В волчьей шкуре

      Холод пронизывал каждый уголок обвалившейся землянки, и Тим нехотя взялся за сворованное огниво, хоть его волк и зашёлся сразу же в недовольном, низком рычании внутри; сколько бы ночей он не проводил у огня, зверю он всё ещё категорически не нравился.       Не то чтобы он сам не был этим самым зверем, неотделимым от самого себя в любом из своих тел и сознаний, но, когда он думал об этом, путаница только душила сильнее, да начинала болеть голова. Так что да. Пока что они были отдельно-но-не-совсем. Пока что они — «они», а не «он».       Искры выскользнули нехотя, скрылись в складках коры, проросли крошечными язычками и лизнули брёвна; и пока человеческий разум наслаждался этим, волк внутри скулил и пятился так далеко, как это было возможно в общем пространстве черепа.       Тим подкинул ему мысль: скоро полнолуние. Волк ответил нехотя вязью картинок и запахов: полная луна; плотные, серебряные сумерки, кровавая охота, свист ветра в ушах и вой. Хрустящие на зубах кости, больные от бега лапы, что-то неприятно скоблящее, человеческое, во время кровавого пиршества, внутри.       Это вернуло его обратно, к огню, в его собственное тело. Волк огрызнулся недовольно на человечью сущность и её глупую брезгливость, и Тим возразил ему, зачем-то нарочно вдавив правую ногу в прогнившую доску — слабая боль прострелила лодыжку, потянула сухожилия.       Волк затих, и Тим радовался этому целое мгновенье, наслаждаясь треском поленьев, когда лавина картинок и ощущений захлестнула его: слишком неприятный для волчьего носа травяной запах лекарств, глупый ужасно и неудобный бинт; привкус мокрой и пыльной ткани его плаща, перекрывающий собой зайчатину, резкий, жёсткий голос, изо всех сил пытающийся прогнать — не его, хоть Тим-человек с последним не согласился.       Волк ответил ему своеобразной, псиной вязью полумыслей, что он слепой.       Это было лучше воспоминаний о кровавых охотах и сыром мясе, так что Тим позволил картинкам скользить поверх пляшущего перед ним пламени: смутное ощущение единства, когда разомкнулся капкан, словно и волк, и оба человека спрятали зубы, сделали шаг вперёд, и облегчение сразу после этого; довольно неловкая охота на зайца и такая же — на корзину с ягодами, скрашенная искренне волчьим непониманием; запах страха, который волк объяснил зачем-то ощущением нависшей угрозы и показал за́мок; Тим не успел понять, что на псином это обозначало, когда закололо ощущение на подушечках лап, словно он вытер их о ковёр, и привкус металла осел на кончике языка — вовсе не от крови.       Снова чувство единства и тянущаяся к нему самому ниточка, за которую волк его бесконечно дергал, когда они встречались с колдуном взглядами: маленький. Безопасный. Щенок.       Колдун не ребёнок, возразил Тим, и волк замешкался; всполохами замелькали его смятение и незнание, как это объяснить, и Тим добавил в эту круговерть: невероятно дотошный взгляд, которым под обе его шкуры этот мальчишка-отшельник успел залезть, резкий голос, захлопывающаяся дверь.       Волк внутри отчётливо закатил глаза. Кого ты пытаешься обмануть, понял Тим. Он показал: руки, бережно вычищающие его раны, совершенно не брезгающие по локоть запачкаться его кровью; поджавшиеся губы, когда ему не удалось сдержать скуление, запах сожаления и печали; легко и ненароком скользившая по его боку рука, и Тим не смог что-то этому возразить.       Поэтому он насмешливо представил, как колдун гладил поскуливающего и бьющего радостно хвостом волка, и тот в ответ на это с совершеннейшей животной искренностью дополнил образом лежащей на коленках мага его головы, чувством гладящей его холку чужой руки. Тим досадливо от этого отмахнулся.       Ему-человеку от колдуна было странно; волк же чувствовал в нём что-то настолько утешительное, что тянулся к нему, как светлячок, как побитая подзаборная собака, и Тим понять не мог, доверять этому чувству или нет.       Волк ответил ему картинкой огня и сразу после — колдуна, внимательно проверяющего его лапу, и Тим не был уверен, как ему стоило это соотносить.       Почему-то у него было ощущение, что волк пытался донести до него ещё что-то, что не мог объяснить ни образами, ни одним из пяти чувств, и тот откликнулся согласно. Впрочем, теперь в нём не было ни раздражения, ни снисхождения, и Тим позволил непониманию повиснуть и остаться между ними, рядом с десятками таких же неразрешённых вопросов, непонятых образов и чувств. Волк снова напомнил ему об огне — пламя костра плясало на дровах, яркое, словно Солнце, обжигающее, дымом колющее глаза, и этого было достаточно на большую часть промозглой ночи. На секунду Тим заметался — сворачиваться ли так, под шубой и плащом, неудобно ютясь на жёстком полу своими костями, греясь зато поближе у огня, или дать волку свернуться где-то в углу прогнившего дома, своим хвостом заменяя себе подушку, и волк живо показал ему центр комнаты и дал чувство прикрывшего нос хвоста и подвёрнутых лап; знать бы с чего это у него внезапно появился такой компромисс по отношению к огню. Тим смеха ради вспомнил мага и соотнёс его с пламенем, и волк все с той же искренностью ответил утвердительно, и человек все ещё понятия не имел, как это трактовать.       Поэтому он неловко поднялся, припадая на отсиженную ногу, и тряхнул головой, перекидываясь, и волк запоздало ответил вязью неразборчивых образов, которые его уходящее на задворки человеческое сознание не успело ухватить: нож, колдун, горящий в камине огонь — за́мок, быстро двигающийся лес и злобные крики, грязный плащ — гладящая волчий бок рука, нож, колдун, горящий в обвалившейся землянке огонь.