Три клятвы

Цзян Чэн не возвращается в свои покои до обеда. Он никогда не видел Лань Сичэня пьяным, поэтому решает не беспокоить его. Может, ему поспать подольше нужно. Ночью он прочел бумаги, которые передал ему Лань Сичэнь и составил нечто подобное для своих вассальных кланов. Наконец-то он сможет прекратить эту вечную грызню за землю! А те, кому условия не понравятся… что ж, им все равно придется согласиться. Цзян Чэн стучит в двери собственной спальни в прекрасном настроении. Благодаря Лань Сичэню две проблемы клана Юньмэн Цзян решены. Он думает, как бы не обидно пошутить о вчерашнем и как отблагодарить. Когда никто не отвечает на стук, Цзян Чэн хмурится и заходит. В пустую комнату. Кувшины, разлитое вино и остатки еды никто не убрал, но постель заправлена идеально, без единой складки. А на ней — несколько листков, исписанных идеальным почерком. Цзян Чэну на душе становится как-то… пусто и грязно, прямо как в спальне сейчас. Он не садится на эту идеально заправленную кровать, начинает читать письмо стоя. Цзян Ваньин, Похоже, я приобрел не одну недостойную привычку, а целых две. Я в третий раз пришел к тебе ночью, и во второй покидаю Пристань лотоса, не прощаясь. Похоже, я должен объясниться. Я бы сделал это лично, но у тебя появилась привычка сбегать от меня, и я боюсь, что ты сделаешь это снова. Алкоголь не зря запрещен в Облачных глубинах. Я нарушил правила, и теперь вынужден писать это письмо, уходя, не прощаясь. Но я сказал вчера слишком много. Во-первых, прошу меня простить за то, что не спросил твоего разрешения прежде, чем поцеловать. Во-вторых, хочу, чтобы ты знал, что я оттолкнул тебя не потому что боялся твоих прикосновений. Так вышло, что ты предназначен мне судьбой, Цзян Ваньин. Как супруг, если мы познаем взаимное влечение, или как друг и брат, если ты не сможешь ответить на мои чувства. Это проклятье рода Лань: по-настоящему любить лишь раз. Человека, предназначенного судьбой, который единственный может коснуться лобной ленты. И я должен был сказать тебе об этом ещё тогда, когда ты стер с моей грязь. Я малодушно понадеялся, что об этом тебе расскажет Вэй Усянь. А когда понял, что он этого не сделал, решил, что сделаю это сам когда-нибудь потом. И при этом я продолжал сближаться с тобой так, как никогда не позволил бы себе с другим человеком. Вчера я оттолкнул тебя, потому что ты должен был узнать об этом, прежде чем… тут я вынужден извиниться, потому что сделал неверный вывод о твоих предпочтениях, исходя из того, что ты не женат. И я полагал, что ты знаешь о моих. Я знаю тебя так долго. Я почти не знаю тебя. Мне суждено любить тебя, даже если ты никогда не полюбишь в ответ. Скорее всего, так и будет. Я знаю, что ты бы не позволил, если бы я попросил о поцелуе. Так что, прошу меня простить, но я не жалею, что сделал это. Всегда мечтал узнать, каково целовать человека, предназначенного судьбой. По традиции я должен отдать тебе свою ленту. Но ты ее не примешь, поэтому я не стану этого делать. И больше не стану приходить ночью. В следующую нашу встречу я сделаю вид, что не целовал тебя, не объяснялся, что этого письма не было. Вероятно, ты испытаешь отвращение, прочитав это письмо. Я буду счастлив, если ты его мне не покажешь. Я буду вежливо улыбаться и называть тебя «глава Цзян». Прошу тебя, отвечай мне тем же. То, что ты узнал, не накладывает на тебя обязательств. Я же, что ж… я всегда буду на твоей стороне. А в место подписи — облако, в сердце которого лотос. Цзян Чэн садится прямо на пол. Делает большой глоток прямо из недопитого вчера кувшина. Давится. И кашляет. Кашляет. Кашляет. До слез. А потом обнаруживает себя летящим на мече. Высоко. Так, что пар изо рта. А облака все равно выше. У него никогда не получится к ним прикоснуться. Цзян Чэн не знает, зачем и куда он вылетел. Он даже не помнит, как покинул резиденцию. Он спускается ниже, зависает на месте, в попытке сориентироваться. А затем летит дальше. В башню Кои. *** Вэй Усянь терпеть не может запах пионов. Слишком приторный, он забирается в ноздри, и отказывается уходить, как незваный гость, потерявший всякий стыд. Видимо, раньше постоянное цветение Сияния средь снегов поддерживалось с помощью Ци, но сейчас этим некому заниматься. Так что к назойливому аромату примешивается едва заметный тошнотворно-сладкий запах увядающих цветов. Вэй Усянь сидит на берегу пруда и бросает крошки жирным глупым карпам. Карпы красивые, как и пионы, и точно так же не нравятся Вэй Усяню. Ему вообще тут не нравится. Особенно, когда нечем заняться и Лань Чжаня нет рядом. Как сейчас, когда Лань Чжань остался поддержать учителя Лань в споре со старейшиной Не о том, как «по справедливости» разделить духовные артефакты Цзиней меж тремя кланами. Если бы Вэй Усянь остался там ещё хоть на миг, Старейшина Не принёс бы Хуайсану собственную оторванную голову вместо сокровищ. Вэй Усянь развлекает себя, представляя, как отреагировал бы Цзян Чэн на эти безобразные торги. Сидел бы молча злой и красный? Или, сверкая Цзыдянем, заявил «Будет вот так. То, что вы не согласны — ваши проблемы»? Вэй Усянь с удивлением думает, что понятия не имеет о том, как Цзян Чэн ведет дела в мирное время. По большому счету, он многого про шиди не знает. — Вэй Усянь! Вэй Усянь не откликается. Ему наверняка кажется, потому что… ну не может же шиди, о котором он только что думал, появиться, словно из воздуха. Видимо, может. Когда шиди зовёт его во второй раз, Вэй Усянь радостно подскакивает и машет руками. — А-Чэн! Здесь я! А потом его улыбка вянет, как бесхозное Сияние средь снегов. Судя по виду шиди, стряслось что-то очень серьезное.