Три клятвы

— А-Чэн, А-Чэн! Я тут такое узнал! А-Чэн! Глава клана Цзян, сидящий за столом в своем кабинете, со стоном прячет лицо в ладонях, случайно спихнув несколько важных свитков на пол. Сколько прошло с тех пор, как они вернулись? Всего-то, день, который Цзян Чэн проспал без зазрения совести, и ночь, когда они с Вэй Усянем пили, а Цзинь Лин сидел молча, судорожно схватившись за полу цзянченового ханьфу, Лань Ванцзи что-то тихо играл на гуцине, пока не уснул, ланьская мелочь взахлеб рассказывала про события последних дней, пока тоже не позасыпала сидя. Тогда Цзян Чэн с Вэй Усянем переглянулись, устроили спящих Ланей поудобнее, отправили Цзинь Лина спать и продолжили пить. И теперь, половину дня, наступившего после первой, со времен войны, серьезной попойки, Цзян Чэн мучается от головной боли. И пытается приблизиться хотя бы к подножью горы работы, что накопилась за месяц его отсутствия. Самая срочная проблема — нечисть в округе распоясалась. Из-за нападения Цинь Цанъе, на ночную охоту ходить было некому, так что количество пострадавших от темных тварей по всей территории ордена перевалило за две сотни. Похоже, уже сегодня нужно организовывать ночную охоту. Ну, это хотя бы решаемо. Далее, главы вассальных кланов снова делят землю, и забросали Пристань Лотоса жалобами, от количества которых хочется взвыть. И это он ещё до мутной истории с присоединением территорий Цзиней не добрался… — А-Чэн! Вэй Усянь врывается в его кабинет шумом и ярким светом. За ним, словно приклеенная, приносится ланьская мелочь и Цзинь Лин. От выражения чистого обожания к Вэй Усяню в глазах подростков Цзян Чэн закатывает глаза. Хотя, Цзинь Лин бежит к его столу, словно хочет обнять, но неловко замирает рядом. Цзян Чэн поднимается с места и прижимает племянника к боку в коротком небрежном объятии. Цзян Чэн делает вид, что не замечает, как Цзинь Лин рвано выдыхает, уткнувшись носом в его плечо. Кой-черт этот ребенок так быстро вырос? — И что ж ты такое узнал, чтоб так орать с утра пораньше? — хмыкает Цзян Чэн, растрепав Цзинь Лину волосы и мягко оттолкнув его от себя. Вэй Усянь делает круглые глаза и отвечает громким шепотом: — У тебя есть пыточная для темных заклинателей! Цзян Чэн отводит взгляд и запускает пальцы в волосы по старой привычке — натянуть косичку так, чтобы стало ещё чуть больнее, а в голове чуть прояснилось. Только сегодня косички он не заплел. Он пока не знает, как плести их нормально. — Цзинь Лин, молодые господа Лань, — Цзян Чэн вертит возвращенный Цзыдянь на пальце, глядя Вэй Усяню в глаза, — отправляйтесь туда, где случались нападения нечисти. Возьмите с собой учеников. Если задача посильна, сами разбираетесь, если тварь серьезная, собираете подробные сведения и возвращаетесь. Полезете на рожон, ноги переломаю всем троим, ясно? — Ясно, Глава Цзян! — отвечают подростки хором. Цзян Чэн выдает Цзинь Лину свиток с происшествиями и выпроваживает троицу со стойким чувством, что полезут, точно полезут же, куда не надо. — Ванцзи здесь? — спрашивает он притихшего Вэй Усяня. — Полетел к брату, — Вэй Усянь чуть склоняет голову к плечу, — а что? — Ну ты же хочешь пыточную для темных заклинателей смотреть, — откровенно скалится Цзян Чэн, — а я не хочу, чтобы он принесся спасать тебя и немножко убил меня в процессе. Вэй Усянь только хмыкает в ответ. Цзян Чэн ловит себя на мысли, что уже совершенно не обращает внимания, на то, что лицо у Вэй Усяня теперь другое. Это он, его дурацкий шисюн, пусть и младше, ниже ростом. Но вот улыбка, глаза, ужимки бесячие — все то же. И Цзян Чэн ведет своего дурацкого шисюна, который явно наслушался сплетен и считает своего шиди поехавшим мозгами монстром, в эту самую «пыточную». Цзян Чэн злится, но молчит только потому что помнит, как сам верил слухам про Вэй Усяня. И то, к чему это привело. «Пыточная для темных заклинателей» — это одноэтажное здание, сложенное из камня на отшибе Пристани лотоса. Цзян Чэн знает, о чем треплются злые языки. Дескать, из этого здания сутками раздаются жуткие вопли несчастных пленников. На самом деле, последний пленник здесь гостил незадолго до возвращения Вэй Усяня. А до этого пару лет никто не попадался. Цзян Чэн постарался, чтобы темные заклинатели с его территории убрались. — Впечатлен? — Цзян Чэн подпирает стену, пока Вэй Усянь осматривается. Смотреть внутри особо не на что — низкий стол и скамейка, стеллаж со свитками, одно зарешеченное окно и кандалы в стене. Здесь не пахнет ни кровью, ни другими телесными жидкостями — в «пыточной» после его бесед с пленниками выдраивают каждый камешек, а еще обряды очищения проводят. Правда, после последнего, вроде не провели… то-то кандалы фонят безумием и злобой. — Не очень. — признается Вэй Усянь чуть хрипло. — Я ожидал как минимум голов на пиках, бус из ушей и пальцев повсюду, — Он резко поворачивается к Цзян Чэну, и глаза его мягко мерцают алым, — Почему, А-Чэн? Неужели ты так сильно меня ненавидишь.? Цзян Чэн чувствует, как тончайшая паутинка Тьмы скользит по его лицу, ласкает волосы, забирается в уши, побуждая излить свою боль и обиду — всю, без остатка. Цзян Чэн закатывает глаза и, сжав кулак, позволяет крошечным фиолетовым искрам на миг окутать себя с ног до головы. Паутинка тьмы сгорает в них беззвучно, а Вэй Усянь удивленно вскидывает брови. — Мог бы просто спросить, я бы ответил. — Цзян Чэну даже обидно немного. Он не глядя берет свиток из ближайшей ячейки, швыряет его все еще удивленному Вэй Усяню и отворачивается к окну. — Знаешь, чем занимаются последователи Старейшины Илина? — Спрашивает Цзян Чэн чуть более злобно, чем хотелось. Он вздыхает, несколько секунд просто слушает, как Вэй Усянь шуршит свитком у него за спиной и начинает снова. — В первый год после твоей смерти, я убил сотню твоих последователей, Вэй Усянь. За что я их убил? Хм. Первого помню очень хорошо. Он сделал зомби-рабами всю свою семью. Мать, отца, сестру и деда. Всех убил, затем поднял и заставил служить себе. Когда я пришел за ним, его мертвая сестра обнаженной сидела у него на коленях, мертвый дед стоял на четвереньках вместо подставки для ног, а мать с отцом дрались ему на потеху. Этому последователю Старейшины Илина было шестнадцать. Он был довольно силен для своего возраста. Я убил его на месте. Ещё одного помню — тоже из первых. Этому было лет так под сорок. Он сумел подчинить одного темного духа и пару месяцев сводил с ума людей в своей деревне. Несколько человек покончило с собой — все его неприятели. Он заставил человека, которому должен был денег, оставить ему все имущество, а затем пойти и утопиться. Этот заплакал, когда увидел меня. Умолял пощадить. Но напустил на меня этого своего духа, как только я подошел ближе. Его я тоже убил на месте. Цзян Чэн рвано выдыхает, сжимает кулаки. Сердце колотится, тошнота подкатывает к горлу. Это все ночная пьянка, убеждает себя Цзян Чэн, пока перед глазами мелькают воспоминания того, самого первого года после смерти Старейшины Илина. Он прошел войну, его не должно мутить от этого. Но мутит. А Вэй Усянь молчит. Цзян Чэн чувствует, как вокруг него клубится, пульсирует Тьма, как пальцы шисюна судорожно сминают свиток. Цзян Чен продолжает, не оборачиваясь. — За тринадцать лет я встретил лишь одного человека, помимо тебя, кто использовал Темный путь не во зло. Если захочешь, познакомлю тебя с ней, она тут живет, в Пристани Лотоса. — С ней? — оживает Вэй Усянь, и Цзян Чэн ухмыляется: вот он его шисюн. Стоит на горизонте появится деве в беде, Вэй Усянь не может оставаться в стороне. — Да, я нашел ее года четыре назад. Она подняла труп отца, которого при ней убили бандиты. Они пытались надругаться над ней, но в итоге, едва унесли ноги, теряя штаны. Правда, побег не спас их от мучительной смерти. Она вместе с мертвым папашей нашла каждого и убила. Я подоспел как раз вовремя, чтобы не дать ей покончить с собой над десятком окровавленных трупов. — Цзян Чэн кривится от воспоминаний и добавляет, — одного благонамеренного самоубийцы на Темном пути мне за глаза хватило. Цзян Чэн, наконец, оборачивается, чтобы встретиться взглядом с Вэй Усянем, который будто бы разрывается между желанием заорать, разреветься и кого-нибудь убить. — Я видел, что ты сделал тогда, Вэй Усянь. И это — в списке поступков, которых я тебе не прощу, — говорит он так, что Вэй Усянь дергается и выдает кривую ухмылку. — Что, сам хотел убить? — спрашивает он хрипло и тут же добавляет: А списочек-то длинный, небось. Цзян Чэн отвечает спокойно, глядя Вэй Усяню прямо в глаза: — Я собирался посадить тебя под замок. Начать разбирательство. Ванцзи слишком отчаянно защищал тебя в Безночном городе, а Цзинь Гуаншань слишком сильно хотел Стигийскую тигриную печать. — Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не отвесить вытаращившемуся на него шисюну звонкую затрещину, — а списочек на самом деле из двух пунктов: твое самоубийство и то, что ты не сказал мне о золотом ядре. Но этого я и себе не прощу. Я должен был догадаться. Вэй Усянь хмурится и открывает рот, но Цзян Чэн не дает ему заговорить. — Ты хотел знать, для чего мне нужно это место? — он берет свиток с другой полки, просматривает его, прежде, чем передать Вэй Усяню. — После первой пары десятков я перестал убивать твоих последователей на месте. Я забирал их сюда и спрашивал о том, что они умеют делать, как они это делают, и где они этому научились. Чтобы лучше понимать, как с ними бороться. Если они говорили охотно и правдиво, смерть их была легкой. Если нет… — Цзян Чэн пожимает плечами, — тут слухи не врут. Я заставлял их говорить. Какое-то время Цзян Чэн переводит дух, борясь с желанием выйти на воздух, и вымыть руки. Он сглатывает вязкую слюну и продолжает. — В этих свитках детальная информация про все преступления твоих последователей и про техники, которые они применяли. Читай, сколько влезет. Но если вкратце, то в основном они подчиняли слабых духов — максимум пару-тройку за раз — и поднимали мертвых как старых, так свежих себе на потеху, ради наживы, чтобы замучить побольше людей… — Цзян Чэн прикрывает глаза, хмыкает воспоминанию, — был еще один идиот, который талисманы рисовал. Скорее всего он даже не знал, что рисует символы, которые притягивают, а не отгоняют нечисть. Он их по всей деревне намалевал и за ночь всех в той деревне убили. Он тоже погиб. Мы его по пачкам талисманов и по флейте в руке опознали. Можешь у Ванцзи спросить, он нам помогал тогда. Вэй Усянь издает странный звук и внезапно оказывается рядом. Утыкается лбом Цзян Чэну куда-то в область ключиц и молчит. — Ты стал мелким и даже более противным, хотя казалось бы, куда уж противнее, — бурчит Цзян Чэн и, боднув Вэй Усяня подбородком в макушку, неловко отстраняется, — есть еще кое-что, что я хотел показать тебе. Вэй Усянь подозрительно громко тянет носом и трет глаза, но послушно отступает на шаг. Цзян Чэна потряхивает, когда он поднимает руку с кольцом и скрючивает пальцы, словно за невидимые нити тянет. Он слышит, как Вэй Усянь бормочет ругательства, как сначала отскакивает, а потом придвигается ближе, он чувствует, как энергия безумия и злобы, которую не вычистили после последнего пленника тянется от кандалов, скользит потеками черного масла по стенам и полу к нему — на зов Цзыдяня. Цзян Чэн открывает глаза, но смотрит не на пульсирующее темно-фиолетовой энергией кольцо, а в шокированные глаза Вэй Усяня напротив. — Я убивал их Цзыдянем, — говорит Цзян Чэн тихо, и почему-то прячет глаза, — скольких человек убил заклинатель, столько ударов получал. Это мучительная смерть. Цзян Чэн опускает руку и чувствует, что Вэй Усянь касается Цзыдяня. Он позволяет шисюну снять с себя кольцо. Дышать становится чуть легче. Цзян Чэн делает шаг назад и продолжает: — Спустя год где-то я заметил, что он стал сильнее, но решил, что это я такой сильный заклинатель и мое оружие вместе со мной совершенствуется, — Цзян Чэн ухмыляется криво, — а люди вокруг заметили только, что я стал злее. Настолько, что меня стали избегать. Однажды на ночной охоте я столкнулся целым кладбищем ходячих и лютых мертвецов. Понятия не имею, кто их поднял, но была их там сотня где-то. На меня одного. И я пожелал всей душой, чтобы твари сами друг друга поубивали. Цзян Чэна бьет крупная дрожь от воспоминаний. Он старается не смотреть на Вэй Усяня, который стоит слишком близко и смотрит слишком внимательно. — И они поубивали друг друга, Вэй Ин, — шепчет Цзян Чэн, — а я стоял там с мечом и Цзыдянем и смотрел. Пошевелиться не мог от ужаса. Вэй Усянь вдруг хватает его за руку, заталкивает кольцо на палец и велит, показывая на стену с кандалами: — Разбей! Цзян Чэн успевает подумать: что за чушь?! Если разбить стену все здание рухнет! Прямо им на головы! Но тело почему-то повинуется приказу. Цзыдянь будто сам по себе разматывается на всю длину, и летит, оглушая треском, ослепляя фиолетовыми всполохами, в стену, целя прямо в чертовы кандалы. И стена взрывается. Словно пригоршня песка, брошенная ребенком, разлетается в разные стороны каменная кладка, а крыша взмывает вверх, будто кто-то ее подбросил и забыл поймать. Цзян Чэн не думает. Он хватает Вэй Усяня в охапку и использует всю доступную отданному золотому ядру светлую Ци, формируя барьер между ними и каменным дождем. Он ослеп и оглох, ему больно буквально везде, потому что барьер хоть и гасит удары, но не способен отвести их все. Он готов упасть, но упрямо стоит, прижимая к себе Вэй Усяня, пока тот не начинает вырываться больно пихаясь локтями под ребра. — Задушишь, черт! Цзян Чэн отпускает его и валится на колени, потом ложится, примостив разламывающуюся голову на очень удобный гладкий камешек. Перед глазами все плывет, но он видит, как Вэй Усянь садится со стоном рядом. — Хорошо, что Лань Чжань этого не видел, — смеется он, — извелся бы от ревности. — Да иди ты… — выдыхает Цзян Чэн через силу. Вэй Усянь вздыхает и долго молчит. Мир замедляет свое вращение вокруг Цзян Чэна, но вставать он пока не торопится. — Цзыдянь всегда был пограничным артефактом, — говорит наконец Вэй Усянь, — Госпожа Юй сердилась сильнее, когда часто использовала его, да и ты с ним стал ворчливее старого деда. Цзян Чэн только фыркает в ответ, а Вэй Усянь продолжает. — Сейчас важно понять, как ограничить его любовь к темной энергии и его влияние на тебя. До Стигийский тигриной печати ему далеко, но знаешь, я свое безумие слишком хорошо помню и не хотел бы столкнуться с обезумевшей версией тебя. Цзян Чэн заставляет себя сесть и в упор смотрит на Вэй Усяня. Он надеется, что взгляд его достаточно грозен, хотя глаза отказываются смотреть в одном направлении. — Да не заберу я его у тебя, — смеется Вэй Усянь, — как у меня мои игрушки отобрать пытались, я тоже слишком хорошо помню. Просто… позволь мне поработать с ним, м? Цзян Чэн кивает, а когда Вэй Усянь улыбается еще шире, просит сам: — Ты обучишь адептов клана Цзян основам Темного пути, чтобы они могли защитить себя от влияния Тьмы? Кажется, у Вэй Усяня лицо вот-вот треснет от улыбки. — И тебя? — спрашивает он, едва справляясь со смехом. — И меня, — сдается Цзян Чэн, прикрывая глаза. Вокруг начинают собираться люди, прибежавшие на звук взрыва, а они сидят посреди развалин и ржут, как два дурака. — Но сначала нужно придумать нормальную проверку на вменяемость, — начинает рассуждать Вэй Усянь, и заметив удивленный взгляд Цзян Чэна отмахивается. — Здания мы для этого больше ломать не будем. — Чего? — хлопает глазами Цзян Чэн. — Ну, ты ее прошел, поздравляю! — отвечает Вэй Усянь с издевательской улыбочкой, — ты защитил нас от камней светлой Ци, а значит ты веришь ей, полагаешься именно на нее. Темная энергия для тебя скорее удобный инструмент. Ты правда пока лажаешь с ним, но мы это исправим… Ай! А-Чэн! Оказывается, Вэй Усянь все так же быстро и проворно бегает, когда Цзыдянь разворачивается и угрожающе потрескивает по его душу.