Три клятвы

Цзинь Лин без сна пялится в темноту перед собой, когда слышит громкий шепот Цзинъи: — Молодая госпожа! Молодая госпожа.! — Ты чего орешь? — шипит Цзинь Лин в ответ, и наугад пинает здоровой ногой соседнюю кровать, — я ведь рядом с тобой, дубина! — Эммм… — мнется Цзинъи, но тут же давится смешком, — Я, вообще-то, не к тебе обращаюсь! Цзинь Лин рычит и пинает соседнюю кровать ещё несколько раз. Он так привык к обидному прозвищу, что уже откликается на него. Позор! Рядом загорается талисман, и тут же все фонарики в комнате вспыхивают тусклым светом. Сычжуй сидит на своей кровати и смотрит на них крайне неодобрительно. Он молча указывает взглядом в дальний угол комнаты Дома целителей (не пострадавшей от Цзыдяня), где их четверых заперли по приказу Вэй Усяня. Туда, где за ширмой стоит кровать Яо Яо. Вэй Усянь зачем-то велел адептам охранять их посменно. А еще днем целитель приходил каждый час и проверял рану Яо Яо, течение Ци у Цзинъи и Сычжуя (якобы они опасно переволновались, хотя ни один из них ничего такого не чувствовал), а так же переписанные Цзинь Лином составы основных лекарственных снадобий. Пока что, за неповиновение наказали только Цзинь Лина, и даже не дядя Цзян. Вэй Усянь швырнул ему на постель несколько свитков и велел переписать их все. Сычжуй предположил, что это первое, что пришло ему в голову, потому что самого Вэй Усяня так в юности часто наказывали в Облачных глубинах. Цзинь Лин даже думать не хочет, что сделает дядя, когда вспомнит о них. Он кидает виноватый взгляд на ширму. Что дядя сделает с Яо Яо? Цзинъи шумно вздыхает рядом. Видимо, о том же думает. Он предположил, что их с Сычжуем на колени у стены правил поставят на месяц. После пары десятков ударов палками. Но как бы Цзинь Лин не боялся, как бы Цзинъи не вздыхал, они понимают, что их наказание закончится. А Яо Яо… могут изгнать. — Молодая госпожа Яо, — шепчет снова Цзинъи, а Сычжуй снова неодобрительно вздыхает, но встает, чтобы заварить чай. — Что случилось, молодой господин Лань? — слышится ее потухший голос из-за ширмы. Цзинь Лин впервые задумывается, сколько Яо Яо лет. Он привык считать ее если не ровесницей, то совсем чуть-чуть старше. Но сейчас ее голос звучит так, словно она старше на целую жизнь. — Вы плакали, — говорит вдруг Сычжуй. Он налепил на чайник согревающий талисман, и ищет чашки. — Вам больно? Позвать целителя? Цзинь Лин не слышал плача. А Цзинъи, судя по нахмуренным бровям и согласному кивку, слышал. — Нет, — вздыхает Яо Яо, помолчав, — не нужно никого звать. — Я согрел успокаивающий сбор, — Сычжуй говорит спокойно и мягко. Уверенно. От его голоса в душе зарождается ощущение, что все будет хорошо. Цзинь Лин трясет головой, прогоняя наваждение. Это что, очередной ланьский приемчик, типа заклятья молчания? Сычжуй протягивает ему чашку, от которой поднимается ароматный пар. Цзинь Лин не хочет чаю, но сухо сглатывает и принимает чашку с коротким кивком. Цзинъи уже сунул нос в свою такую же и смешно сморщившись, дует на горячее. С последней чашкой Сычжуй направляется к ширме. — Я могу подойти, молодая госпожа Яо? — спрашивает он учтиво. — Просто убери ширму, — вздыхает Яо Яо и ее голос звучит хоть и печально, но более уверенно. Похоже, на нее тоже подействовали ланьские уловки. Сычжуй ставит чашку на столик и складывает ширму. Яо Яо сидит, оперевшись на стену полностью одетая. Ее оружие лежит на кровати рядом с ней. Сычжуй делает вид, что не замечает ничего странного, и с поклоном подает ей чай. Он молча возвращается на свою кровать, пока Цзинь Лин и (судя по возмущенному сопению) Цзинъи разглядывают Яо Яо. — Ты решила сбежать. — Говорит, наконец Цзинъи и голос его звучит горько и осуждающе. Он больше не пытается быть вежливым. Цзинь Лин с удивлением понимает, что Цзинъи вроде как… обижен. А ещё, приказ Вэй Усяня охранять их обретает смысл. Неужели он предполагал такое? — Предлагаешь мне дождаться изгнания с позором? — Яо Яо вздергивает подбородок. Она выпивает чай залпом, и слабо пискнув (обожглась, наверное) прячет лицо в ладонях. — Глава Цзян так не поступит, — говорит уверенно Сычжуй, — и господин Вэй расстроится, если его ученица сбежит. — Единственное, чего боится Глава Цзян — это беда в Пристани лотоса, — говорит Яо Яо глухо, все ещё не убирая рук от лица, — я навлекла беду. Я должна быть благодарна, что он не убил меня на месте. — Да как же! — Цзинь Лин всплескивает руками, забыв что держит чашку с чаем. — Черт! Я виноват! Я! Я главный, пока дяди нет, ну! Да, ты старшая ученица, но я наследник клана! Я приказал тебе, ясно! Всем вам! Велел опустить барьер, убить цзянши, спасти людей! За кого вы принимаете моего дядю? Сколько людей погибло бы, если бы вы не пошли, а? Как он может изгнать Яо Яо?! Мой дядя бы никогда так не поступил! Он бы вскочил, если бы мог. Но на ногу Цзинь Лин по-прежнему не может встать, поэтому хватается за меч. По привычке, наверное. — Вэй Усянь тоже спас людей, — говорит вдруг Сычжуй, — и меня среди них. Но Глава Цзян изгнал его. — Ты! Ты! — Цзинь Лин чувствует, как злобное отчаяние накатывает волной, на глаза наворачиваются слезы. Он ненавидит ситуации, когда ему нечего возразить. — Ты же сам сказал, что он так не поступит! Зачем ты! Тут Сычжуй удивляет его. Он встает и подходит к Цзинь Лину, усаживается в ногах на кровати, словно позволяет сорвать на себе злость, ударить. Но Цзинь Лину не хочется его бить. Он отворачивается, вытирает злые слезы. — Я сказал, и ещё раз повторю. Глава Цзян не станет прогонять Яо Яо, — он снова говорит мягко и успокаивающе, но Цзинь Лина от его голоса теперь потряхивает, — ты сказал, что он бы так не поступил никогда, но он однажды так поступил. Однако, он изменился. Он спас постороннего человека — Цзэу-Цзюня — рискуя собственной жизнью. А еще отдал плодородные земли, чтобы люди из чужого клана не голодали. Сычжуй встает и, подойдя к постели Яо Яо, садится рядом с ней. Она плачет, и отворачивается, но Сычжуй берет ее за руку и ждёт, пока она не повернется к нему. — Глава Цзян не изгонит Яо Яо из клана, потому что теперь он сам поступил бы на ее месте точно так же. Яо Яо громко всхлипывает и порывисто обнимает Сычжуя за шею. Цзинъи трет лицо и подозрительно громко тянет носом, а Цзинь Лин чувствует себя дураком. Но злости, что странно, не чувствует. Сычжуй понимающе улыбается ему, поглаживая вздрагивающую от плача спину Яо Яо. Цзинь Лин фыркает и отворачивается. Он ещё не настолько преисполнился осознанности, чтобы благодарить вслух. Хотя очень хочется. *** Вэй Усянь заставил Лань Чжаня отправиться в постель, как только улеглась пыль над трупом Цинь Цанъе, и запретил ему вставать. Даже талисман сигнальный повесил, чтобы Лань Чжань не вздумал обмануть его. Весь день Вэй Усянь рисовал печати для усиления барьера вокруг резиденции и ругался с Цзян Чэном о том, что это вовсе не слишком, если придет чужак без пропускного жетона, когда барьер опущен, а печать активируется и разорвет его на клочки. Шиди не был против печати, как таковой, но разрывание на клочки требовал заменить временным параличом. Вдруг это полезный чужак. Сошлись на запечатывании течения Ци в теле и потере сознания. Так Вэй Усянь печати рисовал (прерываясь только на то, чтобы проведать Лань Чжаня самому), Цзян Чэн напитывал их Ци, а потом на них обрушился вечер и усталость. Шиди потащился к себе, тоскливо поглядывая на гостевые покои, куда Лань Сичэнь ушел отдыхать после Расспроса. А Вэй Усянь, споря с собой о том, стоит ли просветить Цзян Чэна об особенностях мужской любви или сам разберется, пошел проверять мелкотню. Все с ними оказалось в порядке, хотя Яо Яо весь день была подозрительно молчалива, а остальные очень нервничали. Вэй Усянь велел адептам глаз с их комнаты не спускать даже ночью. И, наконец, решил, что пора возвращаться к Лань Чжаню. Судя по спокойствию талисмана, Лань Чжань не вставал. Целитель проверял его каждые два часа и сообщал Вэй Усяню об увиденном. Старик выглядел недовольным, но благоразумно молчал. Если бы он хоть раз сказал, что рана пустяковая, Вэй Усянь убил бы его на месте. Ладно, может не убил бы. Но только «может». Хотя Вей Усянь прекрасно понимает, что рана пустяковая. Что Лань Чжань со своим уровнем совершенствования способен залечить ее без следа за несколько дней. Но. Вэй Усянь впервые осознал, что Лань Чжаня можно ранить. Нет, он не идиот, он понимает, что Лань Чжань человек из плоти и крови, но… он он же Ханьгуань-Цзюнь. Непобедимый, сильнейший. Практически неуязвимый в своем мастерстве. А какой-то безумный ублюдок запросто взял и порезал его. А мог и убить. Вэй Усянь осознает, что уже довольно долго стоит у двери, сжав кулаки. Как ему сейчас улыбаться, смотреть Лань Чжаню в глаза, зная, что несколько часов назад его. Могли. Убить. Глупо, но навсегда забрать его у Вэй Усяня. — Вэй Ин, — слышится из-за двери. — Лань Чжань! — Вэй Усянь заставляет себя улыбнуться, толкает дверь. — Прости, задумался. Ты же знаешь, как я могу раз! — и задуматься о чем-то, забывая, что делал до этого. Лань Чжань смотрит на него с мягким укором. Он читает, сидя в постели, как и обещал. Раненая рука покоится поверх простыни. На белоснежной повязке — ни капельки крови. Отчитываясь перед Вэй Усянем в последний раз, целитель сказал, что рана затянулась до состояния «получено месяц назад и хорошо пролечено» у обычного человека. Нет нужды переживать. Он все же сказал это, а Вэй Усянь промолчал только потому, что что старик был целый день на ногах, мотаясь между Лань Чжанем и мелкотней. — Я в порядке, Вэй Ин, — вздыхает Лань Чжань, откладывая книгу. — Зато я не в порядке! — срывается неожиданно для себя Вэй Усянь. — Буду в порядке, когда ты станешь бессмертным! Стань бессмертным, Лань Чжань, и я буду в порядке, ясно?! Он отворачивается, обхватывает себя руками. Это не нормально. Не нормально — так реагировать. Лань Чжань сильный заклинатель. Мало кто может его ранить. Это случайность. Случайность… Лань Чжань обнимает его сзади, зарывается носом в волосы. И Вэй Усяня внезапно отпускает. Вот он тёплый, живой. Его Лань Чжань. Сильнейший заклинатель. Его мало кто может ранить. А чтоб никто вообще не смог, так это Вэй Усяню просто нужно сильнее стать. — Поделись со мной Ци сегодня, — говорит внезапно Лань Чжань. Вэй Усянь запрокидывает голову назад, но Лань Чжань прячет лицо. Вэй Усянь видит только ярко алое ухо в водопаде темных волос. Он хочет спросить, но потом до него доходит. — Ты… — он пытается вывернуться в объятиях, но Лань Чжань держит крепко, — ты хочешь поменяться? — Мгм. — Но… — Вэй Усянь сглатывает от одной только мысли. — Ты никогда… Вэй Усянь обычно бесстыдный в постели. Громкий. Вэй Усянь часто дразнит Лань Чжаня пока он не потеряет контроль над собой. Но сейчас Вэй Усянь и двух слов связать не может. Он никогда не думал, что Лань Чжань захочет. Предложит. Ох. — Я готовился, — говорит едва слышно Лань Чжань и Вэй Усянь прикусывает щеку изнутри, чтобы не спросить «Как?». Как готовиться Лань Чжань знает, только он никогда не готовил себя. Вместо этого Вэй Усянь спрашивает так же шепотом: — Почему? — Я хочу. Давно, — отвечает Лань Чжань. Вэй Усянь чувствует, что он едва заметно дрожит. Он будто бы хочет сказать ещё что-то, но не решается. Вэй Усянь осторожно берет его за раненую руку, целует ладонь, затем запястье. Лань Чжань отпускает его, позволяя, наконец, повернуться. Вэй Усянь берет его лицо в ладони, и смотрит, смотрит. Ему кажется, что если прямо сейчас умрет, то моментально поднимется и будет продолжать смотреть. Любить. Он целует Лань Чжаня в губы — нежно и целомудренно. А затем велит: — Следи за Ци, Лань Чжань. Не знаю, зачем тебе понадобилась моя нестабильная Ци, но я дам тебе столько, сколько смогу. Лань Чжань не отвечает. Он прикрывает глаза и скидывает одежды, которых на нем и так немного. А потом Лань Чжань оказывается на боку перед ним и Вэй Усянь целует каждый шрам на его спине, отвлекая от того, что в первый раз не бывает приятным. Он прижимается тесно, так, что ближе уже невозможно и представляет, как его глупое и слабое, испорченное тьмой ядро тянется к тому, что ярко пылает в теле Лань Чжаня. Ну вот зачем ему, а? Но Вэй Усянь готов ему всю свою Ци отдать, не спрашивая. Ах, если бы он был прежним, сильным… Перемена происходит внезапно — вот он отдает свои жалкие искры Ци, двигается осторожно, надеясь, что Лань Чжаню хотя бы немного приятно, а вот, взамен отданного, в его ядро устремляется мощный сверкающий поток. — Как.! — он вскрикивает, и крик переходит в стон, потому что ощущения слишком сильные, чтобы он мог дальше сдерживаться. — Ах ты, коварный Лань Чжань, — смеется он спустя пару ударов сердца. — Мгм, — Лань Чжань даже не скрывает радости, — это техника ордена Цзян. По правилам, нужно в воде. Но ты бы не согласился. Он чуть смещается, словно оценивает ощущения там, где они все еще соединены. — В следующий раз в воде, — заявляет уверено. Вэй Усянь утыкает лбом в его спину и искренне, громко смеется. — Твой брат. Твой брат подговорил тебя тебя на это. — Он задыхается от смеха. Только один человек недавно изучал совершенствование ордена Цзян, мог вникнуть в забытые техники и убедить Лань Чжаня, что эта конкретная техника позволяет укрепить ядро. Действительно, Вэй Усянь теперь и сам вспоминает, что тому, у кого ядро слабее нужно отдать столько Ци, сколько возможно при парной культивации. И тогда его партнёр сможет вернуть ему отданное сторицей. — Мы ещё не закончили, — говорит вдруг Лань Чжань и как-то так двигает бедрами, что у Вэй Усяня перехватывает дыхание. Оказывается, что Лань Чжань тоже может быть бесстыдным и громким в постели. Бессовестно дразнящим. Вэй Усянь удивляется, у кого Лань Чжань такого нахватался. А потом удивляться перестает. К утру где-то.