Три клятвы

Цзинь Лину стыдно. Так, как никогда-никогда еще не было. Он без сна пялится в потолок Дома целителей и не находит ни сил, ни совести придумывать себе оправдания. Он погнался за болотной тварью, обозвав Ланей чистюлями и белоручками. Цзинь Лин вообще-то пошутил. Но шутка оказалась совсем идиотской, потому что именно он блевал дальше, чем видел, когда провалился в болото по шею рядом с разлагающимся трупом утопленника. А эти самые Лани, этими самыми «белыми ручками» вытаскивали его и даже не морщились. Только вот, в процессе спасения Цзинъи вцепилась в ногу тварь, похожая на крысу-переростка, а сам Цзинь Лин споткнулся о собственный меч, да так, что его колено вывернулась под совершенно невозможным углом. Сычжуй, который изначально был категорически против погони на болотах, молча оказал им первую помощь, оставил сигнальные огни и зелья, обложил защитными талисманами, и поспешил за подмогой. И попал в беду. Цзинь Лин все время оставался в сознании. Он видел, как с каждым часом Цзинъи бледнел все сильнее, потому что снадобья от боли помогали все меньше. Он видел, как нашедший их Вэнь Нин метался по болоту, собирая травы, которые спасли Цзинъи от смерти. И как Призрачный генерал едва не впал в неистовство, когда узнал, что Сычжуй ушел аж за пять часов до его появления. Но Вэнь Нин сумел сдержаться, чтобы помочь Цзинь Лину с коленом. Цзинь Лин видел, как Лань Ванцзи принёс Сычжуя, завернутого в ханьфу дяди Цзяна в Пристань лотоса. Он видел, что Сычжуй ранен, раздет и избит до полусмерти. Цзинь Линь даже думать боится о том, что с ним могли сделать. Из-за того, что Цзинь Лин погнался за болотной тварью. Из-за его глупости. — Лань Сычжуй, — шепчет он, не в силах заставить себя взглянуть на соседнюю кровать, — ты простишь меня? Ответа нет, и Цзинь Лин малодушно тешит себя надеждой, что, возможно, Сычжуй просто спит и не слышит его. — А меня ты спросить не хочешь, молодая госпожа Цзинь? — Бурчит Цзинъи, который явно уже очнулся и все слышал. — Хочу, — отвечает Цзинь Лин тихо. — Ты простишь меня Цзинъи? — Ты обблевал мое новое ханьфу. Этому нет прощения, — торжественно заявляет Цзинъи, но в конце фразы не удерживается от смешка. — Сычжуй спит, Цзинь Лин. Ему правда досталось. — Цзинъи вдруг тихо смеется, — Ханьгуань-цзюнь говорил, что каждому выпадает шанс стать героем. Это, — Цзинъи переходит на торжественный шепот, — испытание. У Ханьгуань-цзюня и учителя Вэя была Черепаха-губительница. У твоего дяди — падение клана Цзян. Они пережили эти испытания и стали героями! А Сычжуй раненый победил кучу мертвецов и выжил. Он теперь герой, а мы пока его приспешники! Но тоже однажды станем героями! Цзинь Лин давится смехом пополам со слезами, потому что Цзинъи, похоже, зелье от яда сильно в голову ударило. Цзинь Лин думает, что за такую цену никто добровольно не захотел бы становиться героем. Особенно, дядя Цзян. Но Цзинъи несет бред, пока не вырубается, а Цзинь Лин с ним не спорит. А спустя пару минут тишины он слышит: — Это ты меня прости, А-Лин. Я торопился, попался по глупости. Если бы не глава Цзян и Цзэу-Цзюнь, я бы остался на той арене. А вы с Цзинъи — в том гиблом болоте, — Сычжуй долго молчит, а затем добавляет совсем тихо: — Никакой я не герой. Я дурак. — Эй, — Цзинь Лин прячет облегчение за развязностью, — это не тебе решать, ясно? Цзинъи говорит, что герой, и я… — он вдруг чувствует, как щеки, шея и даже грудь вдруг начинают гореть, словно в лихорадке. — я тоже так считаю, А-Юань. Сычжуй не отвечает. А Цзинь Лин наконец позволяет себе уснуть. *** Цзян Чэн просыпается так резко, словно и не спал вовсе. Он в своих покоях, в своей кровати. Вокруг темно, но Цзян Чэн чувствует, что в комнате он не один. Цзян Чэн старается не шевелиться, не выдать себя сбившимся дыханием. Он лихорадочно размышляет, как одолеть вторженца без Цзыдяня, Саньду и духовных сил. Не звать же на помощь, в самом деле? — Глава Цзян, это всего лишь я, — сообщает голос из темноты. «Кто, «я», блять?!» — рычит мысленно Цзян Чэн, пытаясь наскрести духовных сил для удара. А потом до него доходит, что темнота говорит голосом Лань Сичэня. — Глава Лань? — Цзян Чэн садится на постели, щурится в сторону самого темного угла комнаты. Едва заметный бледный призрак отделяется от стены и материализуется в не менее бледного главу Лань, который замирает с другой стороны кровати Цзян Чэна. У Цзян Чэна мысли путаются. Он трет лицо, пытаясь понять, как Глава Лань оказался в его покоях среди ночи. Стоп. Ночи? Он что, проспал весь день? — Вам не выделили покои? — озвучивает Цзян Чэн самое логичное. — Я завтра голову Вэй Усяню оторву. А сейчас позову слуг, вас отведут в ваши покои. Цзян Чэн говорит это, а сам морально готовится встать. У него болит буквально все, что может болеть, а еще ему холодно. Недостаток Ци в организме напоминает о том времени, что он провел без золотого ядра. Мороз по коже от этих воспоминаний. Но Лань Сичэнь восклицает: — Нет! — Нет? — тупо переспрашивает Цзян Чэн. — Уже поздно. — уже спокойнее говорит Лань Сичэнь. — Не стоит беспокоить слуг. Я… позвольте мне здесь остаться, глава Цзян. Господин Вэй вечером попросил меня посидеть с вами, и я с радостью согласился, потому что… — Он опускает голову и замолкает. Цзян Чэн пытается заставить свой мозг встряхнуться, но получается плохо. Он раздражен и хочет спать, хотя проспал почти сутки. У него почти нет духовных сил, а причина, по которой у него этих сил нет, торчит в его покоях печальной нефритовой статуей. — Ты не хочешь быть один сейчас? — спрашивает Цзян Чэн, сжимая пальцами виски. — Не могу, — шелестит в ответ Лань Сичэнь. — Ложись спать, — Цзян Чэн сползает на постель. Сон медленно душит его, прижимает к подушке. — Кровать большая. Лань Сичэнь не двигается с места и Цзян Чэн снова садится с рычанием. — Да твою ж мать, Лань Сичэнь! Ложись в чертову кровать или проваливай! — Цзян Чэн с трудом восстанавливает дыхание, и говорит уже спокойнее, — Нам обоим нужно поспать. Мы поговорим утром. Я помогу тебе чем смогу, но сейчас я не могу. Просто не могу… Как же он, блять, устал. Лань Сичэнь шелестит одеждой, снимает сапоги и присаживается на край кровати, а Цзян Чэн снова позволяет себе лечь. — Одеяло… — ворчит он. И Лань Сичэнь послушно укладывается под одеяло. — Подушка! — Цзян Чэн швыряет в него валиком и только когда видит, что Лань Сичэнь улегся, как положено, говорит с легкой усмешкой: — Я, возможно, храплю. Я точно буду пытаться стянуть с тебя одеяло во сне. Просто пни меня, если что. Лань Сичэнь молчит. Обиделся, что ли? Ну и хрен с ним. Цзян Чэн сделал все что мог, а если Лань Сичэня что-то не устраивает, это его проблемы. Цзян Чэн укладывает руку под голову и с облегченным вздохом закрывает глаза. *** Когда Цзян Чэн просыпается снова, Лань Сичэня в покоях нет. Может Глава Лань ему просто приснился? В голове Цзян Чэна поселилась гулкая пустота и ему требуется некоторое время, чтобы решить, что делать дальше. Он должен вернуть себе Саньду и Цзыдянь. Без оружия Цзян Чэн чувствует себя голым. Нужно проведать мелкотню. Он смутно помнит самый первый отчет целителя о том, что все трое жить будут, но нужно проверить. Цзян Чэн немного истерично хихикает, когда вспоминает, как обещал переломать им ноги, если полезут куда не надо, и будто в воду глядел — все трое валяются с пострадавшими конечностями. Нужно решить, что делать с Не Хуайсаном. Лань Сичэнь говорил, что тоже письмо от него получил. Кого поддержит Глава Лань в этом споре? Цзян Чэн, вроде как, ему жизнь спас, но кто знает, что творится в этой ланьской башке. Цзян Чэн заплетает косички потуже, надевает жесткий пояс и привычно укрывается телесным дискомфортом, как броней. Никто не должен видеть его слабости. Убедившись, что выглядит настолько же раздраженным, насколько себя чувствует, он идет искать Вэй Усяня (которому грозился голову оторвать) и Ланей. Вэй Усянь, Лань Сичэнь и Лань Ванцзи находятся в главном зале за столом, который поставили на месте того, за которым Вэй Усянь сидел в детстве. Они перебирают бумаги, переговариваются негромко, и, внезапно ввалившийся в зал Цзян Чэн, заставляет их всех вздрогнуть. — Вэй Усянь, давай сюда мое оружие, пока я тебе голову не оторвал, — требует он грозно, но Вэй Усянь только хохочет в ответ. Зато Лань Сичэнь одним текучим движением поднимается с места и Цзян Чэн замечает Саньду на его поясе. Выходит, ночной визит Цзян Чэну приснился? Если бы Лань Сичэнь был в его покоях, он бы оставил меч на подставке, верно? Лань Сичэнь с лицом торжественно-нечитаемым делает шаг к Цзян Чэну и молча подает Саньду на вытянутых руках. Цзян Чэн принимает меч, удивленный такой церемонностью, но дальше просто теряет дар речи, потому что Глава Лань, все с тем же торжественным лицом, становится на колени, а затем и вовсе касается лбом пола. — Твою ж…! Цзян Чэн падает на колени и, обхватив Лань Сичэня за плечи, вынуждает его выпрямиться. — Что. Ты. Нахрен. Творишь? — шипит он, едва сдерживаясь, чтобы не встряхнуть хорошенько этого блаженного. — Глава Цзян спас мне жизнь, — отвечает Лань Сичэнь с едва заметной улыбкой, которую Цзян Чэну хочется стереть оплеухой. — Я выражаю почтение. — Мне тебе тоже поклониться за то, что ты Цзинь Лина спас? — У Цзян Чэна горят щеки и трясутся руки. Он зол, боги, как он зол! — Будем друг другу кланяться, как деревянные болванчики. Стыдно! Тут Цзян Чэн замечает грязный след на белоснежной лобной ленте Лань Сичэня и прежде, чем успевает подумать, стирает его основанием ладони. Цзян Чэн поднимается на ноги и протягивает руку главе Лань, все еще сидящему на полу. — Никогда больше так не делайте, глава Лань. Вы не только поставили меня в неудобное положение, но и ленту запачкали. Я вроде стер грязь, но…. — Стер? — глаза Лань Сичэня вдруг становятся очень большими, а на скулах проступает краска, — Стер.? Цзян Чэн запоздало вспоминает, что что-то там с этой ланьской лентой важное связано, и нельзя, вроде бы, ее просто так трогать, но смущение быстро переплавляется в ярость и он с воплем «да хватит уже!» вздергивает Лань Сичэня на ноги. А тот, словно не слышит и не видит ничего вокруг, тянет свою дурацкую ленту со лба, подносит к глазам, оборачивается к брату. — Ванцзи… Ванцзи, — бормочет он потеряно, пока Цзян Чэн делает два крошечных шага назад. Наверное, он главу Лань оскорбил и сейчас ему бросят вызов на поединок. И ведь придется, блять, сражаться… Но когда уже Лань Ванцзи поднимается с места и кланяется ему, Цзян Чэн не выдерживает. Он срывается с места и выносится из зала, игнорируя окрики Вэй Усяня. Он вскакивает на меч, едва выбежав из здания, просто потому сбегать из собственной резиденции на своих двоих совсем уж унизительно. Вэй Усянь находит его спустя два часа. — Знаешь, это последнее место, где я бы тебя искал. — Говорит он, стоя под деревом. Цзян Чэн в курсе, что это любимое дерево Вэй Усяня. Много лет назад он хотел его срубить, но рука не поднялась. А потом начал приходить сюда, когда хотелось выговориться. А кому еще жаловаться, как не мертвому шисюну? — В этом весь смысл, — нехотя отвечает Цзян Чэн. — Я не хотел, чтобы меня нашли. — Целитель сказал, что оторвет Главе ордена ноги, если Глава ордена не поест и не изволит явиться на осмотр до конца дня, — продолжает, словно ни в чем ни бывало, Вэй Усянь. — Я принес тебе суп и рис. Потом мы вернемся к Ланям и будем говорить о делах. А потом проведаем мелочь и целителя. — Я не хочу к Ланям, — стонет совсем по-детски Цзян Чэн, но слазит с дерева и еду принимает. — Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? Вэй Усянь срывает травинку погрызть и какое-то время просто смотрит на воду. — А что объяснять? — вздыхает он. — У Лань Сичэня было искажение Ци. Ему сложно контролировать духовную энергию, — Вэй Усянь фыркает, — твою духовную энергию, А-Чэн. Подумай, где твоя… гроза, а где его, — Вэй Усянь мимолетно хмурится, — воздух. Я думаю воздух ему ближе всего. У вас совершенно разные подходы к совершенствованию. Его эмоции идут в разнос. Он утром наорал на целителя и угостил его фиолетовым разрядом. Потом, правда, извинялся очень долго. — Кланялся? — Цзян Чэна передергивает от одной мысли. — Нет, — смеется Вэй Усянь, — просто извинялся. Кланялся он только тебе. Обещал, что больше не будет. Лань Чжань тоже. Цзян Чэн чувствует невероятное облегчение, но все же оставляет раздражение в голосе. — А зачем он мне кланялся? И что с этой чертовой лентой? Вэй Усянь снова долго молчит, и, судя по тому, как он осторожно подбирает слова, говорит далеко не все: — Ты отдал ему очень много духовной энергии. Более слабый заклинатель или просто тот, кому не чуждо чувство самосохранения, не смог бы ему помочь. Ты совершил практически невозможное. Вэй Усянь замолкает, а Цзян Чэн тихо шипит, глядя строго в пиалу с рисом: — У меня есть с кого пример брать. Вэй Усянь продолжает, словно ничего не слышал: — Ланьская лента — очень важная штука. Ее позволено касаться только тем, кто… — он мнется, — играет в их жизни большую роль. — Тут он подхватывается, явно не договорив, отбирает у Цзян Чэна чашу с рисом и вмиг приканчивает ее до конца. — Пойдем, А-Чэн. Я обещаю защищать тебя сегодня от благодарности Ланей и беспокойства главного целителя. Клянусь, ни на шаг не отойду! Единственное, чего хочет сейчас Цзян Чэн — это еще супа с корнем лотоса и свиными ребрышками и остаться с Вэй Усянем под этим деревом до конца чертового дня. Но он не может. Он — Глава ордена. Он должен поговорить про политику со странными Ланями и про собственное здоровье с разозленным целителем, если не хочет, чтобы ему оторвали ноги. Мда.