Я тебя загадал

Волосы липнут ко взмокшей шее, по ней струится капля пота и оседает в ямочке между ключиц, а спустя мгновение её оттуда собирает юркий горячий язык. В голове клубятся мысли-черви, в груди заполошно бьётся сердце, в животе искрится и трещит костёр возбуждения, колени трясутся и ноги подгибаются. Миха в ласкучих руках теряется, плавится и расщепляется на миллиард колючих мурашек. Он горит, да только сам не знает, от чего больше - желания или стыда. — Дюх-Дюх, подожди… Постой, Андрюш… Блять, да погоди ты, ё-моё. Андрей оторвался от вылизывания его шеи и возник перед лицом не менее возбуждённый - раскрасневшийся, с испариной на лбу, глаза осоловелые, губы искусанные - потянулся дрожащими пальцами к чужой ширинке и зашипел хрипло и нетерпеливо, когда руку перехватили за запястье. — Мишка, родной, я всегда рад тебя слышать, но сейчас вообще не место и не время для попиздеть. Нас сейчас уже искать начнут, а ты тут… — Так а я о чём, ё-моё? Полный дом людей, батя прям за стенкой спит, а мы чё устроили? Они сбежали ото всех спонтанно и неожиданно даже для самих себя. Миха сидел в углу и, словно привороженный, смотрел на что-то увлечённо обсуждающего с Лёхой Андрея, а когда поймал его взгляд, кивнул в сторону выхода из гостиной, встал из-за стола и вышел в коридор. Князь пошёл следом, поднялся по лестнице, вошёл за ним в спальню и тут же оказался прижат к закрытой двери. Сам же позвал, первый всё это начал, а теперь возникает, что неправильно и рискованно. Андрей за столько лет к этим переменам михиного настроения вроде и привык, а всё равно иногда задаётся вопросом, что за хрень такая. Не сдерживается и сейчас. — Мих, ну чё за дела? Горшок дышит тяжело и часто, смотрит сквозь поволоку желания, тянется к его губам и тут же осекается, упирается руками в плечи и мотает головой: — Не, Андрюх, всё, хорош. Надо остановиться. — Так я и не начинал. — Блять, ну вот чё ты… Я ж сам не смогу, понимаешь, да? Ты ещё в рубашке этой… Пиздец какой-то. — Что не так? Миха покраснел, спрятал лицо в изгибе его шеи, потёрся лбом, словно ласковый телок, и забубнил застенчиво: — Красивый ты в ней, ебануться можно. Вот у меня шифер и сорвало. — Ну, если тебе так станет легче, могу снять. — Нет! — Горшок закусил костяшки пальцев и зажмурился, потряс головой, пытаясь отогнать из неё образ обнажённого Андрея. Зашипел, чувствуя, как от такой картины узел возбуждения в животе затягивается только сильнее, — Блять, ты… Вообще не помогаешь. — Миш, я именно это и пытаюсь сделать. Быстрее начнём - быстрее кончим. — Не! Помогаешь! Андрей! — Закончим. Я имел в виду, закончим, да. — Да однохуйственно, ё-моё. — Планировалось двухуйственно. Миха возвёл глаза в потолок, готовый завыть раненой белугой. Каждая клетка тела изнывает от необходимости довести начатое до конца и получить долгожданную разряду, руки чешутся от желания снова прикоснуться к Андрею, дотронуться там, где ещё не были, а мозг истошно вопит «нельзя-нет-нельзя», пытается перебить сердечное «хочу-пожалуйста-мне-надо». Чёртов Князев только подливает масла в огонь, стоит, сука, красивый, как мечта, облизывает пересохшие от частого дыхания губы и смотрит-смотрит-смотрит жадно и голодно. Именно он из них двоих всегда был голосом разума, приземлял Миху на сильных заносах, тянул за руку из пучины всякого пиздеца, а сейчас стоит и только подначивает всем своим видом и каждым движением: тем, как поправляет взлохмаченные волосы, как трёт затёкшую от поцелуев челюсть, как поправляет эту ебучую-снять-разорвать черную лоснящуюся рубашку, оглаживая свои плотные-аппетитные-пиздец-вот-бы-тебя-сожрать бока. Михе кажется, что он сейчас закончится, но очень нужно закончить, а хочется только кончить. — Андрюш, — он, выставив перед собой руки, испуганным зверьком попятился назад, — Давай вернёмся, а? Потеряли же уже, понимаешь, да? Андрей оглядел его с головы до ног, усмехнулся и выгнул бровь. — Мих, а это пулемёт в твоём кармане или ты всех так рад видеть? — Чё? — Со стояком собрался возвращаться? Миха опустил взгляд на свой пах, чтобы убедиться. Да, проблема очень даже очевидная, а выхода из неё есть только два. От одного он только что добровольно, но, сука, с каким же усилием, отказался. — Блять. Ну чё, поторчу на балконе, покурю заодно. А ты иди, пока не подумали чего, да? — Накинь сверху что-нибудь, не май-месяц. Миха поджал губы - не по-панковски как-то, но и ему уже не 20, в этом году, как-никак, шестой десяток разменяет. Спускаться за курткой на первый этаж не вариант, там толпа собралась немаленькая - муся и Надежда Васильевна, Лёха со своими, Оля, Агатка и все девчонки, даже Алёна с мужем приехала - кто-нибудь, да увидит. И ладно б, если просто его, а не то, что почти дымится в штанах. Горшок укутался в плед, посмотрел в спину приводящего себя в порядок Андрея. — Княже? — М? — А почему пулемёт? Там про пистолет говорится, понимаешь, да? — А ты где такой огромный пистолет видел? Миха покраснел щеками, пробубнил смущённое «Гадёныш», схватил с кресла подушку и швырнул её в ржущего Князя, но тот успел скрыться за дверью. Горшок вышел на балкон. На контрасте с морозным январем, февраль в Петербурге и области выдался теплым и снежным. Свежий сугроб с высоты второго этажа кажется мягкой периной и так и манит в свою остужающую глубину. Это, конечно, не самая хреновая идея из всех тех, которые когда-либо возникали в михиной бедовой голове, но и хорошего в ней мало - отобьет себе последние мозги, напугает весь собравшийся в доме народ и испортит Андрею праздник. Он к этому Дню рождения готовился даже тщательнее, чем к прошлому юбилейному - заранее позаботился об окне в туре, долго выбирал коттедж со всеми удобствами и большим количеством комнат, чтобы можно было свободно разместить всех гостей, забил под завязку холодильник и даже взял в аренду ручную снегоуборочную машину - чистить дорожки, чтобы Юрий Михайлович со своими больными ногами мог свободно гулять по двору, когда вздумается. Горшок сильно удивился, когда Андрей сообщил, что собирается пригласить на загородный сабантуй его родителей - он даже ребят из группы звать не стал, потому что хотел отметить чисто по-семейному, в близком кругу, в который муся с отцом, казалось, совсем не входят. Князь на это улыбнулся тепло и прошептал в седую лохматую макушку: «Они твоя семья, а ты – моя». Но ещё удивительнее для Михи было то, что родители согласились. Отец, услышав предложение, сначала вспомнил про собственную дачу и угрюмо забурчал на дорожные службы за то, что третий месяц не могут прочистить дорогу к их сектору (зачем ему понадобилось туда зимой, Миха даже спрашивать не стал - у старых свои причуды), а потом, подумав, молча кивнул головой - выбраться на недельку подальше от шумного центра куда лучше, чем продолжать сидеть в опостылевших четырёх стенах городской квартиры. Татьяна Ивановна сразу начала суетливо доставать из шкафа банки с соленьями, выбирая, какие взять с собой на праздничный стол, а на михин удивлённый взгляд только пожала плечами: «Андрюша мне, как третий сын». Охуеть, без меня меня женили, породнили и сами породнились - Миха соврёт, если скажет, что имеет что-то против. Он набрал в ладошки липкий снег с перил балкона и растёр им пылающее лицо - не нырять же в сугроб, в самом деле. Мокрыми замерзшими руками достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет, вытянул из неё одну зубами, чиркнул зажигалкой и затянулся горьким дымом. Прикрыл глаза, чувствуя, как возбуждение понемногу начинает отступать. На улице тепло, спокойно и тихо, только из приоткрытого окна в гостиной доносится гул голосов и звон посуды. На качеле под козырьком Сашка с Дианой чешут спинку притаившейся между ними довольной Есе и о чём-то увлечённо перешёптываются. Пахнет соснами и дымом из каминной трубы. С неба сыплются огромные хлопья. В последний раз, когда шёл такой сильный снег, жизнь Михи круто изменилась.

***

Весь оставшийся путь до его дома ехали почти молча, только перекинулись парой фраз про обложку к альбому и предстоящую встречу с представителем студии звукозаписи для подписания договора. Горшок иногда смотрел на Андрея изподтишка, всё думал, что увидит в нём что-то такое, из-за чего начнёт жалеть о сказанном, но каждый раз не находил ничего, кроме усталости и лёгкого раздражения от ситуации на дороге. Успокаивался, а потом прислушивался к себе и снова загонялся. Неизвестность пугает. Что там дальше? Кто они теперь друг другу? Как себя вести? Что можно делать? А чего хочется? А можно ли вообще чего-то хотеть? Вынырнул из этого водоворота мыслей только, когда Андрей, заглушив двигатель машины, сообщил: — Приехали. Заснеженный двор встретил их чёрными впадинами окон - в такое позднее время свет горит лишь в немногих из них. Дома Миху тоже никто не ждёт - Сашку забрала Оля, а кроме неё больше некому. — Кота завести, что ли? — Чего? — Я говорю, кота, наверное, надо завести, чтоб было, к кому возвращаться. — Ты ж собак любишь. — Да была уже. Сам знаешь, ничё хорошего не вышло. А коты, они ж, вроде, не такие прихотливые, понимаешь, да? — Ну, Мих, их тоже, как минимум, кормить надо. Ещё туалет всегда в чистоте содержать и внимание уделять, а тебя ж из-за туров неделями дома не бывает. — Мусе буду отвозить, потом обратно забирать. Это ж не проблема, на самом деле. — И как думаешь назвать? — Да чё тут думать-то, ё-моё? Анархией будет. — Какое-то не пацанское имя. — Значит, кошку возьму. Оба понимают, что разговор ни о чём, но всё равно тянут время. Михе не хочется возвращаться в пустую квартиру и оставаться наедине со своими мыслями. Андрею тоже не хочется оставлять его одного, потому что он знает, в какие дебри Горшок себя может загнать, но и сам остаться не может - Алиска ждёт его дома с жаропонижающим и крепкими объятиями, а для этого ещё нужно найти круглосуточную аптеку и доехать почти на другой конец города. Пугачёва по радио уверяет, что всё ещё будет, но Миха этого даже не слышит, не брызжет слюной и не просит выключить - смотрит завороженно, как хлопья снега кружатся в свете фонаря, и ковыряет ногтем джинсы на коленке. Андрей накрыл его руку своей. — Миш, я понимаю, ты растерян. Я же и сам когда-то через это прошёл. Грыз себя, что это неправильно, ненормально… — Ненормально людей калечить и убивать, грабить там, за деньги трахаться, понимаешь, да? А это… Оно ж, наверное, все эти годы к этому и шло, да? Мы же с тобой… Так, как у нас… Я бы ни с кем другим, понимаешь, да? — Понимаю. Миха на это только кивнул и ничего не ответил. Сейчас формулировать и озвучивать свои мысли как-то особенно сложно. Да и какой толк в разговорах? Пизди хоть до припадка, а яснее всё равно не станет. — Мих, ты слишком громко думаешь. Горшок вздохнул протяжно так, тяжело и слишком уж отчаянно. Покусал нижнюю губу, с силой провёл рукой по лицу в надежде стереть с него гримасу, которая выдаёт весь тот пиздец, который творится в голове и на душе. — Поделишься со мной? — Андрей наклонился к нему поближе и заглянул в глаза, - Пожалуйста, Миш. Чужая участливость подкупает и отдаётся теплом за грудиной. Миха посмотрел на Андрея, в его поблёскивающие беспокойством глаза, потом на руку, которая не прекращает поглаживать тыльную сторону его ладони. Вот он, снова рядом, снова не бросил, снова пытается помочь и вытянуть из безнадёги. «Ради него уже хотя бы раз в жизни чё-нибудь сделай говно». Миха решил, что сейчас самое время, чтобы отплатить хотя бы маленькой крупицей за всё то огромное и светлое, что Андрей сделал для него за все эти годы. И если его так сильно волнуют чужие мысли, то лучше всего в этом момент просто быть с ним откровенным. — Думаю, чё дальше будет. — Да всё то же, что и было. Песни писать будем, выступать вместе время от времени, можем на отдых куда-нибудь махнуть… — Да не про это я, ё-моё. Чё со всем этим делать? Друг другу мы теперь кто? Миха, сколько Андрей себя помнит, был его вдохновением, глотком свободы, чем-то настолько личным, что хочется спрятать в нагрудный карман поближе к сердцу и подальше от всех мрачных мыслей, тревог, проблем и плохих людей, которых Мишка в силу своей доброты и наивности не может разглядеть сам. Хочется сделать всё, чтобы оставить его себе на подольше. Жаль, что невозможно навсегда. Вместо этого он сказал: — Ты мой человек, — и недолго помолчав, пожал плечом, — А кто я для тебя, можешь ответить только ты сам. Андрей для него - половина души. Один из тех немногих смыслов, чтобы продолжать топтать эту землю, а не лежать в ней. Он свет, без которого Миха захлебнётся собственными криками и сгниёт во всепоглощающей темноте. Он - его особенный мир. Если бы не муся, Сашка и музыка, он сказал бы, что Андрей для него – всё. — Ты мой самый близкий, Андрюх. Я это с самой первой встречи понял, а потом, когда разбежались, ещё сильнее убедился. Мне без тебя никак, понимаешь, да? Андрею сложно не понять. Не смотря на то, как много раз ему пришлось почти в полной мере ощутить это «без тебя», иммунитет к «никак» он выработать так и не смог. Он слишком хорошо помнит тот липкий страх, который чувствовал, когда Миха был на волоске, на самой грани, и до сих пор будто обоняет его запахом больничных коридоров, видит через мутную призму собственного бессилия и ощущает горечью на корне языка, у самой глотки. — У нас с тобой связь кармическая, Мих. Сам же видишь, сколько бы нас ни разлучали разные обстоятельства, мы каждый раз всё равно находили друг друга. Наблюдал хоть раз за каплями во время дождя? Видел, как одна ползёт по стеклу, другая её догоняет, а потом они, соприкоснувшись, становятся одним целым? Они по пути могут расцепиться не раз и даже не два, но стоит только одной догнать другую, они снова обязательно сцепятся, потому что такие законы физики. Мы, Мих, с тобой, как те капли, только законы у нас другие - законы Вселенной. Однажды она столкнула нас лбами и с тех пор, чтобы ни происходило, я всегда тебя найду, догоню и сольюсь воедино. Ничто этого не изменит, слышишь? Я тебе обещаю, что кем бы мы ни были друг другу, что бы между нами не происходило, как бы наши отношения не изменились, ты всегда будешь частью меня, а я частью тебя, — Андрей перевёл дыхание, сглотнул тугой ком и проморгался, не давая эмоциям вылиться наружу, — Блять, надеюсь это не прозвучало, как попытка убедить тебя в том, что нам нужно что-то менять. Я вообще не хочу, чтобы ты думал, что моё признание и всё то, что я только что сказал, к чему-то тебя обязывает. Последнее слово будет за тобой, и я буду ждать, сколько потребуется. Полжизни тебя ждал, Миш, смогу и ещё. Перед тем, как выскочить из машины, Миха бросил короткое «до понедельника» и прикоснулся смазанным поцелуем к уголку его губ. Пока бежал до двери, достал связку ключей из кармана куртки, потом суетливо забурчал на подъездный домофон, чтоб, сука, соображал реще. Сам не понял, как поднялся пешком (лифты для лохов) на четвёртый этаж, открыл входную дверь и вломился в ванную. Пришёл в себя только тогда, когда поплескал в лицо ледяной воды. Сердце стучит так, словно отбивает в груди чечётку, губы горят, руки трясутся. Миха ватными ногами зашёл на кухню и открыл настежь окно. Курит, вглядываясь в чёрное небесное полотно, украшенное, словно звёздами, крупными пушистыми снежинками, и даже не догадывается, что внизу до сих пор стоит машина, в которой Андрей смотрит на те же самые падающие на лобовое стекло снежные хлопья и счастливо улыбается, потому что то, что сделал Миха, понятнее любых слов.

***

Понедельник настал очень скоро и принёс с собой чувство заёбанности вселенского масштаба и уже хронический недосып. Миха трое суток бессмысленно слонялся по квартире, много курил, пил обезболевающее, потому что голова трещала, как в самые весёлые и запойные дни, играл в приставку и брынчал на гитаре. А ещё лазал по форумам. Все написанные там советы и наставления пугали, смущали и заставляли задуматься одновременно. Люди рассказывали свои истории, делились опытом и самым сокровенным, Миха читал это взахлёб, примерял на себя, а понятнее всё равно не становилось. В итоге не выдержал и позвонил Балу. — С наступающим, Шур. Пусть у тебя всё будет, а тебе за это ничё не будет, ё-моё. Здоровья там, счастья, денег побольше. Своих тоже от меня поздравь. — Бля, Гаврила, я даже не знаю, с чего мне удивляться сильнее – со столь ранних поздравлений или с того, что у вас там 4 часа утра, а ты какого-то хуя торчишь в Скайпе. — Так заебись же, что всего лишь тут торчу, а не на чём-нибудь ещё. — Это ты точно подметил, дорогой. Ну, а если по-честному, случилось чего? — Да чё ты, ё-моё? Нормально всё. Просто позвонил поздравить. Неделей раньше, неделей позже, какая разница? — Мих, не пизди, а. Болит чё-то? — Да не, здоров, как бык. — А по виду и не скажешь. Миха в курсе – проплывал пару раз на кухню мимо зеркала в коридоре, видел и синяки под глазами, и сальную лохматую шевелюру, и рожу свою непобритую. — Да сплю в последнее время мало, на самом деле. Мы ж с Андрюхой альбом щас записываем, все силы и время в него, сам понимаешь. — Ну, не знаю. Князь, вон, бодр и свеж. Вчера смотрел его кружочки. — Чё смотрел? — Ой, блять, дед, иди дальше пропёрдывай свой диван. — От деда слышу, ё-моё. — Деду бы тоже уже чё-нибудь внятное услышать. Ты сам расскажешь, или мне узнать у кого? — Да чё ты доебался? Нечего рассказывать. Нормально всё. Живу не тужу, ёпт. — Гаврила, не верю. Когда ты в последний раз просто так звонил? Колись уже, заебал. Миха пристыженно опустил глаза. Он, и сам не помнит, когда такое было, да и в целом, когда в последний раз звонил Шурке первым. Обычно Балу выходит на связь сам, ругается на него за то, что постоянно пропадает, интересуется здоровьем и делами группы, спрашивает про Сашку - как учится, чем живёт, вымохала, поди, уже выше тебя, да? А Миха не хочет лишний раз маячить и появляться на глазах, потому что перед Шурой пиздец, как стыдно за всё подряд - за хуйню, которую творил под накачкой, за свой ебанутый характер, за ситуации, из которых ему на пару с Князем приходилось вытаскивать его вечно ищущую приключений жопу. Но самую сильную вину Миха чувствует за те обстоятельства, из-за которых Балу ушёл из группы. Они расстались тогда так погано и неправильно. Балу орал, что Горшок с Князем предали все те принципы, которых они придерживались с самого зарождения группы и стояли за них горой, что Миха только пиздеть про свободу и анархию может, а на деле башку в песок засунул, показав ему, человеку, с которым они прошли такой большой путь ещё со школьной скамьи, свою павлинью напыщенную жопу. Горшок тоже много всякого дерьма наговорил, кидался за все обидные слова с кулаками, упрекал в нежелании расти и развиваться, обвинял в алчности, мол, Балу испугался, что теперь из-за новой политики будет получать меньше денежек, а потому и сваливает, как подлая змеюка, которую он пригорел на своей груди. Потом не общались много лет, пока Горшка не прижала к стенке сучка с косой. Шурка даже тогда первым позвонил, просил прилететь, обещал найти хорошую клинику и помочь всем, чем сможет. А потом, когда Миха всё-таки поддался на общие уговоры и лёг на реабилитацию, часто навещал, приносил книги, чистые вещи и гостинцы, и даже пару раз договорился, чтобы отпустили Горшка к нему домой, уверив, что за всем проследит и обо всём позаботится. Былые обиды забылись как-то сами собой, никто ни перед кем не извинялся, не распускал сопли по сказанным со злости словам и потерянным годам дружбы. Они просто есть друг у друга, но порой Михе этого мало, чтобы перебороть, казалось бы, такую несвойственную ему неловкость за себя прошлого. — Да ничё не случилось, на самом деле. Правда. Просто, наверное, совет твой нужен. — По поводу? — Да у нас тут с Князем ситуация такая… — Бля, да ну нет, — Балу скорчился так, словно сожрал самую горькую на свете пилюлю, — Только не говори, что ты опять завернул его тексты и вы разосрались к ёбаной матери. Вторую такую катастрофу Вселенная точно не переживёт. — Да ты чё, ё-моё? Нормально всё у нас щас в этом плане. Я бы даже сказал, отлично. — А в каком не? Миха почесал затылок, раздумывая, говорить или нет. А потом решил, что думать уже поздно – для этого ж и позвонил. Сказал «А» говори и «ндрей признался мне в любви, а я ему, и чё теперь делать-то, ёпт, Шур?». Он так и выпалил на одном дыхании. Балу застыл, нечитаемым взглядом таращась в экран, и даже перестал наглаживать лежащего рядом с ноутбуком кота. Потом отмер, закинул голову и раздался громким хохотом. Заорал: — Ебать, ягодки созрели, не прошло и четверти века. — Шур. — Гаврила, отвечаю, был бы фейерверк дома, в честь такого события прям щас бы запустил, да не купили ещё. — Балу, блять, захлопнись, ё-моё. Я ж к тебе с серьёзной темой, хуль ты устраиваешь? — Да я ж этого события ещё с реставрационки ждал. Мы с Пором даже как-то поспорили на деньги, случится-не случится. — Вам делать, что ли, больше нехуй было, ё-моё? — Прости, дорогой, но игнорировать такую драму было выше наших сил. Саня тогда сказал, что хуйня это всё, что не осмелитесь, а я знал, зна-а-ал, что когда-нибудь обязательно ебанёт. Горшок запунцовел щеками, потряс головой, чтобы сильнее завешать пылающее лицо седющими патлами. Спросил тихо-тихо: — Чё, типа всё так очевидно было? — А то. — И чё, прям всем? — Прям да. Миха вздохнул, шмыгнул носом. — Всем, да не всем. — Ну, неудивительно, ты ж по жизни в свои очи чёрные долбишься. А щас-то как до жизни такой докатился? — Да не знаю, на самом деле. Вспоминал тут всякое, думал, а потом понял, что чё-т чувствую. Прям сильно чувствую, понимаешь, да? — Думай почаще, дорогой, видишь, как полезно иногда бывает. — Нихуя не полезно. Я себе уже всю башку сломал, чё и как, ё-моё. — В итоге так ничего и не надумал, поэтому мы здесь. Ну, давай, спрашивай уже, мудрый дядюшка Балу тебя внимательно слушает. Миха помялся, решая, с чего начать, пытаясь подобрать такие слова, чтоб Шура его точно понял. — Ну… У нас с ним щас по-другому же всё будет, понимаешь, да? — Конечно, понимаю. — Типа… Отношения, да? Ну, настоящие прям. — Благословляю вас, сыны мои, да будет так. — Ну, и я тут подумал… Ты в этом плане всегда как-то посвободнее был и, может, знаешь, как там оно это всё? — Да так же, как и обычно. — Типа, как с бабами? — Ну, да. Цветы дари, комплименты говори, свидания устраивай, чтоб вино, свечи, шёлковые простыни, все дела. Мужики такое тоже любят. — Чё, правда? — Ну, конечно, нет, придурок. «Как обычно» значит, что это всё тот же Андрей. Просто будь с ним собой. В остальном доверься своим ощущениям. Когда есть чувства и желание близости, тело реагирует одинаково не зависимо от того, кто под тобой. Ну, или на тебе. Миха моргнул глупо, как-то уж совсем по-детски. Наклонился поближе к экрану, словно к уху Балу, который будто бы сидит рядом, и спросил зачем-то шёпотом: — А ты откуда знаешь, что оно со всеми одинаково? — Мих, я не только с Иришкой, но ещё и с мужиком живу. Как думаешь, откуда я знаю? — Так а вы чё, с ним, ну… Это самое? — Ну, нет, блять, держим его в качестве садового гнома. — Охуеть. Я ж у вас был столько раз, а ничё не заметил. — Предпочитаем всё делать в спальне за закрытыми дверями, чтобы ничья нежная психика не пострадала. Как она сейчас себя чувствует, дорогой? Её даже наркота и злоебучий «Тодд» до конца поломать не смогли, хотя и пытались - долго, мучительно, смакуя и почавкивая. Новость о том, что лучший друг из тех самых, Миха как-нибудь переживёт, учитывая, что он точно такую же даже о самом себе принял вполне спокойно, как само собой разумеющееся - птицы улетают зимовать на юг, у велосипеда есть педали, от дождя появляются лужи, а я люблю мужика. Нормально, живём-живём. Понять бы ещё, чё и как теперь с этим делать на практике, и вообще всё заебись будет, да. — Да мне-то чё, ё-моё? Ебитесь, как хотите. — И этот человек прямо со сцены орал, что пидорасов надо убивать. — Шур, давай по делу, заебал. Чё ещё мне надо знать? — Ну, раз по делу, — Балу откинул за спину свои высветленные длинные волосы и уложил подбородок на сомкнутые в замок руки, — Тогда слушай.

***

К обеду встретились в кафе. Пока Андрей скрупулёзно изучал бумаги, Миха, решив, что вся эта рутина явно не для него, потому что понимает он в ней примерно нихуя, развлекался по-своему. Чтобы хоть чем-то себя занять, он, словно какая-то белка-невротик, начал рвать салфетки на мелкие клочки, а когда салфетница опустела и перед ним лежала целая гора бумажных хлопьев, он начал нетерпеливо ёрзать по дивану и болтать под столом своей длиннющей ногой, задевая стул сидящего напротив мужика, который приехал от студии. Тот никак не отреагировал, только отсел подальше, и снисходительно-терпеливо улыбнувшись, поправил свои модные пидорские очочки. Не добившись нужного эффекта, Миха начал разглядывать проходящих по тротуару людей, потом считать проезжающие по дороге машины только красного цвета. Когда насчитал 7, ему и это наскучило. Захотел заточить чего-нибудь нормального, потому что все эти дни жевал одни бутерброды, но местное меню мало впечатлило, а местами оказалось совсем не понятным: какие-то брускетты-хуеты, шницели-хуицели, борщ, что ли, готовить не умеют, ё-моё? В итоге заказал стакан воды, потом ещё один. Когда заказал третий, официант, вежливо улыбнувшись, поставил на стол целый графин. Миха тоже улыбнулся - ну хоть до кого-то удалось доебаться, а то чё они тут все такие смурные и дохуя серьёзные. На приподнятую в немом вопросе княжескую бровь Миха только коротко махнул рукой, как бы говоря «Скучно с вами, шо пиздец». Андрей кивнул, что означало «Скоро закончим». Но скучно не было. Было томительно, предвкушающе и совсем чуть-чуть волнительно. Чтобы поскорее избавиться от этой мешанины чувств, Горшок, стоило им только выйти на улицу, затянулся дымом и торопливо спросил: — Чё, Андрюх, есть какие планы? Может, погнали ко мне? — Мих, — Андрей, скрестив руки на груди, привалился к машине, обвёл Горшка изучающим взглядом и нервно передёрнул плечами, словно ему за шиворот кто-то снега накидал, — Что с тобой происходит? — А чё со мной? — А не знаю. Дёрганый ты какой-то, суетной. Вид нездоровый, воду хлещешь, как не в себя, — и сложив все эти факторы, пришёл к неприятному подозрению, — Бухал? Миха от такого заявления аж подавился, закашлялся до выступивших слёз. — Да ты чё, ё-моё? Какое бухал? Знаешь же, что мне нельзя. — Очень хорошо, что ты об этом помнишь. Вроде и похвалил, а всё равно в воздухе будто повисло невысказанное вслух «но я тебе не верю». — Андрюх, — Миха притоптал окурок носком ботинка и подошёл ближе, — Да ну честное слово не бухал. Вообще ничё такого, веришь? Я ж тебе обещал, что больше не буду растрачиваться на всякую хуйню. Я ж хочу на подольше тут остаться, ну… Чтоб с тобой, понимаешь, да? Мы же договорились, что главное - жить, да? А то, что хуёво выгляжу, так это я просто спал мало. — А чего тебе не спалось? Михе сначала даже стало обидно - он тут о своих желаниях и честных намерениях, а Андрей этого будто даже не заметил - но потом это чувство, так и не успев толком зародиться, сменилось другим. Он растерялся, не зная, что ответить. Не говорить же Андрею, что он всё то время, что они не виделись, пытался выяснить, как бы перейти с ним на новый этап отношений так, чтобы не облажаться. Горшок почесал затылок, торопливо раздумывая над каким-нибудь более-менее правдоподобным ответом. В итоге, сдавшись под выжидающим взглядом, спизданул первое, что пришло в голову: — Так это… Сериал смотрел. Затянуло, пиздец. — Какой? Вот тут-то Миха почти и посыпался. Сериалы он, на самом деле, не любит, больше предпочитает фильмы - они идут от силы 2 часа и не успевают заебать. А если всё-таки когда-то что-то и смотрит, то названий не запоминает - нахуй нужна эта лишняя информация? Как ни странно, выручила Настька, которая не так давно все уши прожужжала про какой-то детектив, основанный на реальных событиях. — Да это, типа, детектив. Там следак один, короче, весь такой независимый, с ментами не сотрудничает, сам по себе двигается. Он такой, типа, дохуя психолог, чуйка у него на всяких там маньяков, уродов этих, которые детей… Ну, ты понял, короче. Охуенный, на самом деле. Ну, сериал, я имею в виду, не мужик. Наши сняли, прикинь? Вот могут же иногда, когда захотят, ё-моё. Андрей не успел ничего ответить - часы провибрировали пришедшим уведомлением. Он приподнял рукав куртки, чтобы его прочитать. Этот жест не укрылся от Михи. — Чё ты, всё-таки торопишься куда-то? — Нет. Агата отписалась об алискином самочувствии. — И как? — Идёт на поправку. Миха пожевал губу, раздумывая, стоит ли повторить своё предложение ещё раз. Ему не хочется быть навязчивым - в конце-то концов, он уже сказал один раз прямо, потом намекнул вопросом - но при этом и хочется, чтобы Андрей согласился. Они не виделись 3 дня и как-то так получилось, что даже не поддерживали общение - Князь был занят заботой о заболевшей дочке, а Миха пребывал в диком ахуе с их последнего разговора, пытался как-то примириться с этим событием и разобраться с тем, что делать дальше. Осознав это только сейчас, Горшок понял, что соскучился, и все сомнения сразу же отправились нахуй. Ему хочется быть рядом с Андреем, видеть его, слышать, ощущать физически. — Дюх, ну так… Поедем? — он обхватил его руку чуть выше локтя и доверительно заглянул в глаза, — Купим пожрать, зарубимся в какую-нибудь игру или глянем чё-нибудь, да хоть просто попиздим, да? Давай?

***

В квартиру завалились с полными пакетами всякой вкусной дряни - накупили газировки, шоколадок, снеков и «нормальной еды, чтоб вкусно и нажористо, я б вот этих длинных макарон с мясом и овощами заточил, да я ебу, кто они там, паста, вок, да хоть хуёк - вообще похуй, ё-моё». Поели под бубнёж телевизора, потом перебрались в зал. Поиграли в приставку, попиздели о том о сём. Снова вернулись на кухню, попили чай со сладостями. Пока Миха курил в окно, Андрей от нечего делать начал мыть посуду. — Андрюх, да не надо, я сам потом, чё ты. Пошли лучше полежим, а то спина уже отвалилась столько сидеть, ё-моё. — Знаю я, как ты сам. Посуду должна мыть жена и дочка, и ещё одна дочка, — подъебал Андрей. Ну да, когда-то он был ёбиком, который рассуждал именно так. А теперь, когда жены больше нет, а дочки заглядывают не так часто, как хотелось бы, пришлось пересмотреть свои взгляды, смириться с новыми обстоятельствами и многому научиться. Сначала получалось с переменным успехом - потребовалось немало времени, чтобы понять, что одежду нужно стирать по цветам и вовремя вытаскивать из машинки, посуду лучше мыть сразу, а не ждать, когда к ней всё присохнет к ёбаной матери, а за кипящим супом периодически присматривать, чтобы потом не бегать по квартире, как в жопу ужаленный, размахивая полотенцем в попытках разогнать дым по углам. Миха засмеялся, легонько толкнул кулаком Андрея в плечо. — Давай хоть помогу. В мытье посуды сработали так же слаженно и хорошо, как и в творчестве - Андрей орудовал губкой и споласкивал от пены, Миха протирал сухим полотенцем и расставлял по шкафчикам. Когда развалились на диване, Андрей прыснул от смеха: — Ну и кто сказал, что панков-пенсионеров не бывает? — Не, всё это хуйня. Главное, Андрюх, что вот тут, — Миха ткнул себя пальцем в грудь, — Молоды. Андрей, кряхтя, перевернулся на бок, чтобы видеть Миху, улёгся поудобнее. Усмехнулся: — И всё-таки жизнь, пиздец, какая интересная штука. Казалось бы, мы совсем недавно лежали вот так же на заблеванном полу чьей-нибудь хаты оба бухие до поросячьего визга, дышали друг на друга перегаром, укрывались твоим плащом и даже не догадывались, где и кем будем через 20 лет, и будем ли вообще. А в итоге вот, лежим с комфортом в твоей квартире, оба трезвые, не единожды женатые и разведённые, относительно обеспеченные, уже не молодые и каждый со своим хорошим и не очень пережитым опытом. — А мне реально заебись, что щас всё так, - Миха тоже повернулся лицом к Андрею, пододвинулся ближе, касаясь его согнутой коленки своей, - Да, у нас была охуенная молодость, весёлая, безбашенная, только это не панк нихуя. Потому что панк это же не про какую-то там крутость, саморазрушение, и прочую шаблонную хуйню, понимаешь, да? Я щас-то уже вкурил, что это про свободу своих желаний, про то, чтоб делать то, чё хочешь и как хочешь. Тогда я не понимал, чё хочу, чтоб вот прям сам я, а не равняясь на кого-то. А щас понимаю. Хочу, чтоб какая-то осознанность была, понимаешь, да? Во всём, чё касается жизни. Чтобы, когда выступаю, чувствовать нормальную чистую эйфорию от музыки и эмоций толпы, а не потому что поставился или залил за кадык перед выступлением и кроет от этой хуйни. Хочу след после себя оставить, чтоб меня запомнили не как нарика, который чуть до смерти не сторчался, а как охуенного музыканта, понимаешь, да? Хочу Сашке нормальным отцом быть, а не так, как раньше. Я ж половину её детства проебал из-за гастролей, театра этого ебучего, нескончаемого угара, потом ещё дохуя времени по больничкам торчал. Хочу, чтоб она мной гордилась, понимаешь, да? Не как Горшком из «Короля и шута», а как папкой своим. Да вообще дохуя ещё чё хочу, на самом деле. Хорошего, человеческого. И похуй вообще, чё об этом подумают и чё скажут, пусть хоть до усрачки орут, что Горшок уже не тот, постарел, опопсел - это моя жизнь и я хочу её жить так, как сам хочу, а не так, как диктуют какие-то придуманные хуй знает кем законы. В пизду их, да, Андрюх? Андрей, конечно, давно понял и уже даже не единожды убедился, что Миха пересмотрел свои жизненные приоритеты, поставил себе совсем другие цели и в целом изменился так, что прежнего его можно узнать только по озорным искоркам в глазах, но всё равно каждый раз удивлялся таким метаморфозам, как в первый, и невозможно сильно гордился. Но сейчас такое привычное чувство сменилось новым, ранее не испытанным. Такой родной и знакомый каждым своим шрамом и вздохом, интонацией и запахом табака, в этом момент неожиданно жаждущий таких правильных вещей Мишка вызвал настолько сильный приступ щемящей нежности, что Андрей не смог сдержаться и притянул его за шею к своей груди, зарылся носом в седую макушку и прошептал: — Спасибо, Миш. Горшок уложил руку на его бок, переплёлся своими ногами с ногами Андрея и глухо спросил: — За что? — За то, что ты есть и намерен быть. Миха подтянулся выше, уложил голову на андреево плечо, уткнулся носом в нежное местечко за ухом и шумно вдохнул еле ощутимый запах одеколона. Хорошо. Как же рядом с ним хорошо, спокойно и правильно. Миха поймал себя на мысли, что если бы 12 лет назад, когда они так глупо расцепились, знал, что с Андреем может быть вот так, но ни за что бы его не отпустил. Удержал бы угрозами, шантажом, наручниками, пристёгнутыми к подвальной трубе, уговорами, просьбами или слезами - сделал бы всё, чтобы он остался. — Андрюш, — Миха прижался к нему ещё теснее, словно они так на физическом уровне смогут слиться воедино, как те две капельки, — А ты будешь? Ну… Со мной? — Да куда я денусь? — Да ты не понял. По-настоящему. Чтоб ты и я… Чтоб по-другому, как надо, да, Княже? Будешь? Если бы Миха не был сосредоточен на том, с какой силой от волнения херачит его сердце, то почувствовал бы, что точно с такой же бьётся сердце Андрея. Князь думал, что для подобного разговора понадобится намного больше времени, чтобы Миха в полной мере мог всё переварить, взвесить и понять, чего хочет, поэтому застигнутый врасплох не сразу понял, что от него ждут ответа. Не понятно только, зачем. Он уже давно ответил наперёд - готов быть во всех смыслах и будет ждать последнего слова. Михино испуганное прямо в ухо «Андрей?» внесло ясность и в очередной раз напомнило не забывать разговаривать с ним на его же языке - если он задал вопрос, то нужно дать чёткий ответ, и желательно без промедлений, пока не подумал чего-нибудь не того. — Буду, Миш. Конечно, буду. Миха приподнял голову, чтобы посмотреть на Андрея и лично убедиться в правдивости его обещания. Что больше никогда не сбежит, не бросит, не оставит, что правда хочет быть рядом, быть ещё ближе, чем когда-либо. Его глаза - два озерца, переполненные до краёв тревогой, надеждой и мольбой. Будто кричат «покажи, докажи, дай повод, чтобы раз и навсегда поверить». Андрей положил руку на его горячую щёку, большим пальцем очертил линию нижней губы, уточнил севшим голосом: — Можно? Вместо ответа Миха первый подался навстречу, прижался к его губам и прикрыл глаза. Андрей ответил без замедления, провёл языком сначала по верхней, потом по нижней губе, и ощутив, как напряжение будто тысячами ручейков вытекло из михиного тела, коротко чмокнул напоследок. Горшок снова уложил голову на его плечо. В ней ни одной мысли, а на душе полный штиль, и даже тело, в последние дни словно натянутое струйной, наконец-то расслабилось и обмякло. Сразу же навалилась усталость от последних волнительных дней и бессонных ночей. Миха прикрыл глаза. Очнулся в темноте, резко подскочив на диване. Уже ночь? Сколько проспал? А Андрей где? Миха испуганно зашарил руками. Блять, ну не мог же он уйти, ну, пожалуйста, пусть найдётся под боком. — Тише-тише, — Андрей перехватил его руки, — Ты чего, Миш? — Тебя потерял. — Я здесь. Иди ко мне. Андрей потянул Миху на себя, уложил его голову себе на грудь и зарылся рукой в спутанные после сна волосы. Прочесал пальцами, оглалил ладонью от виска до затылка. Прислушался к чужому сердцебиению - поутихло. И чего так взволновался? — Дюх, — голос у Мишки тихий и сонный. — М? — Чё там по времени? — Не знаю. Ночь уже, наверное. — Тебе домой не надо? — Я уже дома.

***

Новый год отпраздновали порознь каждый в кругу своей семьи и встретились только в первых числах января. Все те по меркам соскучившегося Михи долгие минуты, что Андрей, позвонив в домофон, поднимался в квартиру, он судорожно думал, как лучше его встретить - пожать руку, стиснуть в крепких объятьях или просто поцеловать. Последняя встреча дала понять, что теперь у него есть карт-бланш на любой из этих вариантов, но даже мысль о том, чтобы просто взять и сделать, была непривычной и волнительной. Облом случился со всех сторон, потому что Андрей зашёл с коробкой в руках. Обычной такой, картонной, в какие обычно складывают вещи при переезде или упаковывают почтовые бандероли. — Это чё? — Открой и узнаешь. Миха с подозрением посмотрел на улыбающегося Андрея, потом перевёл настороженный взгляд на коробку. Блять, ну не бомбу же он там принёс, в конце концов? Когда Горшок раскрыл все створки, из коробки показались длинные усы на пару с серым мокрым носом. За ними острые ушки и пара зелёных испуганных глаз. Кошка громко мяукнула, а Миха только и смог, что выдавить неоднозначное: — Блять, Андрюх… — Только не говори, что ты уже передумал, а я, как дебил, запомнил и… — Да не, ты чё, я серьёзно тогда говорил. Просто неожиданно, ё-моё. Миха с осторожностью приблизил руку к усатой мордочке. Кошка с интересом обнюхала его ладошку, облизнулась и потёрлась об неё щекой - одобрила. С несвойственной ему аккуратностью Миха вытащил её из коробки, подставил предплечье под задние лапки и прижал к груди. Кошка тут же начала обнюхивать его шею, уши, лицо, и снова облизнувшись, потерлась мордочкой о колючий подбородок. Андрей, всё это время молча наблюдающий за милым знакомством, удовлетворённо сообщил: — Ты ей нравишься. Миха почесал кошку за ухом, прошёлся пятернёй по мягкой спинке. — А она-то мне как. Только, Андрюх, я ж вообще не ебу, чё с ней делать. У меня ж ничё нет. Андрей поставил коробку на пол. — Тут есть пара мисок, корм на первое время, немного звеняще-шуршащих штуковин, чтоб ей скучно не было. — А куда, ну… По нужде? — В приюте заверили, что она умеет ходить в унитаз. — В приюте? — Ну, да. Предыдущий хозяин журналист-международник, уехал в другую страну, её собой забрать то ли не смог, то ли не захотел. Спасибо, что хоть додумался сдать, а не тупо выкинул на улицу. — Да всё равно урод, ё-моё. — Мих, ты не бойся, она уже взрослая, поэтому ко всему приучена. Меня, когда приехал, сразу к ней привели. Сказали, не шкодливая и очень ласковая. — Ну, про ласковую точно не спиздели, — усмехнулся Миха, наблюдая, как кошка подставляется под его поглаживания и громко мурчит, — И красивая, пиздец просто. Андрей хохотнул: — Я смотрю, у вас прям любовь с первого взгляда. Горшок напоследок провёл рукой от макушки до лопаток и ссадил кошку на пол. Она потерлась боком о его лодыжку и мягкой поступью пошла в сторону кухни, обнюхивая по пути все углы и выступы. Миха подошёл к Андрею, положил руки на его щёки, горячо выдохнул в губы: — Спасибо, Андрюш. И всё-таки воплотил свой ранее намеченный план - встретил его поцелуем. Сначала прижался губами неуверенно и робко, а когда Андрей ответил, начал действовать более нетерпеливо и настойчиво - раздвинул его губы языком, прошёлся кончиком по верхней, прикусил нижнюю, всосал её своими и снова прильнул к обеим. Андрей прижал Миху к себе и тот, шумно выдохнув, вжал его во входную дверь и начал прокладывать поцелуями дорожку к углу нижней челюсти. — Мих-Мих, жарко… — Пиздец, как жарко, Андрюх… — Куртка… Сними… От верхней одежды и обуви Князя избавились в четыре руки, не переставая целоваться. Не отцепляясь друг от друга, добрались до михиной комнаты, собрав по пути все косяки, пороги и дверные ручки. Андрей толкнул Миху на кровать, лёг сверху, устроившись между его разведённых ног, и снова вцепился в губы кусачим поцелуем. Запустил руки под футболку, огладил живот и грудь, смял мягкие бока и не смог сдержать низкого стона от внезапно нахлынувшего осознания, что Миха - такой горячий, почти кипяточный, отчаянно податливый, часто и шумно дышащий - подставляется под все прикосновения и сам жадно трогает везде, докуда дотягиваются руки. Сколько он этого ждал? Когда успел продать дьяволу душу за то, чтобы получить Мишку и быть с ним вот так? А точно ли продал её? Потому что душа явно на месте - Андрей слышит, как она звенит весёлыми колокольчиками, лепечет и клокочет. Миха покружил языком вокруг кадыка, проложил влажную дорожку до уха и сбивчиво зашептал: — Андрюш, я ж не знаю, чё делать и как оно это всё… Купил только всякого. Под подушкой, Дюх, поищи, да? Там резинки и… — Мих-Мих, погоди, — Андрей перевёл сбитое дыхание, — Давай не будем торопиться? Горшок, уже начавший задирать его футболку, замер и спрятал вмиг потухший взгляд за опущенными ресницами. Дрогнувшим голосом не столько спросил, сколько поделился выводом. — Ты не хочешь. Андрей усмехнулся - ну какой же болван. Он, как бы не пытался это подавить, вытравить и вытрахать с другими, хотел Миху, сколько себя помнит. Бухого, трезвого, обдолбанного, корчащегося в ломке, немытого и нечёсаного, в неадеквате, в плохом настроении, с лишним весом, со всеми его заёбами и порой невыносимым характером, слабого и сломленного, радостного и смеющегося, о чём-то думающего и чем-то огорчённого, поющего, играющего на гитаре, читающего книгу, пинающего кусок кирпича, кидающего банку пива прямо в толпу, о чём-то горячо спорящего, молчащего и кричащего, взвинченного и спокойного. Хотел его любым и во всех смыслах, а сейчас, когда Миха уже в его руках, хочет сильнее, чем когда-либо - до шума крови в ушах, до зуда на кончиках пальцев, до цветных пятен перед глазами. — Миш, — он обнял его лицо ладошками, — Я хочу. Ты даже себе представить не можешь, как сильно. А ещё хочу, чтобы мы пришли к этому постепенно, когда оба будем готовы. Зачем спешить, да? Всё успеем, у нас для этого есть целая жизнь. — Целой нет. Кто знает, сколько там осталось. — Сколько будет - всё наше. Миха в мгновение вспыхнул злым румянцем, увернулся от рук Андрея и сам вцепился мёртвой хваткой в его плечи, начал трясти за них, выплёвывая: — А сколько - это сколько? Ты же сам, блять, недавно рассуждал, какая жизнь непредсказуемая хуйня. И это ж реально так. Вот ты щас лежишь тут, ломаешься и даже не догадываешься, чё в следующую минуту произойдёт. Может, у меня моторчик окончательно крякнет - был и нету, ё-моё. А, завтра, чё будет, знаешь? Нихуя ты не знаешь. Щас вот так красиво рассуждаешь о будущем, планы строишь, а завтра хуяк, и ты уже не ты, а кучка фарша, потому что тебя каток сбил и потом ещё сверху проехался. Не, планы это, конечно, заебись, это хорошо, но и про здесь и сейчас забывать не надо, понимаешь, да? Чтоб потом самого себя с говном не сожрать, что проебал столько возможностей, просто потому что не успел, потому что на потом всё откладывал, блять. После таких специфических уговоров встанет только у самых отбитых извращенцев. Андрей не из таких, но под ним всё ещё лежит Мишка с зацелованными губами и в задранной до самого подбородка футболке, поэтому упало пока только настроение. — Я правильно понимаю, что мы снова откатились в ту стадию, где ты думаешь о смерти? — Да не думаю я о ней, ёпт. По крайней мере, не в том смысле, что вот бы уже поскорее. Просто… Блять, Андрюх, — Миха обхватил его голову и притянул к себе, чтобы соприкоснуться лбами, выдохнул протяжно и словно сдулся, выпуская из себя всю злость, которая закипела-забурлила в венах, — Я как представлю, сколько мы времени потеряли… Всё же уже давно могло быть по-другому, понимаешь, да? Я не умереть тороплюсь, ё-моё, я тороплюсь наверстать то, что мы оба умудрились вот так тупо проебланить. А щас, когда всё вот так, ну… Правильно, я рядом с тобой больше ни минуты не хочу потерять, понимаешь? — Ми-и-их, — Андрей, играючи, куснул его за подбородок, — Ну ты же сам сказал, что не знаешь, что нужно делать. Думаешь, я знаю? Как-то не довелось опыта набраться. — Ну и чё? По ходу дела разберёмся, ё-моё. — А ещё ты говорил, что хочешь осознанности во всём. Ну, и где она сейчас? — В пизде, блять. — В том-то и дело, что пизды нет. А как быть с тем, что есть, мы оба пока не понимаем. Миха обиженно цокнул и отвернул голову так, будто больше не хочет ни видеть Андрея, ни разговаривать с ним. Ну чё, Князь не гордый, может и сам попиздеть, тем более, когда есть, что сказать. Он проложил дорожку из невесомых поцелуев от скулы до мочки уха, вобрал её губами и влажно пососал. — Миш, — шепнул горячо, — Есть множество других способов, как сделать нам обоим очень хорошо. И в подтверждение своих слов толкнулся бёдрами, проехавшись по михиному стояку своим. Горшок ничего не ответил, никак не отреагировал, будто совсем не впечатлился, только пальцы, сжавшие простынь, выдали его. Андрей посчитал это знаком, что он всё делает правильно, поэтому толкнулся ещё раз. Миха посильнее стиснул челюсти. Дальше Андрея было не остановить. Толчок и поцелуй в шею. Толчок и лёгкий укус за ключицу. Толчок и язык закружил вокруг твёрдого соска. Толчок и рука сжала бедро. Толчок и пальцы забрались под резинку домашних штанов. Миха, коротко проскулив, нетерпеливо заёрзал, зашептал-запросил сбивчиво: — Убери их… Сними, Андрюш… Ебучие тряпки… Пока Андрей воевал с завязками на его штанах, Миха сражался с его ремнём, но заметно проигрывал. Матерился сквозь зубы, шипел и рычал, в итоге сдался и переключился на футболку - стянул её с Андрея и начал жадно оглаживать плечи, грудь и живот. Князь закончил начатое Михой и стянул свои джинсы вместе с трусами до середины бедра, потом оттянул резинку его штанов и опустил вниз. Михин налитый, сочащийся смазкой член со шлепком упал на живот. Андрей навалился сверху, утянул Миху в тягучий поцелуй и ритмично задвигал бёдрами. Как же охуенно, когда кожа к коже, низкие стоны, опаляющие губы, пальцы, сжимающие ягодицы, руки задающие темп и прижимающие к себе ещё теснее. Миха под ним извивается, дышит часто и жарко, целует в шею, кусает за плечи и смотрит прямо в глаза своими чернющими и осоловелыми. — Тебе хорошо, Миш? А он даже ответить ничего не может, только стонет громче и сильнее подмахивает бёдрами. Андрей сплюнул на ладонь, протиснул руку между животами и обхватил оба члена, начал ей быстро двигать по всей длине, оглаживая большим пальцем влажные головки. — Миш, нравится? — Андрюш… — Тебе приятно? — Блять… — Какой же ты… — Я щас… Миха содрогнулся и застонал так громко и протяжно, что Андрей догнал его почти сразу - излился на часто взымающийся живот и обессиленно рухнул на такое же обмякшее тело. Перед глазами звезды, в голове вата, в груди сердце вот-вот переломает в труху рёбра. Под губами пульсирующая на виске венка, на языке соль и десятки слов, которые хочется кричать, захлёбываясь. Сил хватает только на сиплое: — Было охуеть, как хорошо, Андрюх.

***

— Не помешаю? Миха оглянулся - в проёме балконной двери стоит Агата и держит в руках его куртку. По своей инициативе или по просьбе Андрюхи Горшок даже не спрашивает, потому что оба варианта приятны одинаково. — Да залетай, чё. Агата подошла к нему так же тихо, как и появилась здесь, накинула куртку на михины плечи и даже заботливо поправила пушок на капюшоне, чтобы не сильно лез в лицо. Кивнула на зажатую в его пальцах сигарету. — Угостишь? — Миха удивленно округлил глаза, и она, мягко толкнув его плечом, улыбнулась, — Да не смотри ты так. Могу, когда выпью. Горшок достал пачку всё из того же заднего кармана, раскрыл её и руку, в которой всё это время грелась зажигалка. — Андрюха не ворчит? — С чего бы? — Ну как это? Он же щас против всей этой дряни. Здоровый образ жизни, все дела. — Ну, а я причём? — Ну, как это, ё-моё? Ты ж жена его. — Бывшая. — По документам. Живёте-то вместе. Агата ничего не ответила, только затянулась так вкусно, что Миха не сдержался и подкурил ещё одну. Долго стояли молча. Горшок пускал колечки из дыма, Агата смотрела на звёзды, которые за городом, среди природы и чистого воздуха, всегда видно так ясно и близко, словно на ладони. Она первой нарушила тишину. — Больше не живём. — Почему? — Решили, что пора разъехаться. — Спустя 10 лет, ё-моё. Зачем вообще тогда надо было разводиться, если, один хер, ничего не поменялось? — Решили в этом плане ничего не менять из-за Алисы. Мы же ей сразу не сказали, что развелись, сомневались, что она примет это спокойно. Детям очень сложно понять, что даже если мама и папа больше не вместе, то это не значит, что они перестанут быть для неё семьёй. Как это объяснить доступным для пятилетки языком, нам обоим не хватило ума. Да и смелости тоже. Она была сильно привязана к Андрею, и если бы он ушёл, то это было бы слишком травмирующе для неё. — Но это ж какой-то пиздёж… Ну, то есть обман, получается. — Мы называли это ложью во благо. — А сейчас она знает? — Да, сказали пару месяцев назад. Было страшно. Она же подросток, сейчас у неё самый разгар формирования личности, обозначения жизненных ценностей. Боялись, что она уже в таком возрасте разочаруется в браке и не захочет в дальнейшем заводить свою семью. Но всё прошло гладко. Сказала, что ей достаточно видеть, как мы с Андреем тепло и уважительно относимся друг к другу, и знать, что очень её любим и будем рядом, ни смотря на такую формальность, — Агата тепло улыбнулась, — Я даже и не догадывалась, что у меня настолько умный ребёнок. Миха положил пачку сигарет на перила - она им явно ещё понадобится, раз разговор вытек в такое русло. — И всё равно я не понимаю, чё вы так, ну, с разводом этим. Нормально ж всё было. Агата усмехнулась, щелчком пальца стряхнула пепел. — Я тоже так думала, пока не поняла, что всё-таки не могу мириться с тем, что душа и сердце Андрей принадлежат не мне. Миха нахмурил брови. — Не понял. Князь левака дал, что ли? — Нет. По крайней мере, не в том самом смысле. — Да ё-моё, чё ты ребусами говоришь, Агат? Нормально можешь объяснить? Агата надолго замолчала, будто погрузилась глубоко в свои мысли. Миха мысленно послал себя нахуй вместо неё за то, что сунул нос не в своё дело, смирился с тем, что снова не получилось удовлетворить своё давным-давно разыгравшееся любопытство и уже собрался уходить, когда она всё с таким же застывшим взглядом заговорила: — Когда он тебя простил, я очень сильно разозлилась. Не понимала только, на кого больше: на него, за то что вот так легко забыл все твои тупые выходки, или на тебя, за то, что тебе для этого ничего даже делать не пришлось, всего лишь по собственной глупости чуть не умереть, уж прости, если звучит грубо, — Миха кивнул - приятного мало, зато правда, а он такое уважает, — А потом разозлилась на себя за то, что наивно надеялась, что этого никогда не произойдёт. Думала, что у вас всё, что окончательно разбежались, что Князев, наконец, понял, что достоин большего, чем постоянно под тебя прогибаться и лишать самого себя возможности делать то, что хочется ему, а не тебе. — Так он в группу не собирался возвращаться. Агата снова усмехнулась и посильнее укуталась в куртку не столько от холода, сколько от неприятных воспоминаний. — Зато собрался лететь с тобой. Миха ошарашенно посмотрел на неё. — Так вы из-за этого, что ли? — Инициатором была я. Поставила Андрею условие - сначала разводимся, а дальше он на правах свободного человека без зазрения совести может делать что, где и с кем хочет. — Ну чё ты так, ё-моё? Он ж не с бабой какой, а… — В этом и проблема, Мих. Будь это другая женщина, я бы, может, ещё и поборолась, а так…, - Агата бросила давно потухший бычок в пепельницу и посмотрела на Миху, — Я же понимала всё с самого начала. Видела, как Князев к тебе относится и как много ты для него значишь. Такая связь, как у вас, бывает одна на несколько миллионов, если миллиардов. Вы родственные души, друг другу самой Вселенной посланы, понимаешь? Такую связь никто не сможет разрушить - я, как ни пыталась, не смогла. Поэтому это был всего лишь вопрос времени, когда жизнь поставит Андрея перед выбором. И это случилось, когда она дала вам ещё один, последний шанс, который было глупо растрачивать на то, чтобы разрываться между мной и тобой. Я сделала этот выбор за него, потому что он был единственным верным. Михе хочется верить, что слёзы в её глазах от сигаретного дыма, который ядовитым облаком повис в воздухе. Он пытается себя убедить, что и его глаза слезятся от типичного для холодного времени года насморка, а не потому что внутри всё от боли и вины разрывается. Агатка - такая красивая с этими снежинками в кудрявых волосах - хрупкая на вид, но такая сильная духом женщина, которая пожертвовала своим счастьем, чтобы склеить то, что они с Андреем умудрились перестать ценить и так тупо разрушить. В её голове - ошеломляющая мудрость, в сердце - доброта и вера в великую любовь, а в тоненьких пальчиках - одна спасённая жизнь и две воссоединившиеся души. — Мих, у меня к тебе есть одна просьба. — Говори, — Горшок соглашается, даже не раздумывая - он за такое для неё всё, что бы не попросила: хоть почку отдаст, хоть квартиру перепишет. — Не проебись. Этот последний шанс дался нам троим очень и очень непросто. Ради него многим пришлось пожертвовать и многое пришлось поставить на кон, поэтому, пожалуйста, не проебись. Не дай мне повод думать, что я зря отпустила Андрея. Миха потушил сигарету о дно пепельницы, взял её руку в свои огромные ладони и заглянул в глаза. Прохрипел дрогнувшим голосом: — Не дам. Выполню твою просьбу, слышишь, Агат? Я тебе обещаю. Руки у неё тёплые-тёплые, а для замерзшей михиной щеки вообще горячие. Агата стёрла влагу (пожалуйста, блять, пусть это просто налипшие растаявшие снежинки) большим пальцем, заправила нависшую на лицо прядь волос за ухо и улыбнулась так светло и ярко, что стало ясно - поверила. Она уже открыла балконную дверь, чтобы зайти внутрь, когда Миха окликнул: — Агат? — Что? — Ты ж до сих пор его любишь? — Конечно, люблю, он же отец моего ребёнка и по-прежнему очень близкий мне человек. Но куда важнее то, что ты любишь его. Хорошо, что теперь вы оба это знаете. Миха неловко почесал затылок. — Как догадалась? — Женская интуиция, — Агата растянула губы в весёлой ухмылке, — А ещё он только что вернулся с засосом на шее. Михе нужно выкурить ещё одну сигарету и ёбнуться головой обо что-нибудь твёрдое, чтобы не ёбнуться умом - после таких-то разговоров. Может, пошло оно всё нахуй и реально сигануть в сугроб?

***

Андрей прошмыгнул в комнату, тихо прикрыл за собой дверь и провернул замок - как же в этом доме всё заебись продумано. — Мих, представляешь, девчонок, походу, так умотал свежий воздух, что они все вчетвером штабелем отрубились на нашей с Агаткой кровати. Она к Оле пошла спать, а я, вот, к тебе. Но Миха вообще не впечатлился ни такой умилительной картиной, ни перспективой заночевать вместе с Андреем. Он к нему даже не повернулся, так и продолжил сидеть на противоположном краю кровати, сгорбившись и не сказав ни слова. — Ну, чего ты? Не рад, что ли? Миха снова промолчал. Князь подполз к нему на коленках, прижался к спине горячей после душа грудью, обнял за плечи. Миху потряхивает, словно от озноба. — Ты заболел? — Андрей прижался губами к его виску, — Температуры, вроде, нет. Замёрз, что ли? Миха неожиданно вывернулся из его рук и так же, как и Андрей, встал коленями на кровать, обхватил ладошками его лицо и зашептал-захрипел, давясь воздухом: — Андрюш, я больше не проебусь, веришь? Я же теперь всё для тебя, понимаешь, да? Чтоб ты счастливым был, всё сделаю. Чтоб мы… Чтоб у нас всё, как надо... Я тебе обещаю, Дюх, ты не пожалеешь… — Тих-тих, Миш, ты чего? — Я… Блять… А переезжай ко мне, да, Андрюш? Хочешь, я всегда посуду мыть буду? Смузи эти твои научусь делать. Я ради тебя, вообще, чё угодно могу, понимаешь, да? Хочешь, собаку заведём? Вот эту вечно тявкающую и трясущуюся, будто прям щас откинется. Ты ж таких любишь. А я… А я тебя люблю. Очень люблю, Андрюх. Чуть не сдох без тебя, понимаешь, да? — Да что с тобой? — А хочешь, из группы уйду? Мне без тебя там, один хуй, пусто и тоскливо, понимаешь, да? А мужики сами там, чё хотят, да? — Мих… — Ты ж не хочешь возвращаться, так давай я к тебе, да? Чтоб мы с тобой вдвоём… Только ты и я, да? И ребята твои, да и похуй. Главное, чтоб мы всегда теперь вместе, чтоб больше ничего и никого между нами… Я ж тебя больше никогда не отпущу, люблю ж, пиздец как… А хочешь… А давай… Миха задыхается, глотает слёзы, смотрит в глаза своими безумными и просящими, гладит Андрея трясущимися пальцами по щекам, ушам и мокрым волосам, хлюпает носом и всё говорит-говорит-говорит, будто ему где-то зажали невидимую кнопку, не давая возможности остановиться. Андрею страшно, потому что он никогда не видел его таким - открытым, готовым на всё ради кого-то другого и не боящимся показаться жалким с этими своими отчаянными обещаниями и словами о собственных чувствах, чтобы вот так прямо, безо всяких «я тебя это». Ему пиздец, как страшно, что аж самому в пору разреветься. Он не знает, что делать, но что-то сделать точно надо, потому что Миха на грани настоящей истерики и сам успокоиться уже явно не в состоянии. Поцелуй - такой солёный на вкус - помог остановить поток бессвязных слов, руки, сжавшие до хруста костей, помогли задержать, а потом выровнять дыхание. Дрожь в теле унялась после твёрдого уверенного шёпота: — Миш, слушай внимательно каждое моё слово. Ты рядом - я счастлив. Два капитана плывут в шлюпке между своих кораблей, поэтому про уход из группы забудь. Посуду моем вместе, все остальные бытовые обязанности выполняем тоже вместе. Собака не нужна, потому что есть Анархия. Я тебя люблю. Миха шмыгнул носом. — Значит, переедешь? — Перееду, Миш.