Три клятвы

Забраться в бочку с горячей водой в конце этого бесконечного дня оказалось хорошей идеей. Взять с собой вино и пипу — просто отличной. Да, обычному инструменту не место около воды, но Янли была создана, чтобы заклинать шторм и водную нечисть, так что пара капель из бочки ей никак не навредят. Даже если ее хозяин берется играть, разомлев от тепла и вина. Он с детства песен не сочинял. Лучше б, наверное, и сейчас не брался. Но эмоции требуют выхода, да и, все равно, не услышит никто. Цзян Чэн запер двери и заглушающий талисман на них повесил. Вэй Усянь ночью не притащится, — он от раненого Ванцзи лишний раз старается не отходить. Все прочие в Пристани Лотоса в страхе ждут, когда Саньду Шэншоу разразится праведным гневом, и на глаза не показываются. А единственный, кто мог бы побеспокоить Цзян Чэна в ночи, вымотался после нескольких часов исполнения Расспроса и, наверняка, спит без задних ног. Дух Цинь Цанъе отчаянно сопротивлялся Расспросу, а когда, все же, сдался, то поведал удручающее мало. Трое старейшин клана Цинь устроили его побег. Охрану опоили ядом, нескольких слуг подкупили. Цинь Цанъе не хотел скрываться, не хотел поднимать клан на борьбу, как хотели старейшины. Он хотел отомстить и умереть. Что ж, смерть свою он нашёл. Вэй Усянь велел сжечь труп, чтобы позже затолкать его пепел в глотки предателям. И никто ему не возразил. Вэй Усянь весь день смотрел на Ванцзи так, словно впервые осознал, что его Ланя вообще возможно ранить; и выглядел, словно сделает все, буквально, все возможное, и невозможное, чтобы подобное никогда не повторилось. Цзян Чэн понятия не имеет, как его брат собирается защищать сильнейшего заклинателя Поднебесной, и, пока что, не хочет знать. У него тоже есть Лань, о котором стоит подумать. У Цзян Чэна щеки горят при мысли об утренних поцелуях. Ему не с чем сравнивать, но было хорошо. И не стыдно совсем. Даже потом, когда он вышел во двор, не дожидаясь, пока Ци успокоит следы на губах и шее. Адепты и слуги боялись поднять глаза, страшась его гнева. Ванцзи, как обычно, смотрел бесстрастно, Вэй Усянь смотрел только на Ванцзи, мелкотня разглядывала исподтишка, алея и перешептываясь. А Лань Сичэнь смотрел как на свое. И Цзян Чэн возвращал ему этот взгляд. Пурпурная лента на лбу — метка не хуже, чем следы от поцелуев. Только вот, Цзян Чэн не уверен, что он готов зайти дальше поцелуев. Ему даже думать боязно, что именно — дальше. Он пьет вино и щурится на ширму из лилового шелка. От влаги в воздухе она потемнела, а лотосы, наоборот стали ярче. Почти непристойно розовыми. Цзян Чэн пересаживается на ступеньку, так, чтобы остаться в бочке только по пояс. Берет пипу и начинает наигрывать — не мелодию даже, хаотичные отрывки. Иногда на отрывок ложатся слова, иногда нет. Это так странно — Цзян Чэн словно пытается говорить на языке, который хорошо знал когда-то в детстве, но много лет не использовал. Потемневший шелк сердца внезапно цветами вспыхнул, На ветру твоем листья трепещут, песня их бесконечна «Что вижу, то пою» ухмыляется Цзян Чэн, разглядывая ширму. Ярко-розовые лотосы влажно, и совершенно бесстыдно, блестят в свете приглушенных ночных фонариков. Он прикрывает глаза и играет дальше. Хочется честнее быть, откровеннее. Побледневший шрам на груди вспыхивает фантомной болью. Мои демоны, что в бурях рыдали, в тишине твоих глаз нашли пристань, Их смолкнувший вой в мир превратился, утонул в бездне. «Ну почему так коряво?» — Цзян Чэн выпивает залпом ещё одну чашу. Он даже музыкой выразиться не может. Может, «шелк его сердца» потемнел безвозвратно? Этот миг замер, вечность в себя принял, В этой битве я пал, но сердцем пламя объял… — Да твою ж мать! — Цзян Чэн с досадой откладывает инструмент и погружается в бочку с головой. Через пару минут сердце замедляется достаточно, чтобы мысли о том, насколько убога его игра и поэзия, стало слишком сложно думать. Когда Цзян Чэн выныривает, то слышит мелодию, которую только что играл, только значительно плавнее, мягче. Сяо журчит, словно в руках ее держит не живой человек, а древний дух воды. Цзян Чэн слушает, прикрыв глаза. Мелодия заканчивается и начинается снова — но иначе, словно до этого звучал вопрос, а теперь следует ответ. И если вопрос звучал нежно и робко, то ответ, — полон такой откровенной страсти, что Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы снова не нырнуть с головой. — Ты все-таки не изменяешь своим привычкам, — говорит хрипло Цзян Чэн, когда мелодия заканчивается. Он уже понял, что забыл закрыть окно и его дурацкий заглушающий талисман оказался совершенно бесполезен. Вся Пристань Лотоса слышала его убогие попытки в музыку. — Я хотел тебя увидеть, — отвечает тихо Лань Сичэнь, и ещё тише просит: — Можно я войду? Цзян Чэн предпочел бы отказать. Попросил бы подождать, дать время одеться, привести себя в порядок. Но почему-то отвечает просто: — Входи. Он ухмыляется, откинув голову на бортик бочки: Глава Лань ночью пробирается в покои к Главе Цзян через окно. Чем не мотив для непристойной песенки? — Ты очень красиво поешь, — Лань Сичэнь заходит за ширму, не спрашивая разрешения. Цзян Чэн почему-то рад этому. Цзян Чэн постукивает пальцами по бочке, пытаясь разглядеть что-то в лице Лань Сичэня. Он сам не знает, что хочет там увидеть, но видит лишь тех самых демонов в чужих потемневших глазах, о которых только что так неуклюже пел. — Не льсти мне, — он отводит взгляд, делает глоток вина прямо из сосуда. Лань Сичэнь усмехается в ответ. — Я бы сказал, что и в мыслях не было, — говорит он, не двигаясь с места, — но ты мне не поверишь, — его глаза вдруг вспыхивают шало, — А если я попрошу тебя прямо сейчас помочь мне с одной техникой ордена Юньмэн Цзян, ты мне поверишь? — Какой техникой.? — хмурится Цзян Чэн. Он уже выпил слишком много, чтобы… о. Смущение накрывает его удушающей волной и почему-то первым делом вынуждает прикрыть шрам на груди. То, что он сидит в бочке голый, его почему-то не сильно волнует. — Какое похвальное стремление к знаниям, Глава Лань, — усмехается он в сторону, — парная культивация Ци в воде довольно сложная техника. — Никто не будет учить этого недостойного, если Глава Цзян откажется, — отвечает Лань Сичэнь кротко. — Сичэнь.! — Цзян Чэн нервно закрывает лицо ладонями, чувствует, как горят щеки. Но почти сразу заставляет себя распрямиться, сесть ровно. Он долго изучает лицо Лань Сичэня, который … ждет. Если Цзян Чэн откажется, он отказ примет. — Есть несколько уровней этой техники, — говорит он наконец, — начинать следует с малого. Обмен Ци, — тут он чуть сбивается, потому что взгляд Лань Сичэня снова вспыхивает, — через касания. Просто касания. — Его голос звучит почти просяще, так что он прокашливается и продолжает притворно сурово. — Раздевайся и полезай в бочку, если не передумал. Лань Сичэнь не передумал. Он раздевается, не смущаясь, не торопясь. Снимает заколку рассыпая волосы по плечам. Пурпурную ленту на лбу оставляет. И от этого сердце Цзян Чэна почему-то замедляется. Бьется гулко, сильно, вязко. Отдаваясь в каждой точке тела. Лань Сичэнь забирается в бочку и садится перед ним на колени, складывает руки и опускает взгляд, как примерный ученик. Цзян Чэн поспешно повторяет его позу, чтобы скрыть, что творится с его собственным телом от этого зрелища. И тут же ухмыляется: в эту игру можно играть вдвоем. Он берет Лань Сичэня за левую руку, переплетается с ним пальцами. Правую кладет на его нижний дантянь, с удовольствием отмечая едва заметную дрожь в чужом теле. — Повтори, — велит. Он вздрагивает, когда прохладная даже в горячей воде ладонь касается его живота. Шрама, скрывающего отданное золотое ядро. — И следи за Ци. Цзян Чэн прикрывает глаза и видит потоки Ци — вокруг них, внутри них. Он словно солнца рукой касается. Раскаленное добела, оно пульсирует, словно живое, вспыхивает лиловым маревом в такт биения сердца Лань Сичэня. Цзян Чэн представляет, как обволакивает это солнце своей Ци, и его ладонь нагревается, пропуская, делясь энергией. Его собственное ядро тут же вспыхивает пламенем от касания чужой Ци — болезненно, резко. Но жар постепенно стихает, сменяется теплом, ласковой пульсацией. Которая отдается… Цзян Чэн со стоном роняет руку. Это для него слишком. Слишком. Но Лань Сичэнь руку не убирает. Его рука скользит ниже. — Ты сказал, только касания, — шепчет он в самое ухо, как-то оказавшись совсем близко, — позволь мне касаться, Ваньин. Цзян Чэн выдыхает рвано. И позволяет. Касаться. Целовать. А потом он касается и целует в ответ.