Кость из птичьего крыла

Лин Предстояло сделать так много всего. И для Лина, и для Нарсе самым важным делом был Юстин, и идея Нарсе заморозить тело была просто поразительной. Лин окончательно уверился, что Нарсе какой-то гениальный ученый, или может им стать. Нарсе... Его первая любовь. Его чужая любовь. Просто — любовь. Может, Илифия была права, по первости кажется, что дичь водится только в одном лесу, и Лин когда-нибудь встретит кого-то лучше — но ему не особо в это верилось. Лина всегда привлекала сила: физическая ли, душевная... Но потом оказалось, что сила вовсе не равна неуступчивости, жестокости, равнодушию или мстительности. А уж сколько раз он встречал людей, у которых количество мышц и показной дерзости было обратно пропорционально силе духа — по факту они оказывались подлецами и трусами, готовыми из страха или за деньги облобызать любую длань. Нарсе был совсем, совсем не похож на них, казался милым и уступчивым. Однако у него внутри таился стержень, который никогда не давал ему забыть, кто он, и чем хочет заниматься, и почему. Теперь, глядя на него, Лин думал: только такой и должна быть сила — мягкой и нежной, но знающей, чего хочет, и умеющей спасти себя и своих любимых. Никогда в Нарсе не было ни обиды на то, как он настрадался в жизни, ни черствости, ни злой памяти, а только вера в хорошее и желание заботиться и делиться радостью. Так удивительно, что человек, который сам видел столько горя, может заставить почувствовать тебя живым, словно зажечь в твоей жизни свет. ...А сам Нарсе, бедняга, до самого последнего момента не был уверен, что его придумка с заморозкой увенчается успехом. Зато Лин сразу в нее поверил — а когда увидел тело Юстина на кровати в лечебнице одного из поселений рода Ястреба, среди множества целителей из разных кланов, окончательно убедился, что это не пустая надежда. Все эти люди, даже при том, что лечить предстояло чужака, которых везде кроме клана Совы не очень-то привечали, поверили в идею Нарсе, захотели помочь... Почему сам он так мало верил в себя, считал себя простым и глупым? Когда-нибудь Лин наберется смелости сказать ему все, что действительно о нем думает. Когда-нибудь... — Доброта всегда будет сильнее ненависти, — пробормотал Нарсе звенящим от слез голосом, глядя на десяток целителей, окруживших постель Юстина, — как бы дурные люди ни пытались доказать, что это не так. И Лин подумал: да, так... После того как Лин использовал магический пузырек, лекари тут же прогнали его из комнаты, что было, конечно, несправедливо и просто гнусно. Он то и дело пытался подсмотреть, что же творится внутри. И здорово перепугался, когда увидел, как Нарсе плачет, не сдерживаясь, обхватив Юстина крепко-крепко. Но тут одна из целительниц воскликнула: «Полегче, ты ему ребра сломаешь!», а во всхлипах Нарсе он разобрал что-то похожее на «Все хорошо, все живы!» и «Представляешь — у тебя дочь!» Что, правда что ли — у них все получилось?.. И вот Лин наконец услышал голос Юстина — хриплый, но такой ужасно родной: — Лучше не буду спрашивать, что случилось, а просто поблагодарю, потому что я явно жив благодаря тебе. Юстин сказал это Нарсе, а про Лина даже не вспомнил! Вот она, благодарность человеческая! Но Нарсе тут же восстановил справедливость: — А вот и нет — как минимум наполовину ты жив благодаря Лину... Лин стоял в дверном проеме, и у него и самого чуть слезы не навернулись на глаза, но он кивнул с показным хладнокровием: — Вот-вот. Но я тебя, пожалуй, не буду так нежно обнимать. — Да уж, — кивнул Юстин с самым серьезным видом, — держи, пожалуйста, свои похотливые ручечки при себе. — Точно, а то еще расчувствуюсь и случайно трахну. Но, конечно, они все-таки обнялись. Юстин стал для Лина семьей не в меньшей степени, чем для Нарсе. Если даже ты лишился семьи, или тебе с ней не повезло, мир может подарить тебе новую. Слезы все-таки очень просились наружу, и чтобы загнать их поглубже, Лин жизнерадостно сказал: — Загадка: что за история, в которой кто-то кого-то возвращает с того света не для того, чтобы перепихнуться? Кто угадает? — Реалистичная история? — попытался Нарсе. — Точно нет, — фыркнул Лин. Юстин хмыкнул: — История про то, что дружба — это магия? — Да нет же! Правильный ответ: история про некромантов, заполонивших мир ожившими мертвецами, которые рыщут в поисках жертв, капая слюной, повсюду оставляя ошметки своих разлагающихся тел и пожирая мозги. — Я и забыл, как тебе нравится звук собственного голоса, — закатил глаза Юстин. Лин вздохнул: — Ох, я и сам не представлял, что можно так по нему скучать. Мозги-и-и! Каким образом князь Ардашир вернул Лину способность к речи — Лин толком так и не понял; он попросил Киянуша сварить для Лина что-то вроде хаомы — но не ту, что для секса. Лин уже пил что-то похожее, еще давно, когда впервые попал в Арьяну. Но тогда эффект был гораздо проще, Лин, по крайней мере, понимал, что он — это он и все такое, в этот раз же... Ну, это, конечно, были не те магические метаморфозы, оставившие его с зашитым ртом, теперь все происходило только в его голове, но это было почти так же нечеловечески странно. Он словно заново прошёл весь цикл перерождений часов за десять. Но в конце концов он оказался собой, обычным старым собой — к тому же ужасно голодным. В желудке урчало так, как будто он не ел пару месяцев... и это не было преувеличением. Реальность возвращалась наплывами, как морской прилив. Он лежал в постели — кажется, в гроте князя Ардашира, — сонно моргая. Рядом Ардашир и Нарсе ругались со всем пылом супругов с семилетним — нет, уже восьмилетним стажем совместной жизни: — Как ты мог?! — Но погляди, с ним же все в порядке! — (Лин осторожно потрогал языком губы без ниток, затем начал ощупывать остальное лицо, потом тело. В принципе он бы не удивился, обнаружив жабры или хвост, но как ни странно, все действительно как будто было в порядке). — А если он повредился рассудком?! — А у тебя были идеи лучше? — Откуда ты вообще знал, что это сработает?! Ардашир признался: — Мне это когда-то помогло вспомнить собственную сущность в отчасти похожей ситуации... В юности Киянуш много экспериментировал с разными составами, а я был главным... да в общем-то единственным его подопытным. — Что?! — Нарсе почти задохнулся от возмущения. — Что? — невинно сказал Ардашир. — Мы были подростками с пытливым умом. — Это просто ужасно безответственно, — выпалил Нарсе, — опасно и... Нет, я просто не верю, что ты ему разрешил! — Эй, — попытался вставить Лин. — Я вообще-то не ребенок! Он тут же мысленно себя проклял: его первыми словами оказалась какая-то домашняя глупость. И все происходящее было таким же, домашним и глупым. Как будто его не корёжило, как под кузнечным прессом, целый год, пока он пытался забыть Нарсе. Как будто он смирился с этой идиотской идеей, что двое человек могут просто разделить любимого, как кусок хлеба. Нарсе бросился к нему. — Что ты видишь? Сколько пальцев? — тревожно воскликнул он, размахивая перед лицом Лина растопыренной ладонью. Ладонь двигалась явно чересчур быстро, а мир перед глазами все еще здорово расплывался. — Девятнадцать? — попытался угадать Лин. — Я вижу какого-то очень милого юношу, можно познакомиться? Ардашир рассмеялся с явным облегчением. Нет, правда, почему Лин продолжает подыгрывать этому? Почему вообще говорит с этими двумя предателями? Ладно там, на Крите — он был в шоке, — но сейчас-то... Можно подумать, они трое — какая-то гребаная семья! История ведь не может закончиться так. Ардашир должен был оказаться мерзавцем, как Лин и подозревал с самого начала. Его сияющие доспехи должны были обернуться чешуей коварного змея. Лин должен был разоблачить его, уличить в самых страшных преступлениях, — конечно же, утешая Нарсе, рыдающего на его груди. Ладно, даже если Ардашир все-таки не злодей — тогда он должен был умереть, пожертвовав собой. Героически (так уж и быть). Но этот ублюдок не пожелал умирать. Он победил Лина, придумав этот чокнутый план спасения Юстина и Валерии. Это был шах. А потом он добил его великолепным матом, подло воспользовавшись минутой слабости Лина — спасши его самого. И во что это все превратилось? Если уж Ардашир остался жив, то, ясно, должен был умереть сам Лин. Иначе не бывает. Нет легенд о счастливой любви втроем. Одной обезьяне нужно размозжить другой голову дубиной, чтобы она могла утащить третью за волосы в пещеру. Или, чуть цивилизованнее: чтобы красавица смогла выбрать между двумя героями, им предстоит устроить поединок. Не то чтобы мнение самой красавицы много значило, потому что если бы ей действительно дали выбирать... Взгляд Лина упал на два недошитых шарфа — их как будто нарочно кто-то набросил на спинку кресла, они уютно переплетались — серебристый и золотистый. ...конкретно эта красавица ясно дала понять, что хочет обоих. «Чего ты больше хочешь — Нарсе как вещь, или чтобы он был счастлив?» — спросил голос Юстина в его голове. Нарсе в ответ на его шутку про пальцы нахмурился. Очень сурово. Ему это шло, — наверное, поэтому Лин предпочел оттолкнуть лишние мысли и сделать то, что хотелось больше всего: схватил Нарсе за руку и попытался притянуть его к себе. — Погоди, не маши, у меня и так голова болит, можно я лучше... Теперь, без этих ниток, Лин наконец-то мог поцеловать его как следует... Но тут его резанули воспоминания: как он на корабле Илифии изображал безумную жадную страсть, — и не так уж много из этого было притворством... Он замер. Наверное, Нарсе понял что-то по его лицу, потому что, сочувственно вздохнув, склонился к нему и поцеловал сам. Должно быть, Нарсе до этого плакал, волнуясь за Лина: его губы были солеными, как железо. А может, просто казалось. Теперь к сладости поцелуев всегда будет примешиваться соль и горечь? Вот что Лин должен сделать: просто признать проигрыш и уйти. И он уйдет. Просто не станет закатывать истерику... и дождется, пока закончится этот поцелуй — слишком уж он был хорош, — но потом... да, конечно. Ардашир смотрел на них, слегка склонив голову набок. Во взгляде было немного ревности, но он не отвернулся, как, между прочим, сделал бы любой воспитанный человек. Ему было интересно. — А меня? — спросил он весело, как только Нарсе оторвался от Лина. — Хорошо, ты тоже заслужил. Но, пожалуйста, подумай над своим поведением, — сказал Нарсе с непереведаваемой смесью строгости и лукавства, и поцеловал и Ардашира. Лин тоже решил не отводить глаз. Смысл отводить? Он и так уже видел это. Как и тогда, они выглядели... мило. Что это вообще за слово, Лин? В этой комнате точно распылили какой-то ванильно-сахарный дурман. Это было мерзко, тошнотворно, гнусно, предательски... Ладно, это было больно. И все. Но и мило тоже. Нежно. Ардашир был пониже, и наверное, из-за этого в Нарсе проявлялось что-то оберегающе-романтичное, он словно хотел заслонить Ардашира от всего мира. Этакая прекрасная дама и ее защитник. Тьфу на них. Нарсе искоса взглянул на Лина — похоже, проверял реакцию. Возможно, Лин выглядел лучше, чем сам думал, потому что Нарсе засиял. — Ты не думал... мм... попросить камнетворцев расширить эту постельную нишу? — спросил он Ардашира. Ардашир внимательно взглянул на Лина и спокойно ответил: — Посмотрим. О чем они? Постель, где Лин все это время полулежал, привалившись к изголовью, была более чем просторной для двух человек, какие бы акробатические номера они тут ни собирались выделывать. Если только они не планируют приглашать сюда гостей на какие-то игры полнолуния в миниатюре или... До него вдруг дошло. Неужели Нарсе хочет, чтобы они не просто делили его, а еще и… Бред! Лин уставился на Ардашира. Тот встретил его взгляд насмешливой улыбкой: губы покраснели от поцелуя, золотистые волосы слегка растрепались. Проклятье, мерзавец отнял у Лина все, что ему дорого, а он теперь думает о его улыбке. Да, конечно, Лин уже замечал, что у Ардашира смазливая мордашка. И фигура, услужливо подсказал мозг... ну, такая, как у человека, который постоянно машет мечом. Это ничего не значит. Все арья хорошо выглядят. Лин надеялся, ему удалось не покраснеть. Он быстро попытался направить поток своих мыслей в какое-то менее озадачивающее русло. — Все-таки это странно! Если, исправив что-то в разуме, я реально поменял что-то в окружающем мире, это значит, что мир — это мое сознание? Как-то, ну, шизофренично. Ардашир пожал плечами: — Кто знает. Может, мир — это сознание всех нас вместе? Киянуш тогда считал, а может, верит и сейчас, что в человеческом разуме — ключи к познанию вселенной. И я, на самом деле, с ним согласен... Нарсе, услышав про познание вселенной, снова посуровел, Ардашир попытался успокоить его: — ...Тем не менее, я понимаю, как скверно такие эксперименты могут закончиться. Конечно, когда я стал старше и меня выбрали военным правителем клана, я уже не стал так собой рисковать! Но если бы подобные вещи не грозили свести человека с ума, мир уже мог бы быть другим. — Мы еще поговорим об этом, — сказал Нарсе воинственно. Ардашир довольно легкомысленно хмыкнул. Как бы Нарсе ни был сердит, эта идея его, похоже, очень захватила. — Если мир — это сознание каждого из нас, — задумчиво протянул он, — тогда было бы еще больше смысла не враждовать, а пытаться понять, убрать границы, преодолеть это расщепление... Может, люди когда-нибудь смогут стать чем-то большим? Смогут стать чем захотят! Но только все вместе... В этом был весь он. После знакомства с Нарсе Лин обнаружил, что внутри него, оказывается, живет горячая колкая нежность, от которой все чаще слезы норовили выступить в самые неподходящие моменты, когда вовсе не происходило ничего такого уж трагичного и даже просто примечательного. Если Лин уйдет... как ему без этого жить? Нет, серьезно, а какие у него варианты? Уйдя, он хотя бы сохранит свою гордость... А, нет, ее растоптали уже тогда, когда он рыдал в плечо этого ублюдка, спасшего ему жизнь. Шах и мат, как они есть. А что на другой чаше весов? Просто принять то, что ему дают, и заткнуться. А давали ему много. Не просто человека, добрее и прекраснее которого Лин не встречал, а все, что он успел обрести в Арьяне — целую новую жизнь... Так что, все или ничего? Лин, как будто, неплохо умел считать... но тут выбор был неожиданно сложным. Он снова встретился взглядом с Ардаширом. Тот выглядел задумчивым, и Лин мог бы поклясться, что тот тоже размышляет не о мире без границ. Хотя, может, и о нем тоже. ...Нет легенд о счастливой любви втроем. Кто-то непременно должен погибнуть. Так устроено большинство историй. Мужчины кого-то убивают — женщин или друг друга, — или же умирают сами. Иногда появляются и другие; например, есть довольно известная, где один человек пытался рассказать остальным про милосердие, любовь и доброту. Но, на самом деле, не то чтобы она в корне отличалась от остальных: люди прибили его к кресту, так что в итоге это оказался очередной рассказ об убийстве. К тому же, учитывая, сколько невозможно кровавых казней, войн и завоевательных походов случилось во имя этой истории, посыл до аудитории не дошел. Может, с миром что-то всерьез не так, раз им правят именно такие сюжеты. Хотя в этом-то Лин никогда не сомневался. «Ваша комната, Лин, — это парадигма "убить или умереть"... А ведь в мире полно вещей, которые можно делать помимо этого...» Лин знал, он еще не раз будет обдумывать эти слова. И вряд ли Ардашир говорил конкретно об их ситуации. И вообще, Лин сейчас размышлял вовсе не про них троих! Просто подумалось, что если бы во всех этих историях про соперничество герои вместе падали в постель вместо того, чтобы драться, это было бы... как минимум забавно. Добавить немного любви, чтобы противостоять всей этой ненависти. Пожалуй, им стоило поговорить. Как уже выяснил Лин, адекватные люди способны к коммуникации даже в полной злодеев темнице и с зашитым ртом, теперь-то в этом и вовсе не должно быть ничего трудного... верно? У Лина всегда было сложно с авторитетами. Мало что бесило его больше, чем необходимость смотреть другому человеку в рот просто потому что тот старше, особенно когда эти старшие не знали элементарных вещей или просто были подлыми трусливыми ублюдками. Но правда была в том, что еще в детстве в мечтах ему иногда рисовался образ человека, которым он мог бы по-настоящему восхищаться, которого хотелось бы уважать, знать, что на него можно опереться, который учил бы Лина разным потрясающим вещам, сильного и умного... Попытавшись препарировать свои чувства максимально честно, Лин признал, что у этого образа есть черты, которые можно назвать... мм... эротическими. И вот он действительно встретил такого человека: оказывается, вправду можно хотеть учиться, хотеть подчиняться, слушать с открытым ртом не потому что «так надо», а потому что человек неизмеримо мудрее и больше тебя, и ты замираешь от его глубины и радостно стремишься к ней, как рыба в море... Может, это даже была какая-то отцовская фигура... если не считать того, что с его отцом она не имела ничего общего. А также эта отцовская фигура имела привычку перевоплощаться в маленьких девочек и беременных женщин. Ладно, Лин решил в это не вдаваться. В данный момент его отцовская фигура, она же князь Ардашир, сидела в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Ноги были в высоких сандалиях, синяя туника с вышитой золотом на груди птицей с расправленными широкими крыльями — явно женского кроя, русые кудри до плеч — распущены, не считая небольшого узелка на макушке. Ардашир пару мгновений задумчиво качал в воздухе костяной ладьей, а потом поставил ее в верхний правый угол шахматной доски. Лин взялся на фигурку слона, затем убрал руку с доски. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул. У него возникло ощущение, что он собирается сделать что-то не то. Но других идей не было, и он начал: — Если бы мы жили во время расцвета Эллады, люди могли бы думать, что мы пара. Ха-ха! — Вышло довольно деревянно. — Вы же знаете, в то время у каждого юноши был друг постарше, который помогал ему устроиться в обществе, сделать карьеру в политике или в армии под своим началом. Или становился его наставником в философии и науках, на охоте и в спорте... — Чтобы люди так думали, — сдержанно сказал Ардашир, — мне надо во время наших разговоров или игры в шахматы почаще садиться рядом и класть вам руку на колено или что-то вроде. Мог ли это быть намек? Ворон бы побрал эти его вечные двусмысленности! — Может, я был бы не против, если бы вы клали... — решился Лин. Ардашир нахмурился и несколько раз стукнул пальцем по доске. Взглянул на него неожиданно прямо. — Лин, вам нужен не я. Я не Велизарий. Это он должен был стать вашим учителем. В том, первоначальном варианте будущего, где вы стали бы настоящим Архонтом Бизанта — солдатом, ученым, главой Магистерия. В том числе я имею в виду и передачу сил от одного мага другому тем способом, на который вы намекаете, в лучших традициях столь любимой вами античности... А я абсолютно не представляю, что с вами делать, — признался он с неприятной откровенностью. Врёт он все, уныло подумал Лин, но к своему ужасу обнаружил, что неспособен выговорить это, будто рот снова стянули нитки. Не представляет он, что делать, как же! Зачем еще поддерживать тело в такой форме, если не для того чтобы впечатлять симпатичных помощников... Впрочем, это никак не меняло реальность: его послали. Он предложился, как последняя шлюха, а ему отказали в максимально ясной форме. На счастье, мозг и рот наконец отмерли: — Ух ты, приятно узнать, что в своем воображении вы уже спарили меня с мертвым сальноволосым уродом. — Он правда мог бы мыть голову немного чаще… но он бы дал вам все, к чему вы стремитесь: знания и силу. Он по-настоящему много знал о магии. — Сдалась мне ваша магия... Хватит ломать комедию! — крикнул Лин, вскочив на ноги. Костяные фигурки, черные и белые, в беспорядке рассыпались по доске. — Я прекрасно слышал, как вы с Нарсе обсуждаете, не расширить ли кровать... Да наверняка мерзавец именно так и планировал все устроить с самого начала — чтобы заполучить в свою постель не только Нарсе, но и его самого! В памяти отдался ядовитый голос Илифии: «Он самым бесстыдным и циничным образом подложил под тебя своего мальчика»... Ардашир, не поднимаясь с кресла, спокойно ответил: — Значит, слышали и то, что это идея Нарсе, а не моя. Лин, когда вам двадцать, любовь — что-то неуправляемое, вроде шторма. В моем возрасте любовь — это осознанный выбор, и... — Выбор, значит, — потворил Лин зло, не слушая. — Конечно. Красивых, умных, харизматичных людей хватает, есть даже особенные и незаменимые. Но насколько сильно сближаться и поворачивать ли в сторону постели — зависит от тебя. — Я правильно понял, послать к черту сверстниц и замутить с подростком было вашим выбором? И в какой же момент вы решили, что это хорошая идея? Сейчас Ардашир встанет и ударит его. Точно ударит. Вместо этого тот кивнул с неожиданно довольным видом. — Ага, злость! Вот это уже гораздо лучше фальшивого соблазнения, основанного даже не на собственном желании, а на предположении, что я почему-то должен этого хотеть. — Он откинулся на спинку кресла и переплел пальцы. — В какой момент я это решил? О, могу сказать точно. Это было несколько лет назад, Нарсе тогда было девятнадцать. Мы долго не виделись — был самый разгар войны. Меня привезли в Эраншахр с довольно серьезной раной, он меня лечил. И я наконец позволил себе заметить, что этот удивительный мальчик, которого я спас, стал выше меня — и таким невероятно красивым. Я спросил его, наполовину в шутку, появился ли у него кто-нибудь особенный. А он ответил, тоже в шутку, — «Только вы». Вряд ли он понимал, как это звучит. И вот тогда я подумал, что если мне не мерещится то, как он смотрит на меня, — и если к моменту, когда война закончится, он еще будет так смотреть, — то я перестану отказываться от того, что предлагает мне судьба.  Лин стиснул зубы. Ну что ж, сам виноват: он задал вопрос — и получил ответ, подробный, и, он не сомневался, правдивый. Он все это представил в красках. Особенно взгляд Нарсе, полный обожания. Ардашир все-таки ударил его... просто не физически. «Ты в грязных сапогах вперся в то, что давно уже было семьей...» Что Лин вообще тут делает? Он тут лишний, такой чертовски лишний, — всегда таким был... Ардашир тише добавил: — Впрочем, если бы мне и мерещилось — я бы все равно постарался быть рядом, ничего не требуя, так долго, как смогу, чтобы оберегать его... кем бы я для него ни был. Думаю, вы отлично меня понимаете. О, Лин понимал. Он помнил снежный склон, мех, в который вжимался лицом, тепло тела под курткой, в которую он вцепился, как утопающий, и собственную отчаянную мысль — пожалуйста, только будь со мной — как угодно, как друг, хотя друзей так не обнимают и не дышат им в шею, — не прогоняй меня… Его уже буквально трясло. И отнял у него это все человек, который прямо сейчас сидел напротив — и его следовало бы проклясть за это на веки веков...  — Вы, — сказал Лин яростно. — Вы... Я столько раз мечтал вас убить. Или чтобы вас прикончил кто-нибудь еще. Отдать вас в руки палачей. Думал, буду счастлив увидеть, как кто-нибудь разобьет в кровь вашу самоуверенную рожу. Чтобы вы, наконец, доигрались... Он мог убить Ардашира. И он ведь почти это сделал. Лин отлично помнил, как эти золотистые глаза чернели от боли: там, в трюме «Звезды моря», когда Ардашир висел перед ним в цепях, и Лин сжимал на его горле хватку Архонта, все сильнее и сильнее... Лин с самого начала знал, что если оборвутся последние паутинки, связывающие Ардашира с миром живых, он не выиграет — что бы ни говорили на этот счет истории, советовавшие перегрызть врагу горло и забрать свою красавицу, свою добычу. Если бы он сделал это, в его жизни не осталось бы ничего, ради чего стоило жить. Он знал, что пытка не принесет ему радости. Вот только — вот в чем беда — успокоения она тоже не принесла. Ему не пришлось притворяться в своей злобе. Этот человек был проклятым разлучником. Он продолжал быть им и сейчас. Но — он был еще и многим, многим другим... — Продолжайте, — сказал Ардашир. — Но когда я увидел вас там в трюме... Не с Нарсе, а в первый раз — с этими… ребрами. Вы всегда казались, я не знаю, выше боли. Но в тот момент... Ардашир с интересом склонил голову. — Да? — В тот момент я подумал, что если Нарсе увидит это, психанет и решит разрушить весь мир к чертям собачьим, я не стану его останавливать. Что я бы сам разобрал его по камешку, если бы мог. — Думаю, вы можете. Но не станете. Это и значит быть Архонтом Мира Сего. — И еще я подумал, что совсем не знаю, что буду делать, если вы умрете... Просто не знаю, — закончил Лин упавшим голосом. — Как будто ваша смерть стала бы самой ужасной вещью в мире. Ну, как и смерть Нарсе... но... по-другому. — Что еще? — Да, в принципе, все, — прозвучало устало. Казалось бы, раскрыть вот так душу настежь должно было быть очень унизительно, но почему-то Лин, наоборот, больше не чувствовал себя униженным, не как когда предлагал положить руку к себе на колено. Может, потому что Ардашир не насмехался, не смотрел на него холодно и свысока и не советовал взять себя в руки, а просто слушал, с вниманием и сочувствием в золотистых глазах. А потом он с самым невозмутимым видом сказал: — Если бы я прямо сейчас предложил вам отправиться в постель, что бы вы ответили? Это вопрос. Не предложение. — Чего?.. Он же шутит, да?.. Он буквально только что послал Лина — а теперь... Лин скользнул взглядом по его губам. У Ардашира были слишком красивые губы для человека с такой мягкой, лучезарно-ласковой манерой общения — то есть он весь был как-то противоестественно красив для своего пола и возраста, но губы вызывали особенное желание узнать, какие страсти скрываются под этим невозмутимым фасадом. ...Злость по-прежнему кипела в нем, и Лин знал, что она с ним надолго. Может, навсегда. Этот человек был проклятым предателем... но он же был предметом восхищения и примером для подражания — первым в жизни Лина, потому что у него, вообще-то, были весьма высокие стандарты. И это не считая того, что теперь он еще и взялся думать о его улыбке и фигуре. Все это сплавилось в какой-то жгучий, горчащий клубок, разъедающий его внутренности. — Н-не знаю, — сказал Лин. — Э... скорее нет. Но... Ардашир рассмеялся. Смех был необидным и удивительно заразительным. — Теперь-то видите, насколько поторопились? А, это был просто наглядный урок — а Лин-то на секунду подумал… Ардашир продолжал: — Да, Нарсе спит и видит, как мы втроем окажемся в одной постели. Ну а мне по душе отношения, которые нельзя сразу положить в понятную коробочку. В их незавершенности есть особая прелесть. Вы испытываете ко мне сложные и не то чтобы теплые чувства... но, по крайней мере, готовы играть и разговаривать. Давайте это и делать. Чем старше становишься, тем больше ценишь хорошего собеседника. Спасибо хоть «В двадцать лет хочется лишь трахаться по углам» не сказал. А, нет, это он сказал раньше. Еще один момент, когда можно послать эту сладкую парочку к воронам и уйти... Вместо этого Лин сел. — Тогда... Начнем новую партию? — с надеждой спросил он. — Почему бы не продолжить ту? Я помню расположение фигур. Лин, к сожалению, тоже его помнил. — Может, все-таки новую? — Не заставляйте меня думать, что попытались меня соблазнить только потому, что поняли, что зашли в тупик. — Абсолютно нет! — возмутился Лин. (Ну... не только). — Ладно, новую так новую, — смилостивился Ардашир. Какое-то время они играли молча. Потом Лин тихо сказал: — Теплые чувства... Они у меня есть. Вы мне нравитесь — в смысле, вы... вы хороший человек. Я много думал, и... Если бы вы хотели избавиться от меня, вы бы позволили мне упасть в пропасть. А если бы я был интересен вам только как оружие, вы бы не стали давать мне тот совет — про «умирать и убивать»: говорить, что я могу стать кем-то другим, — потому что оружие после этого из меня фиговое. Да и сейчас вы могли бы просто выставить меня вон, а вместо этого ласково расспрашиваете, что я чувствую, и выслушиваете мой бред. Короче, я знаю, что тоже вам нравлюсь! — Об этом я и так мог сказать с самого начала, — усмехнулся Ардашир. — Наши встречи доставляли мне большое удовольствие, и — хотя мои чувства к вам тоже не назовешь исключительно добрыми… — он сказал это буднично, но Лин вздрогнул от неожиданности, ему даже померещилась угроза, — я буду рад, если они продолжатся. Ардашир помедлил. Затем уголки его губ загнулись вверх с неожиданной теплотой: — ...А если бы вы дослушали то, что я начал говорить про любовь и выбор, то услышали бы, что вас есть за что полюбить. Могу сказать, что у вас есть моменты... — У меня есть моменты? — повторил Лин. — На самом деле очень много. — Хм, — сказал Лин польщенно. — Иногда надо просто подождать, и все прояснится. С Нарсе я с самого начала знал, что я никогда не встречу человека лучше и удивительнее — и хочется верить, что он что-то в этом духе всегда думал и обо мне, — но прошло много лет, прежде чем мы поняли, что вообще делать друг с другом. Подождать и посмотреть. Ладно. Дельный совет, работает практически беспроигрышно. Лин вздохнул. Атмосфера показалась ему достаточно доверительной, чтобы признаться: — Что меня бесит, — помимо множества других вещей, но это и так им обоим было понятно, — так это что вы во всем лучше меня. Не знаю, вам случалось чувствовать себя просто чьей-то более юной и глупой версией? Ну, к которой Нарсе было, типа, не так страшно подобраться, а как потренировался на мне — можно попытаться склеить и неповторимый оригинал... (А также ему хотелось отвлечь внимание Ардашира от маневров коня на доске). — Не то чтобы версией кого-то конкретного, но казаться себе недостаточно сильным, умным, решительным и вообще не таким во всех возможных отношениях — доводилось очень часто, — заверил Ардашир. — Недостаточно юным. Ах да, и то, что я никогда не стану высоким. Настоящая трагедия. Лин напрочь позабыл про коня. Мысль, что Ардашира тоже не слишком прельщает делить с кем-то человека, на которого у него были все возможные права, пока не появился Лин, отрезвляла. Мысль, что он так же, как Лин, грызет себя сравнениями и завидует Лину в каких-то вещах… ошарашивала. По крайней мере, мерзавцу тоже несладко. Ура? (Только не спрашивай про размеры члена, приказал он себе. Не спрашивай. Не спрашивай!!! Впрочем, он знал, что каким бы ни был ответ, он все равно не перестанет об этом думать). Слава богу, вслух всё-таки удалось сказать нечто более разумное: — Короче, я вот что надумал, — что мне надо постараться стать чем-то своим, не вашей копией, и тогда вы... как бы это сказать... будете не так меня бесить. Скорее... завораживать? Как выдавливание гигантского прыща или двухголовый кот. Уголки губ снова изогнулись: — О, я смотрю, это не просто соблазнение. Вы прямо в любви признаетесь. Лин ухмыльнулся: — Долго же вы соображали! Я уже даже спас вас от негодяев, чего вам еще? — Меня-то все устраивает — это вы меня отвергли, — усмехнулся Ардашир. — Нет, погодите — вы отказались первый! — возмутился Лин. — Похоже, мы оба упустили шанс. Его глаза смеялись. Лин тоже хмыкнул. Проклятье, во всем этом нет ничего забавного, враг продолжает втаптывать его в грязь. Почему тогда Лин улыбается? Ведь не может же быть, что они флиртуют? — Но давайте закончим завтра. Мне уже пора уходить, — Ардашир поднялся на ноги, зашелестев своей женской туникой. — У вас опять какие-то шпионские дела? — спросил Лин. Вуали, скрывающей лицо, на Ардашире, однако, не было. — Нет. Я иду на свидание, — сообщил Ардашир слегка чопорно. Свидание с кем — можно было не уточнять. Впрочем, хвастовства или вызова во взгляде не было. — Свидание, серьезно? Но... зачем вообще на них ходят? Вы же и так... это... вместе! — Ну, есть мнение, что на них можно порадоваться новому интересному месту, удивить им своего спутника и найти новые темы для беседы. Чего только люди не выдумают! — Вот оно что — чтобы вас уломать, нужно было звать вас на прогулку под луной и цветущими вишнями, а потом носить на руках и петь серенады… — Кто знает, — Ардашир со значением округлил глаза. Лин раскрыл было рот, но Ардашир тут же воскликнул с каким-то детским торжеством: — Нет, всё, всё, поздно! «Мы были подростками с пытливым умом». Почему-то полезли в голову мысли, каким мог быть князь Ардашир в ранней юности. Впрочем, нет, наверняка ему уже тогда пришлось носить сияющие доспехи Избранного — а Лин не отказался бы взглянуть на Ардашира без них. Тьфу, да не в том смысле! Ему просто нравились моменты, когда из-под образа князя арья выглядывал, как тесто, не умещающееся в кастрюле, этот другой Ардашир: обычный человек, которым он мог быть в каком-то ином мире — эксцентричный… да что там, на всю голову больной придурок с совершенно идиотским чувством юмора. Был он в детстве популярен или одинок? Чем увлекался? Может, Лину никогда не было так уж интересно, герой Ардашир или коварный змей. Ему хотелось узнать, с кем он дружил — тогда и сейчас, — какие книги любил, над какими шутками смеялся... Еще один ингредиент в кипевший у Лина внутри котел. Понадобятся годы, чтобы эта гремучая смесь из ненависти и восхищения выварилась во что-то понятное. Ну, если Лин все-таки не уйдет. Хотя, конечно, надо именно так и поступить… Но вот что обнадеживало: глядя вслед фигуре в синей тунике, Лин думал, что они достаточно похожи, раз полюбили одного и того же человека. И еще — они оба хотят, чтобы Нарсе был счастлив. С этим можно работать. Как ни странно, разговор, насквозь неловкий, принес облегчение. Чего он не принес — так это ответа на вопрос, что же делать с этим клубком чувств. Разговаривать и играть, как раньше, да, это было неплохо... Просто хотелось какой-то ясности. Он пока не дорос до того, чтобы наслаждаться подвешенными ситуациями и отношениями, которые нельзя положить в понятную коробочку. Лин начал неправильно. Ардашир оказался прав: падать с ним в постель Лин явно не был готов. Но что, если... действительно стоило позвать его на свидание? В голову Лина закралось страшное подозрение, что Ардаширу и правда по душе прогулки под луной и цветущими вишнями и когда его носят на руках. Это казалось таким сопливым и бессмысленным. Но именно это люди делают, если не уверены, что конкретно чувствуют, не так ли? Проводят время вместе и узнают друг друга получше. Вместо этого Лин, гений такой, спросил, зачем вообще нужны свидания, если можно просто валить и трахать. Ну, черт, а куда бы он мог пригласить человека, который и так видел полмира — а сам Лин даже родного города не покидал никогда? При этой мысли он почувствовал себя вконец жалким. Чем дальше, тем яснее Лин понимал, что действительно мог бы полюбить их обоих. Как ни удивительно, его уже не так беспокоило, что он третий лишний. Нет позора в том, чтобы разделить с кем-то того, кто настолько больше, мудрее, добрее, чище тебя. Делить их обоих... с ними обоими. Возможно, он стал арья в достаточной степени, чтобы принять эту мысль. Лин был благодарен за саму причастность. Возможно, когда-нибудь получится даже избавиться от чувства, что он хуже кого-то конкретного. Зато появилось очень непривычное для него и тоже довольно обидное ощущение, что он в целом как-то... недотягивает. Что ему неплохо бы... подрасти. Вот именно это слово. Чтобы стать более достойным их обоих — в том числе. Чтобы было что им предложить, было чем их заинтересовать. Лин ведь тупо ничего не видел в жизни кроме рыбацкого квартала, борделя, подвалов Красного императора да особняка Архонта, в котором его держали как в золотой клетке. Но вообще суть была не в том, чтобы догнать кого-то другого, скорее уж — самого себя догнать. Оказалось, Лину есть куда расти. Как будто он всю жизнь сидел внутри какой-то скорлупы — и потом ее вдруг разбили. А стиснутое тело и искривленные кости уже приняли ее форму и не знают, как и куда распрямиться, и даже нет уверенности, что они не изуродованы непоправимо — есть лишь смутное ощущение, что они должны быть какими-то другими... Кто он? Он не забыл, как с его уст случайно сорвалось: «Да сдалась мне эта магия!» Нет, магия очень его увлекала, он не планировал бросать ее совсем, но в мире ведь существуют и другие вещи. И много. В том числе те, о которых он даже слыхом не слыхивал, а не то что не пробовал. Все, чем Лин когда-либо интересовался, было навязано ему извне. Если подумать, магией он заинтересовался благодаря Илифии, а затем — Ардаширу. Политикой — ради выживания. Нет, политикой стоило заниматься — как и наукой, если хочешь поменять мир всерьёз и спасти много жизней. Но Лин пока что вовсе не был уверен в своих силах ступить на путь политики и остаться чистым как Ардашир. Скорее, он догадывался, что легко может поддаться искушениям власти и стать вторым Велизарием. Любовь Лина к цифрам тоже была скорее вынужденная — ну, то есть Лину нравилось считать себя умным, но лучше бы это было что-то поувлекательнее, чем сводить приход с расходом. Ну а талант Архонта убивать — не то чтобы это вообще было что-то такое особенное. А главное, во всем, чем он пытался заниматься — быть политиком, сыщиком, ученым, проповедником — он, прямо скажем, облажался по полной. Так, может, он просто еще не встретил дела, которое станет его предназначением? Потому что ему казалось, оно у него есть — предназначение... И поскольку не хотелось думать, что его предназначение — убивать людей, логично было предположить, что оно в чем-то другом. По крайней мере он надеялся на это. А с вопросами убийства он худо-бедно разобрался. Может, другие люди отыщут другие ответы, но он свои нашел. Словом, как-то попроще было жить, считая, что титул Архонта — приговор. Когда оказалось, что Лин может стать всем, чем захочет — это... черт, это ошеломляло. Правда, он сильно проникся мечтой Ардашира спасать детей на испытаниях взросления. Лина очаровывали их беседы — не потому что он узнавал что-то новое (хотя иногда и это тоже), а из-за завораживающего ощущения, что какой-то лучший мир совсем близко, нужно только протянуть руку и схватить его. Что вместе они точно поймут, каким этот мир должен быть, и что делать, чтобы это получить... Тот разговор особенно запал Лину в душу. Но с идеей вмешиваться в испытания ничего не вышло. Когда Ардашир там, на Крите, говорил — так буднично, — что ему не позволят остаться у власти, Лин не воспринял это всерьез. Но он — как всегда! — оказался прав. Многие арья, особенно в Эраншахре, обожали его, но тех, кто буквально ждал подобной ошибки, было еще больше. И как только Ардашир потерял титул верховного князя, правители кланов злорадно отвергли и его идею насчет помощи Лина при испытаниях — с поразительным единодушием. Геларе удалось сохранить власть; ее идеи касались мирной жизни, а не войны, так что ожидаемо нравились людям больше, а может, и она сама тоже. Но на решение проблемы испытаний не смогла повлиять даже она. Древний обычай оказался сильнее. — Не беда. Со мной или без меня, испытаниям осталось жить всего несколько лет, — сказал на это Ардашир спокойно. — Арьяна станет совсем другой, и таким вещам не останется в ней места. Однако Лин без всякого чтения мыслей видел, как тот сокрушен. Лин запоздало осознал, насколько же дорого обошелся Ардаширу этот «шах». И все же отмена испытаний взросления была мечтой Ардашира, а не Лина... Ему нужно было стать кем-то новым. Кем-то взрослее, мудрее, добрее, храбрее... Может быть, когда-нибудь ему это удастся, и тогда он почувствует, что наконец заслуживает двух лучших в мире людей, которых он, на свою беду, встретил, и будет счастлив. А может, все будет совсем иначе, и домом ему станет какое-то другое место. И другие люди. «По первости кажется, что дичь водится только в одном лесу»... Да?.. В мире ведь тысячи дорог. Надо было собрать яйца в кулак и... попрощаться. С ними обоими. Но дни бежали — а Лин все никак не мог сказать те самые слова... Зима пролетела в один миг; Нарсе закончил вышивку на обоих шарфах к началу февраля, как и обещал, и подарил их Лину и Ардаширу. Лину исполнилось двадцать два года. Интересно, насколько нормально в двадцать два задаться вопросом, кем хочешь стать, когда вырастешь. Дел было невпроворот. Впечатлившись спасением Юстина с помощью заморозки, Геларе пыталась создать организацию лекарей, которые могли бы мгновенно прийти на помощь попавшим в беду арья в любом поселении любого из кланов, и хотя фундамент для этого уже имелся (Ардашир сказал, во время войны иногда делали похожие вещи), и все сходились на том, что дело очень нужное, некоторые кланы затягивали обсуждение, видя в этом очередное средство для рода Совы утвердить свою власть. В чем была доля правды, хотя Геларе скорее старалась укрепить связи между всеми кланами арья, чем возвысить именно клан Совы; она предполагала, что следующие правители могут происходить из другого рода, но сходилась с Ардаширом в том, что Арьяна должна остаться централизованной страной. Нарсе участвовал в этих обсуждениях и заодно делился с другими лекарями тем, что узнал в Бизанте про устройство больниц. Но, насколько Лин видел, ему претила всякая работа по организации и управлению, он по-прежнему мечтал просто лечить людей, да еще иногда заговаривал о том, чтобы учиться целительству более серьезно. У князя Ардашира — который больше не был князем, но многие все равно продолжали так называть его по привычке и в знак уважения, — с окончанием войны и с тем, как он закончил поиски магической завесы и Сорайя сменила его на этой должности, казалось бы, должно было стать куда больше свободного времени, но не стало. Он много путешествовал, и, похоже, не ради удовольствия, и продолжал одержимо заниматься магией. Лину было интересно, чем конкретно он сейчас увлечен, но сам Лин теперь почти все время пропадал в Бизанте. Он разбирался с мрачным наследством, доставшимся ему от Илифии: ее борделями и другими предприятиями. Не все из них были связаны с преступным миром (например, у Илифии имелся приличный завод пурпура в Тире), — но многие, а некоторые из этих предприятий были переплетены с остатками организации бунтовщиков. Что-то из этого надо было продать, что-то оставить, очистить от всего противозаконного сора, найти новых управляющих, разобраться, кто в чем виноват и насколько, некоторых участников отправить за решетку, другим позволить дальше жить своей жизнью. Лин спросил себя, может, его призвание — предпринимательство и деньги? Нет, вряд ли: в принципе, у Лина никогда не было с этим трудностей, но такие дела и не увлекали, даже если бы не удручающий флёр преступности. И все же кроме Лина заняться этим было некому. Потому что если уж выбрал быть не богом, а человеком, другого пути нет: постоянно работать, даже если это иногда значит делать скучные и тяжелые вещи, или на первый взгляд мелкие и незначащие, с которыми нет никакой охоты возиться. Учиться новому, постоянно стараться стать лучше. Понимая свою маленькую роль в мире — постепенно увеличивать ее и свою возможность влиять на этот мир. Оставаясь при этом неравнодушным и добрым человеком. Да, это сложно — принимать жизнь вот такой. Но никакого другого шанса повлиять на происходящее у нас нет. *** Весь Бизант полнился слухами об императрице, погибшей и воскресшей, словно Иса. Покушение, похоже, укрепило ее власть успешнее, чем не получившийся наследник. И хотя Лин знал, что на самом деле Валерия не умирала, но что-то все-таки случилось с ней там, в том странном уголке города, называемом Хребтовкой, что-то изменилось... Вообще, во дворце Лин оказался наполовину случайно. Во-первых, нужно было разведать, чего на данный момент ожидает Совет и народ Бизанта от своего Архонта. Похоже, Совет уверился, что толку от него как от козла молока, и Лина это абсолютно устраивало. Авторитет церкви после ареста Ксенофонта подупал, и авторитет Архонта вместе с ним, а после того как Лин отказался вмешаться в подавление бунта перевертышей — и подавно. Однако его портретами (не иконами!) продолжали торговать на каждом углу, и Лин подозревал, пока их продажа нехило пополняет государственную казну, Архонта не предадут анафеме, не объявят врагом народа или что-то в этом роде. Шаткая, подвешенная ситуация, с которой рано или поздно тоже придется что-то сделать. Однако пока что его в Бизанте не держал никто и ничего, и в Арьяне тоже все было спокойно. Лин был свободен. Он мог отправиться... куда-нибудь. Сказать наконец те самые слова прощания... А во-вторых, Лин хотел встретить и забрать из дворца Нарсе, а после этого отвезти его на своей птице в новое интересное место, удивить им своего спутника и найти новые темы для беседы (он всё-таки открыл для себя свидания). Размышления о будущем прощании и свидание находились в некотором противоречии, но Лин пока постарался выкинуть это из головы. Нарсе он нашел в компании Валерии и Патрокла. Те спорили. Речь, конечно же, шла о плененных при подавлении бунта перевертышах. — Это та ситуация, когда демонстрация силы оправдана, — говорил Патрокл. — Попытки добиться мира любой ценой — умиротворить агрессора — только приведут к куда более серьезным жертвам. Валерия спорила: — Какой еще агрессор, ты с ума сошел?! Еретики Бизанта и так запуганы донельзя, а многие из соратников Илифии — просто запутавшиеся юнцы, они сами — жертвы! И мы собираемся казнить их за их убеждения?! — Казнить мы их собираемся не за убеждения, а за то, что они взялись за оружие. — Жестокость скажет им лишь о страхе! Тому, кто чувствует себя в безопасности, не нужно показывать зубы и клыки. Настоящая сила в том, чтобы остановить круг мести. — За зло — плати добром? — спрашивал Патрокл насмешливо. — Нет! Но справедливость включает в себя и милосердие, ведь так? Я буду судить их. По настоящей справедливости. — Каждого из бунтовщиков? — Да, — ответила Валерия твердо. — Именно! Я буду говорить и пытаться понять каждого. В конце концов, их не так уж много... Потому что это не какие-то абстрактные «бунтовщики». В том и суть, что все они разные! Есть те, кто просто хочет быть другими, но никому не навязывать свои взгляды, а есть те, кто говорит «Будь как мы, или мы тебя убьем». Есть озверевшие или равнодушные, в которых уже не осталось ничего человеческого, которым бесполезно протягивать руку. Есть просто несчастные люди, почти обезумевшие от горя, от желания отомстить — и можно хотя бы узнать их причины. А есть и те, кто готов к диалогу! Так почему бы не вступить в диалог?! Попытки грести всех под одну гребенку, неважно, казнить или миловать — это просто синоним лени, глупости, нежелания разбираться, кто прав!.. Наше общество устроено в корне неверно. И знаешь почему, Патрокл? — Потому что в нем можно быть или добрым и беспомощным, или сильным и злым? — предположил тот. — Нет! То есть да, и это тоже. Тоже никуда не ведет. Добрые, чувствующие, но бездеятельные люди не меняют этот мир. Активные, но сосредоточенные только на своей выгоде, а чаще на мести или злобе — меняют его мы сами видим куда. Что-то начнет улучшаться только тогда, когда хорошие люди будут готовы брать ответственность и власть. Но сейчас я имела в виду не это. Наша главная беда — что всем все равно. Почти любую проблему можно решить с помощью ума, дипломатии, изобретательности, достаточных навыков, ресурсов и решимости. Но каждый думает: «Мое дело сторона. Пусть разберется, выяснит правду, найдет решение, выскажется кто-нибудь другой». Всегда кто-нибудь другой!!! Но пока я занимаю этот трон — я хотя бы попытаюсь разобраться и что-то поменять, потому что от остальных этого, видно, не дождешься! Патрокл вздохнул: — Слова, слова. В сенате Рома тебя ждал бы триумф. А что-то кроме слов и горячности молодости у тебя есть? Вот что конкретно ты предлагаешь поменять? Людей с магией нельзя оставлять без надзора. Они опасны. В том числе для самих себя. — Боюсь, это правда, — вставил Нарсе. — Арья долго и трудно учатся владеть собой. Мы полностью овладеваем магией только в подростковом возрасте, и... не всем это удается. — Я знаю! — воскликнула Валерия. — Кому, как не мне, знать, что магия — это опасно и трудно?! Я много думала об этом. Перевертышами Бизанта должен заниматься Магистерий. Я хочу создать организацию, где служители Магистерия и приглашенные маги из других стран обучали бы наших перевертышей и помогали справиться с их силой. А затем они служили бы обществу. Можно было бы время от времени, как бы сказать, сдавать воспитанников этой организации в аренду имеющим возможность заплатить. Так бы они окупали свое содержание. Нарсе поморщился: — Это звучит... — ...Очень практично, — удивился Патрокл. — Я не имела в виду рабство или бордель, — быстро уточнила Валерия. — Скорее что-то вроде невероятно элитной школы, куда любой родитель будет рад отдать своего ребенка. И, конечно, воспитанники должны быть вправе отказаться от любых поручений, которые им не понравятся. Я бы хотела, чтобы сила перевертышей что-то создавала и делала мир лучше, а не служила для удовлетворения чужой похоти или убийств. — Тут очень много «но», и главное из них — это церковь, — заметил Патрокл. — И, разумеется, это не избавит общество от конфликтов и взаимной ненависти. Может, у тебя и получится через пару десятков лет превратить перевертышей из изгоев в элиту общества, но между ними и обычными людьми все так же не будет равенства. — Равенства и так не будет, — возразила Валерия, — даже между обычными людьми. В чересчур навязчивом виде эта идея превращается в прокрустово ложе: приходится отрубать пятки, если они чересчур торчат, или пытаться растянуть, если они короткие. Но вместо равенства может быть уважение, забота, понимание возможностей и потребностей... Да, это сложно, потому что требует индивидуального подхода. Как и справедливый суд над бунтарями, — намекнула она. — Как и практически все хорошие вещи в мире. Все они долгие и сложные. Послушай, Патрокл, я знаю, я не та правительница, с которой ты бы, наверное, хотел иметь дело... Но пока я на троне, на некоторых вещах я буду настаивать. Ты будешь помогать мне? Все, что я знаю о политике, я узнала от тебя. Я доверяю твоим решениям. Думай, как все это лучше устроить, как извлечь выгоду. Но казнить без суда я никого не позволю. Патрокл с сомнением покачал головой. Было очевидно: впереди много работы. Год за годом тихой и упорной войны — которая ведется не на поле боя, а на политических совещаниях и ораторских трибунах, войны с недалёкостью, закостенелостью, эгоизмом, единственной из войн, которую стоит вести. — Я так и не понял, что ты-то тут делал? — спросил Лин, когда Нарсе наконец вышел. Тот ответил: — Я все еще иногда осматриваю Валерию как врач, пока ее тело полностью не восстановится. И еще... ну, она надеялась, что моя поддержка поможет ей настоять на своем. Но Ардашир сказал, что хоть я и хорошо действовал, когда Валерия пропала, но теперь мне лучше не встревать в дела другой страны, быть — как это называют? — ах да, частным лицом. Так что я ничем ей особо не помог. — Да она и сама неплохо справляется, — заметил Лин. — По-моему, Патрокл полностью у нее под башмаком и спорит только для приличия. — Да! — просиял Нарсе. — Она молодец! Она все еще сомневается в себе, но она так изменилась с тех пор, как я впервые ее встретил... Это точно. Лин увидел уже совсем не ту перепуганную, эгоистичную девушку, что когда-то призналась ему, что хочет заключить мир с арья лишь потому, что на войну нет денег, и из страха бунта... Может, Валерия еще не стала той великой правительницей, которую видел в будущем князь Ардашир, у нее пока было не очень много силы, но она уже строила мост между перевертышами и обычными людьми, уже сама стала мостом. Для этого не так много нужно: устойчиво стоять в своей простой позиции и не проседать. — Может, она вспомнила те события прошедших лет, что убрала из ее памяти Илифия? — предположил Лин. — Нет... Хотя я в глубине души надеялся на это. Но ведь и я тоже не вспомнил ничего из того, что было стерто. Зато... — У Нарсе стал очень таинственный вид. — Зато теперь она знает, что у нее за фарн. Но я тебе не скажу! Это секрет! Она немного смущается и считает, это могло бы быть что-то более сильное и более полезное. А еще я наконец услышал ее голос. — Ты про мысли? — Да! До этого я ни разу не слышал, чтобы перевертыши Великого города общались мыслями! Я почти уверился, что их магия — какая-то неправильная, искаженная... Ведь как можно творить такие страшные вещи, если слышишь боль других живых существ? Но Валерия... В общем, мы теперь говорим и в майнью. Это всегда так удивительно и радостно — впервые открыть для себя внутренний голос другого человека! Они все такие разные, но все такие прекрасные. — Жаль, ты никогда не услышишь мой, — сказал Лин слегка ревниво (что было очень глупо: мало ему их странного треугольника — не хватало еще подозревать Нарсе в чувствах к какой-то девице). Нарсе погладил его по руке: — Ничего. Я и так хорошо представляю себе, какой он. — И все-таки, в последнее время она резко стала как-то взрослее, — продолжал размышлять Лин. Нарсе засмеялся: — Ах да, если ты пропустил... у нее родилась дочь. Может, дело в этом! *** Девочка была совсем крошечная. — Она такая, — сказал Лин, склоняясь над колыбелью маленькой Юстины, — такая... — Чудесная? — помог Нарсе. — Неподвижная. Разве младенцы не круглосуточно вопят? И почему она не ползает? — Она не может даже сидеть, Лин. Лин отдернул руку, будто обжегся. — У нее что-то сломано? Это потому что она родилась раньше положенного срока? — С ней все хорошо! — засмеялся Нарсе. — Она просто очень маленькая. — Не трогай ее, пожалуйста, — строго сказала Валерия Лину. — Я просто думал, ну типа, поучить ее читать... Когда Лин нагибался над малышкой, цепочка с темной бутылочкой выскользнула из-под его одежды и закачалась в воздухе. Нарсе проследил за ней взглядом. — Ах... Лин, люди не учатся читать сразу после рождения. Если ты планируешь когда-нибудь найти для этой души новое тело, — сказал он, — хорошо бы тебе сначала узнать о младенцах немного больше. Лин вспыхнул, торопливо засунул склянку с душой Илифии обратно под рубашку. — Понятия не имею, о чем ты. Я терпеть не могу детей, эти бесячие краснолицые комки идиотизма. — Впрочем, через пару мгновений он радостно воскликнул: — Нет, ну это ж круто! У моего лучшего друга родилась дочь! Это как я стал дядей или вроде того. — Дочь родилась у меня, — уточнила Валерия, — а тебя явно нельзя подпускать к детям даже на расстояние выстрела. — Кто бы говорил! Ты же ее отдаешь! — возмутился Лин. Валерия метнула на него взгляд, полный ненависти. — Никого я не отдаю! Мы... в процессе обсуждения! — Да чего тут обсуждать? — Девочка все-таки захныкала, и Юстин ловко забрал ее из кроватки. — Мы оба сходимся на том, что дворец — плохое место для ребенка, а раз это все равно не наследник, которого так ждал народ, Юстине лучше жить у меня. Валерия закусила губу. Она панически боялась за судьбу дочки — и, насколько Лин успел узнать придворные нравы Бизанта, не без оснований. Множество правителей до нее прятали детей сразу после рождения в какой-нибудь далекой провинции, чтобы враги даже не знали об их существовании... А сейчас была возможность вверить дитя не безымянным кормилицам, нянькам и воспитателям, а настоящему отцу. Но Валерия все равно колебалась. Ничего не ответив, она сердито забрала у Юстина малышку и вышла из комнаты. — Кстати, разве это не должен был быть мальчик? — спросил Нарсе. Возможно, он тактично пытался разрядить напряженную атмосферу. Лин наморщил лоб. — Ардашир не говорил про ребенка ничего конкретного, а слово «наследник» вроде как идет по умолчанию. Может, речь шла о дочке. Или вы с ней потом заделаете и пацана, — сказал он Юстину. Нарсе успел рассказать ему, что дочка Валерии родилась в Хребтовке — а ведь это Лин показал ее Ардаширу. Как странно все же иногда сплетается судьба; лишь по прошествии времени можно понять смысл событий прошлого, которые до того казались случайными, и видишь, что все случилось именно так, как должно было. Может, и Лин тоже уже давно на пути к своему предназначению? Нет, тогда он, наверное, хотя бы догадывался, в чем оно... Словом, маленькая Юстина появилась на свет в довольно особенном месте, среди очень странных людей (или вовсе даже и не людей?), так что Лину вполне верилось, что ей суждено невероятное будущее. Впрочем, невероятное — значит трудное; лучше бы оно было просто счастливым. Одно можно было сказать точно: если девочка всё-таки не окажется запертой во дворце, ее ждет очень необычная и увлекательная жизнь. — Я в целом все это не очень-то понял, — признался Юстин, — пророчество не сработало? Ну, я ведь жив... — Почему же, — Лин таинственно переплел пальцы под подбородком, — оно сбылось. Как и обещала Сплетательница Нитей, ты пережил много боли и смерть — но никто ведь не сказал, что умерший не может воскреснуть. Юстин открыл рот и снова закрыл. Но тут же встрепенулся, возражая: — Но Валерию спас не я. — О, это князь Ардашир объяснил мне, — оживился Нарсе. — Сплетательница Нитей сказала, что ты спасешь Валерию, но она не сказала именно «спасешь ей жизнь», так что эти слова могли означать и что-то вроде спасения души: ты ведь действительно спас ее — и продолжаешь спасать. Он сказал, в пророчествах всегда есть лазейки, так что он решил попробовать обмануть судьбу, примерно как хотел Лин, но иначе. — Это... это жульничество, — сказал Юстин. — Точно, — обрадовался Лин, — я всегда говорил, что он жулик. Юстин какое-то время молчал, потом потер лоб. — Живым быть круто, но я к этому как-то не готовился. Вообще не представляю, что теперь делать с этой внезапно свалившейся на меня жизнью. — О, тут Лин превосходно его понимал... Юстин яростно добавил: — Особенно с Валерией! Ворон побери, я хочу с ней настоящих отношений! Ладно, я готов смириться с тем, что она все время занята делами, но я постоянно боюсь, что она снова испугается, что связь с ней мне навредит, и просто исчезнет на месяцы или годы! И как убедить ее, что из меня выйдет хороший отец? Я всегда хотел иметь детей. Много детей. Чтобы в доме было шумно и весело, чтобы по саду бегало много маленьких копий меня и Валерии, чтобы у них была ее красота и ум... У меня нет никаких особых устремлений в жизни, кроме плана с виноградниками и рестораном, по крайней мере пока, так что я с радостью посвящал бы детям все свое время! — Юстин, — Нарсе обнял его, — дай ей время... Она явно любит тебя не меньше, чем ты — ее. Наверняка она сейчас пытается придумать, как надежнее оградить тебя и дочку от интриг, чтобы хотя бы вы могли жить обычной счастливой жизнью. Любой, кто тебя видел хоть раз, не сомневается, что ты станешь лучшим в мире отцом. — Что не так уж сложно, — вырвалось у Лина, — надо лишь иногда бывать трезвым и бить ребенка не каждый день, а например, только по четвергам... Нарсе взглянул на него с неподдельным ужасом: — Ты что! У арья отцы обычно очень заботятся о малышах, больше матерей, именно на отцов в основном ложатся родительские хлопоты в первые годы — ты же видел Киянуша и Каве... Так что Юстин сейчас просто поступает как порядочный отец. Иначе было бы совсем несправедливо: матери и так отдают столько здоровья и сил, чтобы привести детей в мир — зачем тогда вообще были бы нужны мужчины? Ух ты, так Ардашир не придуривался, когда жаловался на отсутствие отца. Лин-то тогда подумал: тоже мне драма, нету — и слава богу! Он сконфуженно и мрачно молчал, снова вспоминая то, что сказала ему Илифия: мужчины лишь убивают или умирают. Конечно же это было враньем, он уже встретил столько удивительных людей, которые делали нечто совершенно иное... Особенно того, кто сейчас тихо гладил его по руке, утешая, — и его чистые, как ручей, глаза, как обычно, смотрели так, как будто он видит Лина насквозь, все понимает, все прощает, верит в него. Когда-нибудь я скажу, подумал Лин, как ты заставляешь меня вспоминать самого себя, правильного себя, каким я должен быть. Как делаешь меня новым. Как заставляешь поверить, что я не пропащий. Когда-нибудь... И в тот же день скажу «прощай», потому что рано или поздно это надо сказать... Юстин, вздохнув, направился во дворик своей виллы, где Валерия сидела на скамье и с очень суровым видом кормила ребенка грудью. Юстин сел на скамейку рядом с ней; какое-то время они спорили, Лин не слышал, о чем они говорят. Потом Валерия отдала ему малышку. Юстин обнял Валерию за плечи своей искусственной рукой, второй укачивая ребенка. — Все-таки, прежде чем забрасывать магию насовсем, надо что-то придумать с этой сраной рукой, — пробормотал Лин, глядя на Юстина. — Я пока нашел только способ приделать вместо отсутствующей руки птичье крыло, но это будет просто дичь... Нарсе содрогнулся. Может, вспомнил кота с человеческими ушами из лаборатории Лина. — Пожалуйста, подумай еще, — шепотом взмолился он. — Слуги на этой вилле, конечно, уже ничему не удивятся, но они же замучаются перешивать под это крыло всю одежду! Они смотрели, как Валерия и Юстин сидят рядом: она положила голову ему на плечо. Хоть в холодных краях арья весна пока не торопилась вступить в свои права, но в Бизанте она уже чувствовалась везде — и в ветреном небе в беспорядочных облачках, напоминающих вывешенное на просушку белье, и в пробивающихся из-под прелых прошлогодних листьев фиалках; деревья в саду виллы пока что стояли голые и бедные, зато пела малиновка: как будто, хоть и знала, что будет трудно, а все-таки говорила о счастье.