Три клятвы

Цзян Чэн атакует первым. Со стороны движение его руки почти незаметно, но Цзыдянь голодно щелкает в паре цуней от подола белых одежд Главы Лань. Однако, Лебин молчит. Лань Сичэнь просто отскочил в сторону, уходя от удара. Цзян Чэн все еще расслаблен. Он словно надоедливую муху отгоняет рукой, и талия Лань Сичэня почти попадает в искрящийся капкан из молний. Ключевое слово «почти», потому что Лебин подает голос. Даже не трель, всего одна нота и Цзыдянь словно со стеной сталкивается. А затем Лань Сичэнь начинает играть, и Цзян Чэна отбрасывает назад на целый чжан. Цзыдянь извивается перед ним в воздухе, словно змея в кипящем масле. Пульсирующая мелодия сяо разбивает удар за ударом, и приходит черед Цзян Чэна отскакивать. Да не просто назад, а на крышу ближайшей к Дому целителей пристройки. Цзыдянь сворачивается кольцом на пальце, а Цзян Чэн несколько мгновений просто вслушивается в мелодию Лебин. Лань Сичэнь вплетает в музыку заклинание защиты от темных сил. Заклинание имеет собственный темп и ритм, Лебин исполняет его четко и изящно, а закончив, начинает снова. И вот этот момент между повторами — хрупкий. В этот момент Лань Сичэнь делает вдох. Он окружен Ци, надежно защищен. Но заклинание… Цзян Чэн отбивает такт ногой, позволяет мелодии проникнуть в разум и душу. Светлому заклинателю она навредить не может, но тьму от нее корежит. Цзыдянь льнет к пальцу, словно расшалившийся щенок, которого наказали. Когда приближается хрупкий момент, Цзян Чэн срывает с пояса колокольчик спокойствия и бросает его в Лань Сичэня по высокой дуге. Не просто бросает, а с сильным импульсом Ци. Цзян Чэн слышит, как Лебин спотыкается в хрупком месте, испускает растерянную трель, словно спрашивая «Что? Что это такое?». Цзян Чэн не ждет, пока Лебин заиграет новую защитную мелодию. Резко вскинув, руку, бьет наотмашь. Так, чтобы кончик Цзыдяня попал точно по колокольчику. Цзян Чэн редко практикуется с Цзыдянем на меткость, но сейчас ему везет. Высвобожденная при ударе светлая Ци колокольчика разрушает заклинание Лебин. Сяо захлебывается фальшивой нотой, а Лань Сичэнь отлетает прочь вихрем белых одежд. Однако, Шоюэ, мгновенно вылетев из ножен, не позволяет ему упасть. В оседающей пыли Лань Сичэнь кажется злым. И веселым. Цзян Чэн едва успевает призвать свой колокольчик обратно, когда атака Шоюэ вынуждает его спрыгнуть на землю. Шоюэ держится слишком близко, не оставляя пространства для заклинательской дуэли. Цзян Чэн едва уворачивается от окутанного Ци лезвия и выхватывает Саньду. Он вынужден сражаться рукой, в то время, как Лань Сичэнь управляет Шоюэ с помощью Ци. И выглядит при этом, словно Учитель, наставляющий нерадивого адепта. — Ах ты ж…. — шипит Цзян Чэн и самодовольная улыбка главы Лань окончательно выводит его из себя. Шоюэ все еще слишком близко, удары сыпятся молниеносно. Он может отбивать их бесконечно, но чем дольше он сам сражается Саньду, тем больше теряет лицо. Цзян Чэн копит Ци. Много, а потом еще сверху. Он всегда хорошо контролировал духовные силы во время боя, но он со времен войны не сражался с сильными заклинателями. Однако, времени для того, чтобы обдумать план, у него нет. Обернув левую руку в Ци, Цзян Чэн перехватает Саньду за лезвие, и принимает очередной удар Шоюэ, держа свой меч двумя руками. Но не отбивает, а отшвыривает от себя оба меча, окутав их прочным, но вряд ли долговечным коконом из Ци. Ему некогда рассматривать сцепившиеся клинки внутри мерцающей молниями сферы. Цзыдянь разматывается, он метит в середину тела — обхватить и обездвижить противника. Цзян Чэн запоздало понимает, что Цзыдянь не искрит разрядами. С его руки срывается лента почти чистой Тьмы, которая обхватывает Лань Сичэня и тащит. К нему. Прежде, чем Цзян Чэн успевает подумать Глава Лань оказывается слишком близко. Так, что их одежды соприкасаются. А затем в кадык ему упирается Лебин и место касания покалывает от наполняющей ее Ци. Лань Сичэнь может проткнуть ему горло одним ударом. А еще главу Лань колотит. Его взгляд тверд, но в нем столько боли, что Цзян Чэн первым отводит глаза. А потом до него доходит, когда он видел такой взгляд у Лань Сичэня. На той арене в лесу, прежде чем Цзыдянь впитал в себя его горе… блять. Он пытает Главу Лань его собственной болью. Обхватив его, Цзыдянь вынуждает Лань Сичэня заново переживать горе, что привело к искажению Ци. Блять. Цзян Чэн хватает себя за левое запястье и посылает в Цзыдянь импульс Ци. Тьма сопротивляется. Она не хочет отпускать свою жертву. Но Цзян Чэн усиливает напор и Цзыдянь поддается. Сворачивается невинным кольцом на пальце, словно не он только что мучил человека его же самым страшным кошмаром. Лань Сичэнь стонет, теряя равновесие, но убирает Лебин за пояс. Цзян Чэн удерживает его, схватив за плечо. Шоюэ и Саньду возвращаются в ножны, но глава Лань не двигается с места, а Цзян Чэн не отпускает его, потому что чувствует, что человек перед ним не может пока стоять без поддержки. Он отворачивается, когда замечает слезы на лице Главы Лань. Цзян Чэн ищет слова, чтобы попросить прощения. Он не знал, что так выйдет, Цзыдянь впервые показал, что способен на что-то подобное. — Прошу меня простить, — голос Лань Сичэня ниже, чем обычно, чуть хриплый. Холодные пальцы касаются руки Цзян Чэна. Цзян Чэн отпускает его и делает шаг назад. Он не успевает ничего сказать, потому что глава Лань разворачивается и уходит. А Цзян Чэна окликают. — Дядя! Цзян Чэн оглядывается и видит адептов, толпящихся около Дома Целителей. Все с круглыми глазами, некоторые с открытыми ртами. А Цзинь Лин так вообще едва из окна не вываливается. Рядом с ним — Цзинъи, что-то яростно нашептывающий хмурому Сычжую. — У вас что, дел нет?! — рычит Цзян Чэн и зеваки рассасываются в мгновение ока. Тяжело вздохнув, Цзян Чэн говорит: — Я сейчас иду к вам. И пока я иду, каждый из вас рисует по сдерживающему Тьму талисману. Кто не сможет, тот будет месяц учиться у главного целителя. Три головы моментально исчезают из окна. И Цзян Чэн оказывается во дворе один. Блять. Говорил же ему Вэй Усянь «не используй Цзыдянь». *** Мелкотня сидит по кроватям и сосредоточенно рисует талисманы. Цзинъи нарисовал целых три, и рисует четвертый, хотя два валяются смятыми на полу, Цзинь Лин заканчивает свой, а талисман Сычжуя уже готов. Цзян Чэн проверяет их с помощью Ци и, сняв с пальца Цзыдянь, оборачивает его в три талисмана (четвертый Цзинъи тоже испортил). — Дядя, а что с Цзыдянем? — спрашивает Цзинь Лин осторожно. Дети видели слишком много, чтобы кормить их отговорками. Цзян Чэн присаживается на кровать Цзинь Лина и начинает честно объяснять: — Цзыдянь впитал в себя слишком много темной энергии… — Это когда ты целовал Главу Лань? Сначала Цзян Чэну кажется, что ему послышалось. Но, судя по пунцовому лицу Сычжуя и по ладони Цзинъи, зажимающей рот Цзинь Лину — не послышалось. — А-Лин… — стонет Сычжуй и прячется под простынь с головой. Цзян Чэн несколько раз моргает, пытаясь представить себе, как глазами Сычжуя смотрелось спасение Лань Сичэня, и тяжело вздыхает, разрываясь между желанием заорать и расхохотаться. — Я. Не. Целовал. Главу Лань. — цедит он, и мелкотня испуганно замирает, словно Цзян Чэн уже за Цзыдянь схватился. Он выдыхает смешок и говорит так мягко, как только может: — Лань Сычжуй, я не сержусь. Сядь нормально. Этот ребенок и так натерпелся. Незачем его ещё сильнее пугать. — Прошу меня простить, Глава Цзян. — Лань Сычжуй разматывается из простыни, садится на кровати с прямой спиной. Его рука зафиксирована под неудобным углом, так что движение дается ему непросто. — Сплетни запрещены в Облачных глубинах. Я готов понести наказание. — Мы не в Облачных глубинах, — Цзян Чэн растирает точку между бровей. — Вас что, в Гусу не учат, как оказывать первую помощь? — Конечно, учат! — встревает Цзинъи. — Как раны перевязывать, а ещё с помощью Ци… — Как с помощью Ци спасти человека, который захлебнулся? — спрашивает резко Цзян Чэн и Цзинъи ежится под его взглядом. — Когда человек не может по какой-то причине дышать сам, нужно устранить эту причину, а потом немного подышать за него, — Цзян Чэн говорит так, чтоб было понятно, — если его сердце не бьется, нужно попробовать заставить его биться. Я не буду сейчас рассказывать, как это сделать, потому что вы все трое после выздоровления месяц будете обучаться у целителей. Раз не знаете простых вещей, которые в Пристани лотоса знает каждый рыбак. Игнорируя дружный стон, Цзян Чэн добавляет: — Два месяца. И продолжает уже в полной тишине: — Глава Лань, грубо говоря, захлебывался собственной Ци. Я устранил причину — Цзыдянь вобрал себя энергию горя, что привела к искажению Ци. А я, — тут он слегка запинается, потому что три пары глаз смотрят на него слишком уж пристально, — передавал ему свою Ци, как воздух. Когда ушла причина искажения, Ци Главы Лань успокоилась. Но чтобы не допустить разрушения ядра и меридианов, мне пришлось некоторое время «дышать за него». Судя по пустым глазам и красным щеками, дети ничего не поняли, и все ещё думают про поцелуи. Ладно. Цзян Чэн мстительно улыбается представляя, как целитель заставит их друг на друге искусственное дыхание отрабатывать. — А Цзыдянь может забрать кошмары А-Юаня? — Подает вдруг голос Цзинь Лин. — Так, как забрал горе Главы Лань. Цзян Чэн сжимает сверток из талисманов в кулаке. У Сычжуя под глазами залегли темные тени, словно он почти не спит. Он бледен и хмур, а ещё Цзян Чэн чувствует в парне слом. То, что его будто тигра на цепи заставили сражаться на потеху толпе — не прошло без следа. — Сейчас не сможет. — Отвечает Цзян Чэн осторожно. — Цзыдянь сейчас нестабилен. Он может скорее навредить, чем помочь. Сычжуй едва заметно вздыхает, глядя в сторону. Цзян Чэн не слишком хорош в утешениях. Он ищет слова, и не находит. — Я сыграю тебе Очищение сейчас. А Цзинъи сможет играть тебе каждый вечер, когда привезут ваши инструменты. — Цзэу-Цзюнь! Глава Лань! Никто из них не слышал, как он вошел. Лань Сичэнь явно взял себя в руки, потому что замечает, как кривится Цзинь Лин и спрашивает вежливо: — Молодому господину Цзинь не по душе музыка? — Он просто вообще ни на чем играть не умеет! — Влазит Цзинъи. Цзинь Лин шипит ему «заткнись!» и швыряет валиком в голову, а Лань Сичэнь поднимает бровь, глядя на Цзян Чэна. — Я не знал. — Цзян Чэн готов от стыда сквозь землю провалиться. Законный наследник сразу двух великих кланов, его наследник, не постиг одно из шести искусств. А он проглядел. Позор. — Мне дядя разрешил! — Цзинь Лин вскидывается, но тут же пристыжено замолкает под тяжелыми взглядами двух глав кланов. — Глава Лань, в Облачных глубинах найдется лишний гуцинь? — спрашивает Цзян Чэн не отводя глаз от Цзинь Лина. — Только не гуцинь! — Кричит Цзинь Лин. — Дядя Цзян! Пожалуйста! Только не гуцинь и не флейта! — Пипа? — спрашивает Цзян Чэн, прежде чем успевает подумать. — Пипа? — переспрашивают одновременно Цзинь Лин и Лань Сичэнь. — Ну да, пипа. — Цзян Чэн закатывает глаза. — Лучше пипа, чем как ты — позориться. Ещё и Цзинь Гуаньяо к своему невежеству приплел. Он родился в борделе, но шестью искусствами овладел превосходно. А ты позоришься и меня позоришь. Цзинь Лин в ужасе бледнеет, но Цзян Чэн не смотрит на него. Паршивец должен прочувствовать всю глубину его разочарования. — В Облачных глубинах найдется пипа, — говорит Лань Сичэнь примирительно, — но вот с учителем может возникнуть сложность. У нас давно не обучались адепты, выбравшие себе этот духовный инструмент. Но я узнаю. — Узнайте, Глава Лань, — Цзян Чэн встает и направляется к двери. Уже у самого выхода он оборачивается. — Мне сообщили, что вам есть, что мне поведать. Буду ждать. *** Ждать приходится долго. Цзян Чэн успевает написать письма всем главам вассальных кланов с приказом явиться в Пристань лотоса через три дня. Он разбирается с отчетами адептов с той самой трагической во всех смыслах ночной охоты. Он пишет и читает, пока его не начинает мутить от слов и цифр. Растирая глаза, Цзян Чэн тащится в жилую часть покоев. Просит слуг принести еды и вина. С огромным удовольствием смывает с себя пыль утреннего поединка. Похоже, Глава Лань не желает изменять своей странной привычке являться к нему ночью. И после нелепых домыслов мелкотни, Цзян Чэну эта странность нравится ещё меньше. Вряд ли кто-то в здравом уме станет подозревать Главу Цзян и Главу Лань в такого рода связи, но… В дверь стучат. Он поднимается и открывает сам. — Тебе обязательно приходить ночью? — ворчит он, пропуская Лань Сичэня в покои и уже привычно опуская формальное обращение. — Ты против? — спрашивает Лань Сичэнь, доставая из рукава два кувшина «Улыбки императора». Цзян Чэн вскидывает бровь и приглашает Главу Лань за стол. Он предусмотрительно велел принести еды для двоих. — Ночью я предпочитаю спать, — отвечает Цзян Чэн, разливая вино по чашам, — а не просыпаться от того, что ты смотришь на меня из темного угла. Лань Сичэнь поднимает на него удивленный взгляд. Затем совершенно по-простецки фыркает и, резко прикрывшись рукавом, начинает издавать звуки подозрительно похожие на хихиканье. Цзян Чэн наблюдает за этим, попивая вино маленьким глотками. — Когда ты говоришь об этом так… — Лань Сичэнь делает глоток вина, все ещё пытаясь отдышаться, — это выглядит действительно странно. — Очень. — Подтверждает Цзян Чэн. Лань Сичэнь вдруг прищуривается на него. — Я не знал, что ты музыкант. — Я не музыкант, — Цзян Чэн делает большой глоток вина, — я всего лишь обучался музыке, как все. — Не ври мне. — Обрывает его Лань Сичэнь. — Чтобы преодолеть музыкальное заклятье нужно знать, как его накладывать. Нужно самому играть на духовном инструменте. Пипа? Серьезно? — Ну пипа, и что? — раздражается Цзян Чэн. Он знает, что Лань Сичэнь все равно спросит, поэтому сам рассказывает. — Я давно не играю. Я играл в детстве, чтобы выучиться, как положено наследнику клана. Но мне нравилось играть простые песенки. Когда матушка была занята, мы с Вэй Усянем выбирались с шиди на острова. Он играл на флейте, я на пипе. Кто-то из шиди пел. Мы жарили фазанов и пили вино. Лань Сичэнь протягивает ему полную чашу и Цзян Чэн с благодарностью ее принимает. Он давно не вспоминал те времена и сейчас не хочет, но воспоминания встают перед глазами как живые. Цзян Чэн пьет вино и продолжает: — Сестра подарила мне духовный инструмент после войны. Сама нашла мастера. Наверняка продала что-то из своих украшений, чтобы оплатить заказ, потому что у нас не было тогда таких денег. Я выучил несколько духовных мелодий — ту, что может угомонить шторм и ту, что отпугивает водных гулей. Цзян Чэн криво ухмыляется. — Я шутил тогда, что уйду на покой и стану заклинателем на корабле. — Он вздыхает, — посмотрю мир и вернусь мудрым старцем в Орден — ворчать на новые порядки и ругать молодежь. А потом сестра погибла. И я нашел мастера, который запечатал инструмент. Больше я к ней не прикасался. — Покажи мне ее, — просит Лань Сичэнь. И Цзян Чэн почему-то наклоняется, чтобы достать из-под кровати большую, запечатанную воском коробку. Он не видел ее тринадцать лет. Он даже имя ей дать не успел. Цзян Чэн целую минуту держит коробку в руках, но все же прячет ее обратно. — Прости. Не могу. — Глухо говорит он, и Лань Сичэнь не настаивает. Некоторое время они едят и пьют молча. Цзян Чэн заталкивает воспоминания поглубже — хотя бы временно. Хотя бы до тех пор, пока он не останется один. — Так что там с Не Хуайсаном? — спрашивает Цзян Чэн после третьей чашки вина. После четвертой он уже точно не будет говорить о делах. Лань Сичэнь хлопает на него глазами, словно даже не слышал вопроса, но потом хмыкает и осушает чашу до дна. Цзян Чэн наливает ему ещё вина. — Подослал наемных убийц к старейшинам деревни перед нашим прибытием, — начинает Лань Сичэнь обыденно словно они говорят о погоде, — Вэнь Нин убийц убил, — тут он снова прикрывается рукавом и хихикает, но быстро берет себя в руки и продолжает, — староста и старейшины валялись у меня в ногах, умоляя защитить их от тебя, от убийц, от мертвецов, от гнева богов… а потом выяснилось, что у них есть договор аренды земли на сто лет с кланом Цзинь. И все, что нужно было сделать, это получить от тебя печать и подпись на этом договоре. Лань Сичэнь достает из рукава пачку бумаг и передает их Цзян Чэну. — Ты должен подтвердить, что Клан Цзян перенимает договор с Кланом Цзинь на себя. И проблема решена. Земля твоя, люди сыты. — Лань Сичэнь делает глоток вина. — Там пять договоров, по одному на каждое поле. — Он улыбается презрительно. — Не Хуайсан запретил им обращаться к тебе напрямую, напугав, что ты им такой дерзости не спустишь. Сказал, что сам написал тебе письмо. И ведь действительно же написал… — Только про договор там ни слова не было, — вздыхает Цзян Чэн. Он даже не зол. Ему просто противно. — Не было, — эхом повторяет Лань Сичэнь. — А ещё он пытался меня соблазнить. Цзян Чэн открывает рот — переспросить, потому что последние слова звучат совсем уж дико. Но внезапно замечает, что Лань Сичэнь пьян. Причем мертвецки. Он сидит ровно и говорит четко, но глаза совсем шалые и блестящие, а зрачки разъехались практически до края радужки. — Сичэнь, о чем ты? — Все же спрашивает Цзян Чэн, — Он приставал? К тебе? — А что, ко мне нельзя пристать? — Лань Сичэнь склоняет голову к плечу. — Я настолько некрасив? Цзян Чэн зажмуривается. Он не знает, как на это ответить. Но Лань Сичэнь не ждёт ответа: — Хотя, пожалуй, «пристать» ко мне действительно сложно. Я ведь не девица беспомощная, — он пожимает плечами. — Не Хуайсан совсем не похож на брата. Даже в юности А-Цзюэ выглядел совершенно иначе. А даже если бы и был похож… — Лань Сичэнь зло и презрительно кривится, — эта мелкая дрянь решила, что я… — Ты, что? — едва находит слова Цзян Чэн. — Ты и Не Минцзюэ… Лань Сичэнь смотрит на него в упор, потом медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть сначала одним глазом, потом вторым. — Ты не знал? — спрашивает он, медленно моргая. Почему-то у Лань Сичэня уши становятся красными. — Откуда? — спрашивает Цзян Чэн. Он выпивает чашку залпом, чтобы заглушить неловкость. Лань Сичэнь закрывает лицо руками и из-под этих рук мычит что-то совсем неразборчивое. — Сичэнь, я ничего не понял. — Цзян Чэн уже прикидывает, как отвести Лань Сичэня в его покои так, чтобы никто его в таком состоянии не увидел. Лань Сичэнь ему не отвечает. Уронив руки на колени он спит сидя. С абсолютно прямой спиной. Ладно. Не так уж Цзян Чэну хочется спать. Он может почитать в кабинете. Или переночевать в гостевой. Он встает и, подхватив Лань Сичэня под руки, тащит его к кровати. И почти укладывает, когда Лань Сичэнь отпихивает его с криком «Нет!». Но тут же сам валится на кровать, потеряв равновесие. — Я не могу! Не могу так! — бормочет он. Цзян Чэн отступает на шаг, от стыда его лицо пылает. — Сичэнь, я всего лишь дотащил тебя до кровати. Ты пьян. Тебе нужно поспать. Я сейчас уйду, не волнуйся. Я… Я не сплю с мужчинами. И с женщинами. — зачем-то добавляет он тихо. А затем совсем тихо. — Ни с кем. — Как, ни с кем? — спрашивает абсолютно трезвым голосом Лань Сичэнь. Он все еще пьян. Один сапог снял, а второй забыл, волосы распустил, но меч не отстегнул, и сяо из-за пояса не вытащил. Он смотрит на Цзян Чэна распахнутым правым глазом, а левый щурит, словно пытается что-то едва заметное разглядеть. Цзян Чэн смеется. Он ничего не может с собой поделать. — Так, — отсмеявшись, он пожимает плечами, — вот так бывает. Все, кого я любил, умерли. Я, наверное, тоже умер вместе с ними. Я привык. Лань Сичэнь распахивает оба глаза и начинает дышать так часто, будто вот-вот расплачется. Цзян Чэн делает шаг к нему. — Успокойся. Сними сапог и расстегни пояс. Я не прикоснусь к тебе и сейчас уйду. Спи здесь до утра и никуда не ходи. Лань Сичэнь героически справляется с сапогом, но пояс оказывается слишком сильным противником. Цзян Чэн наклоняется, чтобы помочь и расстегивает-таки чертов пояс прежде, чем его хватают за руки. — Да не трогаю я тебя, успокойся.! — рычит раздраженно Цзян Чэн, но горячие губы накрывают его рот, вынуждая заткнуться на два тягучих, словно мед удара сердца. На третий Цзян Чэн оказывается в другом конце комнаты. Он задыхается, прикрывая рукой рот, а сердце его ухает, как в эхо в колодце. Лань Сичэнь касается собственных губ зеркальным жестом. — Ты пьян, Лань Сичэнь. Ты скорбишь. Хуайсан всколыхнул твою скорбь, но и я Минцзюэ тебе не заменю. Не делай так больше. — Шепчет Цзян Чэн, глядя прямо в глаза Лань Сичэню. А сказав, уходит.