — сказал он просто и искренне. — Я знаю, кем перестал быть, но не знаю, кто я теперь. Мне нужно немного повзрослеть, чтобы считать себя достойным... любого из вас. Может, найти дело, которое докажет мне — у меня есть силы, у меня есть знания, я могу что-то дать миру, от меня что-то зависит... Это желание было Нарсе очень понятно. Он ведь и сам жаждал узнать о целительстве и медицинской науке как можно больше; на момент этого разговора он очень заинтересовался тем, как работают с Изнанкой маги империи Чин, и даже уже нашел одну мудрую женщину, которая согласилась принять его в ученики... В общем, сказанное Лином звучало на редкость разумно. Но Нарсе уже знал, настолько разумным Лин выглядит обычно тогда, когда собирается сделать нечто совершенно неразумное... — Но... Ты и так столько всего знаешь и умеешь! Лин скривился. — Да ну, не сыпь соль на рану. Чем бы я ни пытался заниматься, я садился в лужу. — Вы к себе чудовищно несправедливы, — возразил Ардашир. А ведь сам факт, что Лин специально улучил момент, чтобы поговорить с ними обоими, был подозрителен! В те дни дел был непочатый край, трудно было найти день, когда они оказывались в Эраншахре все втроем (впрочем, как и сейчас). — Навык мастера ставит, а вам едва исполнилось двадцать два, и я бы сказал, у вас большой талант ко всему, в чем вы себя успели попробовать. Вам попались серьезные противники, и даже с учетом этого я бы сказал, что вы преуспели, а не провалились... — Ну не знаю, — Лин явно не поверил ему. — Нет, нет, я не собираюсь полностью бросать все, чем занимался... Особенно магию. Может, даже до политики когда-нибудь дорасту. Но я уверен, что должно быть и что-то еще для меня. К ужасу Нарсе, Ардашир больше не стал спорить — склонил голову так, как будто соглашался. — Но... Но... куда же ты полетишь? — спросил Нарсе. — Я думал начать с Инда. Вы оба когда-то так занятно про него рассказывали. — Здорово! Как только я немного освобожусь, давай покажу одно место там, которое мне... — Нарсе не договорил, увидев, что Лин нахмурился. — Я... как бы это сказать... Я хочу побыть один. То есть я не хочу, но... — он сердито потер лоб. — Мне это нужно. Найти что-то свое. Я не могу объяснить, прости. Я знаю, я веду себя таинственно, придурковато и раздражающе. И на этот раз я даже не нарочно. Но... в общем, я хочу кое-что сказать... Лин сделал к Нарсе неуверенный шаг. Его взгляд смягчился. — Я должен был сказать это очень давно, но городил вместо этого какую-то несмешную мерзость. Но, в общем, ты очень умный, и с тобой все в порядке, и никогда в себе не сомневайся. Ты просто самый лучший человек, которого я встречал, и... когда я говорю, что ты красивый, я не имею в виду, что у тебя красивые глаза, или губы, или там шикарное тело, то есть и это тоже, но этим у вас никого не удивишь. Я имею в виду... Ты невероятный. То, как ты умеешь посмотреть на кого-то и увидеть то, что он даже сам в себе не видит. То, как ты иногда улыбаешься — и мне словно кто-то говорит: молодец, Лин, ты все делаешь правильно, давай, не опускай руки, попыхти еще немножко... И я знаю, это просто игра гормонов, но действительно ведь почему-то не противно от самого себя в эти моменты. Знаешь, не хочу хвастаться, но я ни на секунду не думал согласиться на предложение Илифии стереть тебе память — не потому что я какой-то очень благородный, а потому что такие вещи просто не работают. Если б я сказал ей «да», с этим ощущением — что я себе не противен — можно было бы попрощаться, а потом — ну, только повеситься, наверное. — Он перевел взгляд на Ардашира. — Ну, и вы... С вами то же самое. Немного иначе, но тоже... Да я уже говорил. Когда вы рядом — кажется, что... Он сбился. — Это все так сопливо, — выпалил он с досадой. — Короче, когда я с вами, с вами обоими, кажется, все это не зря. Все... это. — Он неопределенно покрутил рукой вокруг. Нарсе схватил его за руки. — Да! Я знаю! Я тоже все это чувствую рядом с тобой! Это и значит любить! Но я не понимаю, почему ты решил все это сказать именно сейчас? Ты же... вернешься? Когда ты вернешься? — Да, да, вернусь, — сказал Лин как-то чересчур поспешно. — Я пока точно не знаю когда... Но да, конечно, куда я денусь... Сердце Нарсе будто сжала какая-то ледяная рука. Все это было... не то чтобы совсем неожиданно, не так ли? Нет, он, конечно, не мог знать, каково это — постоянно сравнивать себя с еще одной любовью своего любимого (да и вроде бы Лин к этому моменту перестал это делать)... Зато он знал, каково все время казаться себе недостаточно взрослым, чересчур чувствительным и вспыльчивым — в случае Нарсе, а в случае Лина — что-то другое чересчур или недостаточно, но главное — не таким, как надо. Самой горячей заботы и самого лучшего секса недостаточно, чтобы затянуть эту черную дыру в себе. Только проведя в Великом городе самый страшный его год, Нарсе наконец поверил, что с ним все так. И Лину теперь была нужна своя черная язва, своя достаточно прочная опора, чтобы поверить в себя... Было ли это прощание? Или что-то вроде проверки, даже если сам Лин не думал об этом так? Вряд ли будет удачной идеей пытаться его остановить или настаивать на совместных путешествиях — ему и правда стоит обрести больше самостоятельности, найти настоящего себя и повидать мир... Но что-то же они могут сделать? Надо просто найти правильные слова... Он попытался нащупать эти слова: — Лин, ведь не тебе одному кажется, что надо стать достойнее. Я именно поэтому и отправляюсь в страну Чин на учебу — я тоже постоянно хочу дотянуться до тебя, до вас обоих. — Ты? — удивился Лин. — Ты что, ты... да просто совершенство! И, наверное, всегда таким был. — Нет! Мне надо столько сделать! Если мы хотим по-настоящему исправить мир, то должны браться за вещи, за которые никто не возьмется, которых больше никто не умеет... Ты прав, что тебе надо искать себя, меняться и учиться новому — но нам всем троим нужно делать то же самое... Ардашир улыбнулся далеко не так тепло, как обычно. Даже несколько неприятно. — Да уж, даже интересно, как вы себе это представляете, — сказал он. — Найдете себе какое-то дело по душе, добьетесь в нем успехов и в один прекрасный день скажете: вот он — идеальный я, выше я уже не взберусь, можно вернуться к этим двум недоумкам? — Ну... — Лин сконфуженно и озадаченно потер нос. — Вообще-то да! Я в точности так и думаю. Как будто мне надо вскарабкаться на высокую гору... И вот когда я взберусь туда, я наконец как бы заслужу... В общем, смогу выдохнуть, вернуться сюда, к вам и жить долго и счастливо. А что не так?! — Но ведь после вершины остается только спуск в низину. Может, сказки вместо слов «жили долго и счастливо» стоило бы заканчивать словами «доживали долго и счастливо»? — Как ужасно звучит! — воскликнул Нарсе. — Точно. Может, лучше вообще умереть там, над облаками, когда стоишь там, чувствуя дуновение ветра, и весь мир лежит внизу перед тобой, не находите? Досада и замешательство на лице Лина усилились. — Ну а вы с вашей магической завесой — разве не то же самое делали? Покончили с войной, потом достали завесу, выполнили долг — можно и отдохнуть... — И что, похоже, что я сейчас отдыхаю? Я выполнил долг перед арья, это да. А перед самим собой — нет. Хочется надеяться, мой потенциал больше, чем это. Лин какое-то время молчал. Потом в недовольную гримасу на его лице добавилось что-то похожее на вину: — Мне... Кажется, мне надо подумать об этом. Вы оба кажетесь такими идеальными. Как-то не приходило в голову, что у вас тоже есть своя гора и она еще не пройдена. Или... Ладно, забудьте вообще про гору. Это была очень тупая метафора. — Я и так сразу могу сказать, вы не такой человек, — сказал ему Ардашир, уже гораздо мягче. — Не будет у вас никакого «долго и счастливо». Пока вы дышите, всегда будете недовольны собой, всегда будете карабкаться вверх... И хорошо бы разрешить себе совмещать это с обычной жизнью — той, что происходит прямо сейчас, а не когда-нибудь потом. Ничто никогда не будет законченным и совершенным. Но я, конечно, небеспристрастен... Если надумаете на эту тему что-то интересное, я был бы рад поговорить об этом. Может, через неделю? — Я не смогу через неделю! — воскликнул Нарсе. — То есть... Вы можете увидеться друг с другом без меня. Я не буду ревновать! Я буду только рад! Но я сейчас буду очень занят. Мне сказали, что первое время — самое суровое, лаоши нарочно отсеивает тех, кто мнит о себе слишком много, а трудиться не готов. Новые ученики работают с рассвета до ночи — и это даже не исцеление никакое, а просто ползать на коленях с тряпкой... Теперь на лице Лина отразились ужас и искреннее сострадание. — А тебе никак нельзя... помочь? — Но ты ведь будешь в Инде, — заметил Нарсе с самым невинным видом. — Ну, я... Я могу быть на связи... — Да? А Пушинке можно поручить передавать письма? И прощание вдруг превратилось в простое обсуждение планов. — Не уверен, что Сребробокий захочет это делать. Но я... Я могу прилететь сам... Тебя разрешено будет навещать? — Поначалу точно нет... Но, по крайней мере, у нас есть эта сова... Может, вы оба, с вашей магией, придумаете систему связи получше птиц с письмами? Никому не в обиду, но это ужасно несуразно. Князь Ардашир сказал: — Мне однажды рассказывали про зеркальный пергамент: то, что кто-то пишет на одном листе, тут же возникает на другом. Не уверен, что это не выдумка, но я попробую поискать эту вещь... — Может, договоримся о встрече через две недели, а не через одну? — предложил Нарсе. — Наверное, я к тому времени разберусь, что там и как, и смогу отпроситься! К тому же к этому времени окончательно сойдет снег, и можно будет начать строительство твоего дома! Лин непонимающе нахмурился: — Какого дома? — Когда арья становится взрослым, выбирает себе дом или место для него, — пояснил Ардашир. — Вы ведь давно прошли наше испытание, но так и не успели это сделать. — А, да, госпожа Геларе говорила мне про это, но я как-то пропустил мимо ушей... Я никогда особо не задумывался, где жить. Я все еще иногда использую виллу Юстина как дом, или... У госпожи Геларе шикарный грот, и у Нарсе тоже вполне ничего, и, э-э... — Он покосился на Ардашира. — Мне очень нравится ваш... — Я знаю, — улыбнулся Ардашир. — Я попрошу камнетворцев немного расширить его. Но каждому все-таки нужен и собственный дом. — Неужели ты еще даже не выбрал место? — удивился Нарсе. Нарсе как никто другой хорошо знал: дом — это не здание, не кусок земли. Но и кусок земли человеку все-таки нужен тоже — чувствовать, что тебя не просто приютили и обогрели, а ты наконец-то на своем месте по праву. Это не заменит других опор, но немного устойчивости придаст. У Лина никогда не было своего дома, он всегда жил с кем-то другим. Он пока не совсем понимал, зачем все это нужно, но его глаза заблестели. — Любое место? Мне нравится... э-э... Ну, например, где река поворачивает, начинается сосновый лес, и много вереска на скалах... Минутах в двадцати от большого грота для празднеств. — Недалеко от моста, где еще кусты бересклета? — Угу... Кто-то построит грот специально для меня? — никак не мог поверить Лин. — И что от меня требуется? — Так вот я говорю, через две недели снег окончательно сойдет, — растолковал Нарсе, — я вернусь сюда и буду рассказывать всякие ужасы про школу лаоши Вэнлин, а тебе неплохо бы к этому моменту иметь представление о будущем доме, чтобы объяснить камнетворцам, что и как! — Через две недели, ага, — глупо повторил Лин. Он явно был в смятении, явно представлял себе прощание не так, но при этом весь светился. — Ладно, я... Черт. Вы точно тогда сказали это — что необязательно лишь убивать или умирать — не чтобы от меня избавиться? — вдруг спросил он Ардашира с подозрением. — Знали, что я захочу поменяться, повидать мир — так и случилось... Небось, надеялись, что я найду кого-то другого и через годик забуду Нарсе, а он — меня? Ну там, по первости кажется, что дичь водится только в одном лесу... — Бог мой, нет. Где вы вообще нахватались этой пошлости? Уважайте свои чувства. Если бы человека было так легко заменить другим человеком, примерно как купить новые штаны, чего стоят такие отношения? Нарсе действительно совершенно особенный, и он не из тех людей, что легко меняют свои мнения и желания. Он не передумает и за много лет. — Ардашир взглянул на Нарсе, Нарсе лишь слегка улыбнулся: да уж, вон он сколько ждал! — Я давно смирился с фактом, что вы нужны Нарсе, это не снисходительность, не временный каприз. Он любит вас. — А вы? — спросил вдруг Лин. — Куда деваться — и я! Только возвращайтесь. Лин поцеловал Нарсе, затем помедлил напротив Ардашира, скользнул взглядом по его губам. Залился краской, сердито отвернулся и пошел к своей птице. Крикнул на прощание: — Через две недели! Я запомнил! Нарсе глядел, как силуэт Пушинки исчезает на горизонте, и его больше не грызла тревога. Вместо нее в груди свернулось что-то теплое и уверенное. Теперь он знал: Лин вернется. Потом он будет улетать еще и еще, иногда — надолго, ведь ему действительно очень много нужно о себе узнать. Он станет чуть менее худым и бледным, останется таким же упрямым, но угрюмым уже не будет. Через пару лет, когда Лин из юноши превратится в молодого мужчину, ему будет очень к лицу отпустить волосы до плеч, как у арья, и собирать их в низкий хвост. Ухмылка его останется все такой же озорной, но никогда не злой. И главное — он станет... нет, Лин всегда был потрясающим, но станет он совершенно невероятным. Хотя Нарсе в этом никогда и не сомневался. И он всегда будет возвращаться. К ним обоим. Солнце пригревало все сильнее, поблескивала в лучах роса на колосках травы, на сухих коробочках мака. Надо же — на рассвете показалось, небо вот-вот затянет тучами, но нет, все-таки будет погожий день. Нарсе ускорил шаг: если он так и будет плестись, отвлекаясь на воспоминания, хлеб совсем остынет! Из оврага, где били горячие ключи, донесся детский смех. Кто-то купается? Нарсе увидел, как по ступеням, созданным наполовину камнетворцами, наполовину самой природой, карабкаются несколько ребятишек; дети хором поздоровались с ним. Мальчик с игрушечным луком помогал залезть на камни девочке, совсем малышке. Ну конечно же — Каве и Анахита, как всегда вместе. Каве сейчас было шесть, и лук был у него любимой игрушкой, что вообще-то всерьез беспокоило Нарсе. Ободряло только то, что Каве еще ни разу никого по-настоящему не убивал и не вполне понимал, что это за вещь. — Играете в такую рань? — удивился Нарсе. — У нас было в лесу одно дело, — сказал Каве солидно. — А потом мы пошли на родник, раз уж встали. — Идти в лес — без взрослых, да еще затемно?! С ума сошли? Дети заговорили наперебой: — Мы вчера нашли олененка без матери, такого милого... хотели подкормить его... нет, взять себе... — Стоило оставить его там, где увидели. Олениха потом найдет его. — Нет, Анахита сказала — его маму убили на охоте... Нарсе покосился на малышку. Мягкие светлые локоны, загадочные темно-серые глаза. Ей только-только исполнилось четыре, и она, ребенок от Запечатления, уже сейчас была очень странной девочкой; очень серьезная и рассудительная с виду, она никогда не произносила ни слова, даже обычных младенческих звукоподражаний от нее нельзя было услышать. Ее родители иногда говорили: она видит, или: она слушает, но что видит и слушает — не объясняли. Другие дети как-то понимали ее, но сам Нарсе мыслей малышки совсем не видел. Вот и сейчас Анахита просто взглянула на него своими темными глазами, ничего не сказав. — Ах, ну... Это грустно, но не стоит пытаться забрать его к людям. Присматривать за оленем тяжело, да ему и самому неволя придется не по душе. Он будет есть и топтать посевы, ломать изгороди, а если вы потом отпустите его назад в лес, он не выживет там. — Да мы все равно не нашли его в том месте, где вчера, — вздохнул кто-то из малышей. — Он, наверное, умер, бедняжка. Нарсе задумался: как бы их подбодрить? — А большой был олененок? Если у него уже сошли пятнышки, он, скорее всего, выживет и без матери. — Да? Тогда, может, он просто убежал, — обрадовался Каве. Его взгляд прошелся по кувшину с молоком и остальному, что Нарсе нес с собой, и остановился на коробе для ягод. — Сегодня прилетит Лин? — проницательно спросил он. — Кто знает, — Нарсе постарался улыбнуться как можно таинственнее. Помахал детям на прощание и продолжил путь. — Лин прилетит! Можно будет поиграть с Пушинкой! — возликовали дети. Каве почему-то увязался за Нарсе, и маленькая Анахита тоже шла следом. Когда они немного отдалились от остальных детей, Каве вдруг сказал: — Можно тебя кое о чем спросить? Тебе нравится Лале? — О, — сказал Нарсе сочувственно, — Лале... Он должен был догадаться, что мальчик рано или поздно спросит об этом. Чуткость, даруемая умением читать мысли, делала для арья почти невозможными измены и скандалы. Многие из них и не стремились к чересчур близким и крепким отношениям, но если уж они именно таковы — как не заметить, как из них уходит радость, тает интерес? Можно пробовать понять, в чем дело, заботиться больше, пытаться вернуть любимого человека... Но что сделаешь, если интерес не просто уходит, а уходит к другому? В прошлом году клан Совы (с согласия других кланов) выбрал своим новым шаясья мира Фарнака, и у Геларе наконец появилась возможность вернуться к своему призванию — работе с камнем. Какое-то время все в ее окружении были счастливы... Пока Геларе не встретила Лале из клана Вьюрка, сильную, порывистую, смешливую, похожую на костер, озаряющий всех вокруг светом, или на радостно алеющий горный мак. И не решила изваять статую с ее лицом. И... Нет, пока что это было все. Отношения арья — честнее и тоньше, чем у людей без магии. Родители Каве пока даже не заговорили о расставании — но... Они всегда казались Нарсе идеальной парой, Геларе и Киянуш. Они были словно безмятежная медленная река, несущая лодку, или мощное дерево, поддерживающее свободный, дикий цветок, обвившийся вокруг него, — ужасно разные и оттого казавшиеся еще красивее на фоне друг друга. Казалось, вот оно, то самое «долго и счастливо»... Но нет. Идеальности не существует. Есть просто жизнь, иногда радостная, иногда грустная, неожиданная, чаще всего трудная. — Пожалуй, да, нравится, — наконец ответил Нарсе. — Но я совсем мало ее знаю. Каве наморщил нос. — Мне — не очень, — сознался он. — Но мысли моей мамы, когда она рядом с ней, такие счастливые. — Помедлив, он наконец решился спросить о том, что его на самом деле интересовало: — Может, мои родители и Лале смогут жить втроем, как вы? — Мы... Да разве мы живем втроем? Скорее, находим время повидаться урывками, все трое постоянно где-то пропадаем! — попытался отшутиться Нарсе, но мальчик смотрел на него внимательно и серьезно. — Нет, если честно, Каве, думаю, не в твоем случае... Быть втроем сложно. Надо, чтобы все трое очень друг друга любили, иначе кому-то непременно станет обидно и одиноко. А такое случается редко — чтобы три человека были так сильно друг другу дороги. Но не бойся, если твои родители расстанутся, они не будут любить тебя ни капли меньше! У тебя просто появится еще одна мама — если ты пустишь ее в свою жизнь. А вскоре после этого — наверняка и еще одна родительница или родитель. — Он знал, что Киянуш нравится многим, ну то есть кому вообще может не понравиться спокойный и добрый высокий белокурый красавец? Ему точно недолго быть одиноким! — Разве тебе не интересно будет пожить на два дома? И представляешь — тебе достанется в два раза больше любви, а может, появятся братики и сестрички! — Ну да, я знаю, это все неплохо, — слегка нетерпеливо сказал Каве, — просто я немного боюсь, что мама и папа начнут ссориться... — Ну что ты, милый, твои родители очень мудрые и хорошие люди, они в любом случае останутся близки и дороги друг другу... Но если устанешь от них, приходи пожить к нам! — А вы когда-нибудь ссоритесь? — спросил мальчик. — Случается! — рассмеялся Нарсе. — И обижаемся, и ревнуем, и не сходимся во мнениях... Но не так уж часто. Да и примирения потом бывают довольно эмоциональными и... хм... приятными. Каве поморщился: — Не пойму, что такого приятного в том, чтобы лежать рядом в кровати голыми. Взрослые так часто об этом думают! Нарсе, слегка смутившись, постарался спрятать свои мысли поглубже. — Все правильно, тебе пока и не должно быть это интересно. — А когда станет? — полюбопытствовал Каве. Нарсе задумался. Он точно не помнил, сколько ему было, когда в его компании начали иногда играть в Запечатление — лет десять? Сюжетов было множество: девушка и юноша из враждующих кланов осознают, что их влечет друг к другу с неодолимой силой... или же наоборот — герои осознают, что до глубины души отвратительны друг другу и, нехотя подчинившись загадочному предписанию Изнанки — дав жизнь Избранному — после этого находят счастье с другими; кульминация игры, конечно, была в имитации секса: они со смехом катались по земле и щекотали друг друга. Было любопытство, смутное волнение, но, конечно, до настоящего возбуждения в том возрасте было еще очень и очень далеко, а про серьезный интерес к кому-то и говорить нечего... По правде говоря, Нарсе не знал, как взросление должно происходить правильно, потому что именно тогда в Можжевеловом крае вслед за соседними поселениями заговорили про войну, и на игры и веселье стало отводиться все меньше и меньше времени, пока не остались одни тренировки. И подростком пришлось узнавать собственное тело наедине, с торопливой и не особенно приятной разрядкой и чувством вины, что тратишь время на ерунду, когда стоит в очередной раз взять в руки меч и заниматься, заниматься... Из-за угрозы войны все, что тогда доставляло радость, одновременно вызывало и стыд: даже интерес к целительству и желание подольше побыть на природе... Ну а потом... Потом Можжевелового Края не стало; началась новая жизнь, в которой практически одновременно появились князь Ардашир, от присутствия которого по телу разливалось что-то похожее на теплый мед, и игры полнолуния, вызывающие уже знакомое ощущение необходимого, но не особо приятного дела, с которым надо поскорее покончить, вплоть до брезгливости, и Нарсе совсем запутался. Что и говорить, его путь к сексуальности был ужасно кривым. Счастье, что каким бы Нарсе ни вырос чудным, все-таки нашлось целых два человека, терпевших его странности. Но еще большее счастье, что у тех детей, кто взрослеет сейчас, в мирное время, этот путь будет куда прямее, быстрее и красивее. — Думаю, еще как минимум несколько лет тебе не стоит об этом беспокоиться, — сказал он Каве. — Но если захочешь что-то спросить, спрашивай, хотя скорее всего твои мама с папой смогут ответить на эти вопросы лучше меня. — Ла-а-адно, — протянул Каве. Нарсе видел, что грусть не до конца ушла из его мыслей. Надеясь отвлечь его, Нарсе спросил: — А тебе самому кто-нибудь нравится? — Конечно! — обрадовался Каве. — Три девочки и один мальчик... И Анахита. Но она и так знает. Она особенная. Анахита молча кивнула, словно подтверждая и то, и другое. Нарсе встретился с малышкой взглядом и тут же отвел глаза. Он помнил, как это дитя, едва появившись на свет, вызвало у него то же чувство тревоги. Князь Ардашир сейчас проводил очень много времени с этой малышкой, девочкой с именем его прежней возлюбленной. Кажется, Ардашир был единственным взрослым, с которым Анахита нисходила до бесед. О чем они говорили, двое людей со странной судьбой, мужчина, чье служение своему народу наконец закончилось (закончилось ли?), и дитя, у которого оно было впереди? Несколько раз Нарсе видел их сидящих рядом, замерших совершенно неподвижно, с виду — глубоко погруженных в мысленный разговор, иногда прямо под дождем, ветром или снегом. Ардашир, как и обещал, давно перестал наведываться к Сплетателям Нитей, но Нарсе было известно одно из последних пророчеств, которыми те успели с ним поделиться: огромная война, которой не избежит и страна арья. Арабийя и их юная кровожадная религия вскоре сотворят с землями на востоке до самой империи Чин то же, что кристианство уже вовсю делало с западом: сметут их города и их богов, науку и обычаи, и для всех стран под луной и солнцем наступят очень темные времена больше чем на тысячу лет. Скоро, уже скоро... Что ждет там, в будущем, во тьме, что сойдет на весь цивилизованный мир? Если бы знать! Может, у арья не останется другого выхода, кроме как воспользоваться магической завесой, что теперь была спрятана в добытом на Крите трехгранном зеркале. Тогда их народ на долгие века, а то и на целую вечность спрячется в это тихое убежище, окончательно разуверившись в мире, где одни безумцы грызут других, да так страшно, что даже Нарсе перестанет верить, что есть хоть какой-то смысл в диалоге и открытом сердце... Удастся ли хотя бы сохранить что-то для потомков, чтобы когда-нибудь люди откопали осколки рухнувшего мира и вспомнили его: чтобы снова восхищались красотой мраморных эллинских богов и увлеченно склонялись над страницами сочинений Платона и Аристотеля? Тогда в темноте огоньком надежды вспыхнут и Эллада, и Крит, и Ром, и, может, страна арья тоже... Но есть ведь и маленький шанс, что этот темный час всё-таки никогда не наступит, что им удастся предотвратить катастрофу — и мир останется прежним. Пока что они ведь живы — а значит, еще ничего не кончено. Может, они даже всерьез поменяют мир, исправят его, как мечтают... А затем придет время вверить этот мир в хорошие руки, в руки этих детей, и надо постараться, чтобы они тоже выросли с твердым намерением делать его лучше. Анахита, Каве, маленькая Юстина — которая, вопреки всему, росла пока образцово нормальным ребенком, — и... может, какие-нибудь другие дети... Нет, нет, не сейчас, но когда-нибудь... Хотя почему — не сейчас? Может, не только Лин, но и сам Нарсе тоже слишком привык мыслить в русле «еще не время, надо подрасти еще чуть-чуть, и вот тогда...»? Может, пора спросить Лина, что он думает об этом. О детях. Даже если Лин будет кататься по полу со смеха — все равно... Не бывает «когда-нибудь потом». Лишь признав несовершенство и постоянную изменчивость вещей, начинаешь видеть их истинную красоту. Хватит ли им времени, воли, щедрости, чтобы растить детей и одновременно продолжать каждый день работать, учиться новому, становиться сильнее? Посмотрим... Они будут трудиться, расти и меняться. Может быть, спасут мир. Довольно часто будут просыпаться и засыпать вместе. Память о крови на руках поблекнет. Опыт, который можно передать другим — останется. Лин никогда не перестанет стремиться к большему. Нарсе всегда будет лечить людей, а для двух своих самых любимых иногда ходить за молоком, хлебом и малиной. Солнце поднялось уже довольно высоко. Нарсе шагал к гроту Ардашира, одной рукой прижимая к себе кувшин с молоком и остальной драгоценный груз, а ладонью другой прикрывая глаза от яркого света — пытался разглядеть в небе вдали серебристую точку. Точка двигалась, становилась все крупнее и крупнее. И Нарсе уже знал: он подбежит как раз вовремя, чтобы поймать Лина в объятия, когда тот спрыгнет со спины своей птицы.