В волчьей шкуре

      Дэмиен был тактильным до абсурда — что отчасти объяснялось его потерей, а отчасти таким же абсурдным воспитанием — но Тим свыкся с этим, как свыкся с постоянно дающим знать о себе волке, хоть в полнолуние, хоть нет.       Не так даже — он это полюбил, потому что сам был абсолютно таким же абсурдным в обеих своих формах, и это стало облегчением: наконец-то не притворяться.       Он свыкся, что Дэмиен мёрз постоянно, даже если мог залезть целиком в огонь, и Тиму ничего не оставалось, как сворачиваться с ним рядом, делиться своей шубой, сопеть ему в шею, чувствуя, как юный джин шутливо от него отпихивается.       Кто знал, что он так по-человечески боялся щекотки?       Тим наслаждался и этим тоже.       И тем, как бездымный чужой огонь вспыхивал на кончиках факелов, стоило юноше облачиться в свой ярмарочный костюм; как Дэмиен в своём полутанце выписывал пламенем ни с чем несравнимые узоры.       Как его руки собирали травы, нарезали их, выжимали из них сок.       Как он сострадательно, хоть и строго, относился к тем, кто приходил к нему за помощью — Тим полюбил и эту чужую суровую маску, своеобразно защищающую сердце Дэмиена от потерь и провалов.       Наслаждался и тем, как юноша абсурдно нежно к нему относился. Как они обменивались шпильками, потому что было можно — и потому что не было лучше шутки, чем снова приволочь к чужим ногам охапку шиповника, хоть он и даром был уже не нужен.       Тим привык к этому — и полюбил это: дом в глубине леса, безостановочно горящий в нем огонь.       И Дэмиена.       И за эту свою новую жизнь Тим не прочь был отдать любой королевский венец.