Почему это так странно...

Наш разговор вовсе не был по душам, скорее никчемнее дохлой вороны, у которой глаз к асфальту прилип. А, точно, я забыл представить его… но к чему говорить о пустой пустоте, когда я могу вылететь из летящих мыслей и посмотреть на себя со стороны, как я великолепно общаюсь с таким неугомонным проста́ком. Ничего не выдавливает из горла: ни крови, ни длинного языка, ни одной черты или черта за спиной. Просто нпсишка существует, чтоб глаза мутить мои. Я ушёл вроде бы на хорошей ноте… или на плохой. Да плевать, главное — я освободился и хочу отмыть себя от банальности. Хочу быть не таким как все и быть всем, чем интересуются. О нет. Походу, на сегодня нота хочет растянуться — я встретил своего знакомого, которому обязан. Человеку ходячей симпатии. Слова хоть и не подобраны на языке, но шармом необычным так и веет. Я похлопал его по плечу, поздоровался, а он что-то совсем кислый, не мысленный. Ни улыбки, ни ярких глаз, ни капли счастья. — Привет, Микель, не думал, что встречу такого гондончика, как ты. — Да, привет тебе, Дюк. Думал, ты сторчался после того раза, как тебя бросили уже в одиннадцатый раз. — Ой, мне не так необходимы комплименты от джентльмена. — Падший ты придурок, укурок, вместо мозгов бандура. — Ты такой крутой, лезешь с лестьями с круглой мандой. — Скорее с квадратной пиздой. Вот ты был бы моей тёлкой, я бы был радостнее. — Слушай, что ты вообще несёшь? — Знаешь… когда узнаёшь, что зеркало лицо красивее делает лишь отсутствием зеркала, сложно найти себе девушку даже не мечты. — Конкретнее и как можно уже. — Я нашёл себе девушку спустя недельку поисков. И она о себе многое не договаривала, будто хотела наебать по полной. Она была лесбиянкой, шлюхой, стриптизёршей и убийцей. Рассказывала об этом спустя дни, недели и месяцы. За семь отвратительных месяцев я узнал всё это дерьмо. Ты представляешь мою реакцию? Я, грубо говоря, куколд. Зачем я пошёл с этой ваджайна-киллершей в ЗАГС? Ожидал приятные времена, а что в итоге? Я отдал ей свою девственность, свою улыбку, а мне в подарок — порченный комплект больной девы. И я, по факту, не могу бросить её. Мы уже вместе, всё это не в моей власти. Я теперь раб проститутки. Всю молодость долбилась, убивалась и грешила, пока я её ожидал как ебучий принц крест на пенисе. Выслушивая всё это, Дюк таки понял: проще жить самому и тащить за собой глубочайшую женскую персону. И спросил у Микаэля, почему бы просто не сбежать, не рассказать полиции. Дюк спросил: — Какого чёрта ты не сбежал от неё? Почему не рассказал полиции? Почему не обратился к друзьям? Какого хера ты трёшься с этой шлюхой? Микаэль сказал: — К сожалению, как бы то ни было, я боюсь её. Боюсь её действий. Боюсь, что она сделает мне больное что-то. Может, проткнёт, выкинет в кислоту моё бездыханное тело. Либо же… я её слишком сильно люблю. Даже несмотря на её похоть, долбаную похоть. Я желаю ей смерти, но также люблю. Дюк понимает: если даже он настроит на смерть каблучную расчленительницу, человек, которого он знает хоть с прошлой жизни, видя его любовь к убийце, всё равно пошёл бы за ней даже после её смерти. Даже если бы Дюк хоть слово вякнул — возможно, уже это могла услышать та самая злоебучая киллерша. Но если Микаэль остаётся с ней — значит, Микаэль любит. А кому не насрать? Ведь хороший знакомый, не хороший друг. Хороший друг, и его лучший хороший друг. Не так ли? — задал себе вопрос Дюк. Дюк думал об этом, пока Микаэль на его глазах чуть ли не сваливает, сверкая ножками. Конечно, медленно — для того, чтобы сваливать. Но сваливает. Микаэль заходит в свою комнату, комнату будущих баталий. Смотрит на свою девушку, скорее на самую худшую жену, и видит, как она частит в телефоне. Будто переписывается. Походу, похоть теперь перекинется на других. А страсть убийств войдёт в его тело. Вот они оба: не любящая пара. Насколько же это может быть обидно? У Микаэля уже едет крыша, а она не замечает никаких эмоций сквозь свою спину. Он чуть ли не расплакался после того, как понял: он хотел всего-то счастливой жизни, получил — и сразу разочаровался. Вот они уже ложатся спать. Микаэль вытирает слёзы, а девушка выключает телефон. Оба легли и трутся спинами. Микаэль засыпает в отчаянии, а та шлюха встаёт и одевается в ванной в одеяния прошлых дел: противогаз, резиновые перчатки и ножницы. Протыкает его сердце. Микаэль не закричал. Молча смотрел на неё, смотрел и плакал. Последние его слова были таковыми: — Любила ли ты вообще меня? Хоть я был один из пятнад… Не договорил. Умирает на кровати. Оставила тело в мотеле и уже тогда направляется в противоположное место. Возможно, таких, как он, ей не попадался никто. Послушала она всё-таки психотерапевта и раскрылась перед ним со своим семнадцатым партнёром. Да не выдержала этого — и убила его. Как и своих прошлых девушек. Прошлых парней. А да… жертва? Это шлюха является жертвой? Не в коем разе. Она — убийца, и никому из таких нельзя доверять. Выбежала из мотеля, не кричала, но ей было печально на душе. Села в машину Микаэля и ускакала напрочь. Водила неаккуратно, но понимала, что, возможно, это её последняя ночь. Ночь перед смертью. Дюк сзади смотрел на её неряшливый обряд с нарядом. Полу платье, полу блузка, полукомбинезон. С противогазом, перчатками как у мам, и поплывшими глазами. Вот-то бы собралась на постапокалиптический бал. Он слушал её нытьё в машине, пока сам сел так, чтоб никто на заднем не сел бы. Хотя даже так она его не увидела. Неважно. Она убила его знакомого. Да и плевать. Не все герои — люди. Да и не все люди — люди. Поэтому Дюк взял и ударил её по виску кулаком. Резко повернула в другую сторону, вылетела через забор прямо в автомат, который стоял перед магазином. Твою мать, его только недавно поставили, а он уже раздолбанный. Девушка, с кровью на голове, выпрыгнула из машины. Пока Дюк медленно, примедленно рассматривал все стороны и ждал, когда приедет полиция. Но ехала она как-то долго, честно говоря. Он медленно открыл машину, вышел и чуточку прихлопнул дверь. — Странно то, что продавец не выбежал из магазина. Возможно, ему было просто по гребству. Всё-таки ночью люди хоть как-то не эмоциональны. Дюк видит: дура бежит. Всё бежит, ближе к пляжу. До пляжа — лес, а в том лесу заготовленная хижина. Берёт её за волосы и тянет прямо туда. В хижине устраивает её тело на стол, прикрепляет цепями, скотчем, верёвками — всем, что под руку попадётся. — А фильтр от этого не меняла, дура, — говорил про себя Дюк, и понимал: вот она — медленная мучительная смерть в глазах темнеет. Хотя она лежит удобно, а скоро из глаз пойдёт кровь. Изо рта пойдёт кровь. И весь противогаз станет бордовым. Дюк листал ленту и ждал. Ждал, пока сдохнет эта сука. Всё это время он ходил по кухне, даже приготовил себе еду. Конечно, кроме дошика там ничего не было, но всё же. А после горячую миску прямо ей в рот засовывал. Хоть та и сопротивлялась, но уже не чувствовала ничего. После он не выдержал всего этого, не смог дождаться медленного удушения — и воткнул вилку прямо в сосок. Дюк позже смотрит на вилку и понимает: это была последняя вилка, и придётся её мыть и чистить. А он просто хотел покушать, а теперь в итоге до его обеда в столе лежит полумёртвая шлюха-убийца. Да и если так подумать — смерть была не такой уж быстрой. Ведь даже после вилки она осталась живой. Всё ещё живой. Падшая, но не убиваемая. Дюк берёт чайник, разливает по её ногам, а после достаёт канистру, обливает всё вокруг и поджигает. Уходит на улицу, садится на самый большой и приятный камень и смотрит, как она горит дотла. Банально, но, как говорится, банальности не избежать. Дюк говорит про себя, видит, как его окружает полиция. Как они говорят сдаться, спрашивают, какого хера тут происходит. Да Дюку насрать. Он, повернувшись, издаёт странный звук ртом — и исчезает с самого дня вообразимого образа. Его тело скручивается, скручивается, создаётся мини-торнадо, которое уменьшается с каждым поворотом — и в итоге испаряется. Невозможно? Да возможно. Это было невозможно...