Три клятвы

Шиди молча прошествовал мимо. Молча уселся у самой воды, не обращая внимая на одежды, которые моментально намокли. Молча стянул сапоги и сунул ступни в пруд. Молча протянул Вэй Усяню несколько смятых листов бумаги. Обхватил себя руками и уткнулся лбом в колени. Та-ак. Шиди не требует немедленных действий, не рычит и не сверкает Цзыдянем, значит с детьми и кланом все в порядке. Вэй Усянь рассматривает сжавшегося в промокший фиолетовый клубок Цзян Чэна, и у него не остается сомнений от кого это письмо. — Мог бы сразу нырнуть, чего мелочиться? — Вэй Усянь садится чуть дальше на берегу, снимает сапоги и тоже протягивает ноги к воде. Цзян Чэн молчит, так что Вэй Усянь разглаживает листки, начинает читать. И чем дальше он читает, тем сильнее ему хочется врезать по манипулятивному ланьскому хлебалу. А к концу чтения — ещё и палкой добавить. — Ты же понимаешь, что он сделал это специально? — спрашивает он, когда желание немедленно избить Главу Лань утихает достаточно, чтоб не быть озвученным сразу. — Что именно? — бурчит шиди себе в колени. Вэй Усянь его едва слышит. — Написал письмо, а не сказал лично, — выдыхает Вэй Усянь раздраженно. — написал именно то, что написал. А-Чэн, посмотри на меня. Цзян Чэн ещё какое-то время сидит, скрючившись в воде, но все же берет себя в руки и сдвигается так, чтобы сесть рядом с Вэй Усянем, вытянув ноги. Он мокрый до пояса и выглядит совершенно потерянным. На Вэй Усяня он не смотрит, просто чуть поворачивает голову. Ладно. Уже лучше. — Для начала, вот такой вопрос, А-Чэн, — терпеливо начинает Вэй Усянь, — Что бы ты сказал ему, если бы увидел прямо сейчас? Самое первое. Цзян Чэн ежится. Его рот нервно подергивается, когда он отвечает: — Что я не считаю его отвратительным. — Мгм. — кивает Вэй Усянь. «Мгм» у него получается не такое многозначительное, как у Лань Чжаня, но оно тут очень уместно. — Ты уже хочешь его утешить. Цзян Чэн, наконец, смотрит на него. Все еще с красными пятнами на бледных щеках, но уже со знакомой складкой между бровей. Странно успокаивающей складкой. Вэй Усянь выдыхает. — Он играет со мной? — спрашивает Цзян Чэн тихо, но уже слегка угрожающе. — Он не врет, — качает головой Вэй Усянь. Он собирается с мыслями, прежде чем сказать дальше. — Лента правда указывает Ланям на тех, кто предназначен им судьбой. Его лента указала ему на тебя, хотя ни он сам, ни, тем более ты, не были к этому готовы. — Тогда почему ты считаешь, что он специально это сделал? — Цзян Чэн поворачивается к нему лицом и садится в позу лотоса. Складка на лбу становится глубже. — Шиди, высушись, а? — просит Вэй Усянь насмешливо, — не позорься. А я пока расскажу, как я вижу то, что случилось между вами. Поправишь меня, когда я закончу. Цзян Чэн тяжело вздыхает, но послушно прикрывает глаза, сосредотачиваясь на своей Ци и мокрой одежде. Одно то, что он не огрызнулся, не стал спорить, говорит о том, насколько сильно его выбило из колеи это письмо. У Вэй Усяня снова начинают чесаться кулаки. — Он пришел к тебе ночью, но ничего предосудительного не сделал, — начинает он медленно, снова вчитываясь в письмо, — после искажения Ци странное поведение никого не удивляет, а призывать к соблюдению этикета человека пережившего такое — бессердечно. И ты не выгнал его. А до этого спас его. Спас, подвергая себя серьезной опасности. Кто бы так поступил ради него? Разве что брат. Он начал присматриваться к тебе, проверять тебя: вдруг ты спас его ради выгоды? Тут Цзян Чэн раздраженно фыркает. Но это его нормальное состояние — раздражаться. Все лучше, чем сидеть в пруду, обнимая колени. — Затем ты трогаешь его ленту, — Вэй Усянь позволяет себе слегка глумливый тон, — почти-то невинности его лишаешь, А-Чэн. Он хохочет, и едва уклоняется от летящего в голову сапога, но продолжает, игнорируя ругательства шиди. — Он срывается во время разговора о Хуайсане. Потому что не готов доверять, не верит, что нет в тебе второго дна. Ему стыдно и он снова приходит к тебе ночью, а ты его выгоняешь. Ты бы видел его в тот день, когда мы улетели сюда, — Вэй Усянь фыркает, — самый несчастный человек в Поднебесной. Он так хотел загладить свою вину перед тобой, что Хуайсана разве что не за шкирку в эти несчастные деревни потащил. Вэй Усянь бросает в пруд комочек земли, но глупые карпы все равно сбиваются в разноцветную кучу в надежде на лакомство. — Он ведь не первое письмо уже тебе пишет, я прав? И всегда рисунок вместо подписи. Так мило. — Да, — отвечает Цзян Чэн удивленно, — но какое…? — А такое. — Вэй Усянь смотрит на шиди в упор, — он ухаживает за тобой. Помощь в делах, искренние письма, ночные визиты. Он тут пишет, что напился и наговорил лишнего. Что он сказал? Цзян Чэн снова краснеет. Он как раз начал перевязывать волосы и теперь наклонил голову так, что лица почти не видно. — Что Хуайсан соблазнял его. — ворчит он. — Я удивился. Я не знал, что он… — Обрезанный рукав, — учтиво продолжает за него Вэй Усянь, наблюдая, как шиди прячет лицо в ладонях. — Хотя, я тоже не знал, — добавляет он тут же, мрачнее, — нам с тобой во время войны не до того было, чтоб знать, кто с кем спит. Он молча ждёт, пока Цзян Чэн соберет волосы, сядет нормально, а затем спрашивает: — Почему ты не женился, А-Чэн? Я когда вернулся, думал, что у тебя минимум парочка наследников уже. Цзян Чэн не стесняется, не краснеет больше. Он просто пожимает плечами, разглядывая карпов в пруду. — Спросил бы прямо, не сплю ли я с мужиками, — грубо отвечает он, но Вэй Усянь смеется в ответ. — Я знаю, что не спишь, — говорит он, — иначе Глава Лань не писал бы про отвращение и не просил бы прощения за поцелуй. Отвечай на вопрос, А-Чэн. — Ну не женился, и что, — ворчит Цзян Чэн, но после паузы все же отвечает, — Я не хотел ни с кем сближаться. Я смотрел на девушек, которых мне сватали, а видел мертвых матушку и сестру, которых не смог защитить. — Его передергивает, — С годами отпустило, конечно. Но мой характер окончательно испортился, и я уже привык к одиночеству. Вэй Усянь закатывает глаза. Он даже не пытается сдержаться. — Тебе всего лишь тридцать шесть, — напоминает он. — Учитель Лань был младше, когда мы учились в Гусу, но мы его стариком называли, — парирует Цзян Чэн. — Если ты отрастишь такую же мерзкую бороду, я тебя вообще даочжаном величать стану, — поддерживает шутку Вэй Усянь, но тут же высказывает внезапную догадку, — Ты слишком брезглив и мнителен, чтобы посещать бордель. Ты никогда ни с кем не спал. И ты сказал об этом Главе Лань. Удивительно, но Цзян Чэн не смущается. Только снова пожимает плечами. Вэй Усянь прикрывает глаза. Ему даже немного жаль сейчас Лань Сичэня. И Цзян Чэна. Потому что невозможно теперь, чтобы Глава Лань отказался от предназначенного ему судьбой лотоса. Который его дождался во всех возможных смыслах. Вэй Усянь едва сдерживается, чтобы не озвучить эти мысли. Но пугать брата ланьской одержимостью ему не хочется. — Он вот это все написал, чтобы ты сам к нему пришел, — говорит Вэй Усянь со вздохом. — сказать, что он не противен. Не желанен, но это пока. Лани умеют ждать. Он будет продолжать ухаживать. Не так явно, но неотвратимо просачиваться в твою жизнь. Ты никогда не любил, не был любим. Ты голоден до этого, иначе не прилетел бы сюда в таком состоянии. — Вэй Усянь смотрит шиди прямо в глаза, когда говорит жестко: — Ты бы выбросил его письмо, звал бы его «Глава Лань» и держался бы подальше. Но, первое, что ты хочешь сказать ему сейчас, это «ты мне не отвратителен». А значит, он тебе нравится. И ты хочешь понять, что это за любовь такая, которая навсегда. Вэй Усянь замолкает, внимательно разглядывая лицо шиди. — Признайся себе. Реши сам, чего ты хочешь и как. Тебе нахрен не нужны все эти страдания и метания. Ты достаточно настрадался. Ты все равно придешь к нему. Завтра или через год. Только завтра ты придешь потому что решил сам, а через год — потому что тебя приманили и соблазнили. Через метания и страдания, — Вэй Усянь складывает руки на груди, — А я не желаю, чтобы мой брат страдал. Пусть даже в итоге все сложится хорошо. Цзян Чэн, который слушал его до жути внимательно, вдруг щурится опасно. — Кто это тут тебе брат? А затем, не успевает Вэй Усянь моргнуть, продолжает: — Завтра повторишь при свидетелях. Продумай хорошо свою клятву, Вэй Усянь, — он почти рычит, — в ней обязательно должно быть «я клянусь никогда не скрывать от моего брата важное, клянусь никогда не врать моему брату, клянусь, что никогда не наложу на себя руки, иначе он найдет меня в посмертии и оторвет мне голову». Вэй Усянь открывает рот, но слова комкаются в груди, распирают изнутри ребра. Цзян Чэн встает, все ещё босой, перепачканный в траве и земле. Он подает Вэй Усяню руку и неуверенность мелькает в его глазах. — Вот эти три клятвы завтра скажешь и можешь называть меня братом. Вэй Усянь наконец сглатывает комок из слов и молча принимает протянутую руку. Молча кивает. Молча отвешивает шиди такого тычка, что тот едва не падает в пруд. И только после этого спрашивает. — Главу Лань позовешь? Ответом ему становится едва заметная усмешка. И взгляд, который говорит, что брат услышал его поучения. Вэй Усянь щурится: — А давай Не Хуайсана тоже позовем?