В волчьей шкуре

      Их первое полнолуние он чуть не пропустил.       Не так — не пропустил. Почти избежал, если бы Дэмиен был честным до конца — он старался держаться от дома подальше, когда оборотень взял в привычку ошиваться около него.       Дэмиен только свернул на знакомую тропку, им самим вытоптанную, в поисках нужных ягод, как чувство неправильности засвербило внутри него, потянуло его домой; пламя в безопасном укрытии фонаря затрепетало тревожно, и его собственный огонь откликнулся на это.       Так бывало, когда к его дверям приходили те, кто одной ногой был почти в могиле; реже — те, кому помощь получить больше было неоткуда, а нужна была сейчас. Он сам заговорил бесконечно горящее в печи пламя чтобы то подавало ему знак, и оно сигнализировало ему исправно, ни разу ещё не подведя; Дэмиен повернул домой, ускорив шаг и молясь, чтобы шиповник не понадобился.       Люди заходили, обычно, внутрь, без стеснения перешагивали его порог, разваливались на лавке. Дэмиен много повидал — раненых вепрем так, что их приходилось собирать буквально по частям, сшивать их внутренности голыми руками, по локоть в крови пачкаясь; видел тех, кто терял сознание едва зайдя в дом, и спасибо если падали внутрь, а не на ступеньки.       Тяжело рожавших видел. Видел напуганных, потерянных юнцов, преступников беглых, маленьких детей на родительских руках, опустошённых колдунов — все они устраивались на стоящей для них лавке внутри и ждали нетерпеливо, когда он придёт.       Впрочем, те, кто выживал, потом благодарили, извинялись, если были силы.       Такого, чтобы полумёртвый или отчаявшийся оставался бы под дверью, не было ни разу — но когда-то должно было случиться, и, видимо, снова оборотень должен был стать тому виной.       Дэмиен замер, едва завидев его скукожившуюся фигуру: магией от оборотня разило до краёв поляны, он чувствовал её безумный трепет, и тошнота подкатывала к горлу от этой странной суеты под чужой шкурой; Дэмиен видел его мучения из-под безопасного укрытия ветвей, и, всё же…       Всё, что мать когда-либо говорила ему о полулюдях, всплыло, словно по заказу: все противоречия в знаниях о них, их странности и недомолвки, их опасность в эту фазу Луны; обращались они только из-за неё или своей шкуры? Теряли ли они человечий разум или он и делал их жестокими ещё больше?       Оборотень держался рукой за стену его дома, спиной к ней привалившись, и шуба его свешивалась с плеч, мягкостью шерсти сглаживая мучение. Дэмиен видел, как он стиснул зубы, и не знал чему верить — и что делать.       И, всё же, он шагнул, и магия чужая ринулась на него в яростной защите накрывая с головой, и отхлынула сразу, когда распознала, и только тогда оборотень поднял на него взгляд.       От человека там было больше, чем от волка, но утешало ли это?       Дэмиен почувствовал, как давно позабытый страх растекается по его венам, обжигая внутренности, взывая ко внутреннему огню — в борьбе с волком должно было помочь отлично — и оборотень вдохнул отрывисто, тоже его страх чувствуя —       И отвёл взгляд. И сжался ещё больше под своей шубой, зубы стискивая до скрипа. И ломанулся от двери в сторону, освобождая проход.       Остатки огня внутри него скрутились в тугую змейку и утихли. От чужой пульсирующей магии тошнило.       Кто кого боялся больше?       — Вставай, — приказал Дэмиен открывая дверь, и оборотень поднялся и на трясущихся коленках, держась за стену, протиснулся внутрь, всё не разжимая зубов.       Дэмиен захлопнул за ними дверь, прекрасно понимая, что только что запер себя в капкане; оборотень плюхнулся на скамейку и едва слышно заскулил.       В нем билось, из крайности в крайность бросаясь, и человеческое, и волчье, и оба отказывались сохранять баланс, перетягивая магию каждый сам на себя, и человеческое выигрывало и болело невыносимо, не в силах совладать с самим миром, частью которого было, с естественным порядком вещей.       Человек внутри боялся оборотня — самого себя; держался за человеческую форму из последних сил, причиняя себе мучения, душил своего волка, пока тот выгрызал путь к выживанию у себя же.       У кельтов был Змей — Дэмиен же лицезрел пса, кусающего себя за хвост, сдирающего свою шкуру.       Такого затравленного выражения он не видел, пожалуй, никогда.       — Оборачивайся, — бросил он, отворачиваясь к склянкам. Он добавил про себя: «где-нибудь подальше», но вслух не сказал. — Будет больно, но лучше так, чем сдохнуть.       Оборотень снова заскрипел зубами.       — Не могу, — прохрипел он едва слышно, руками вцепляясь в скамейку. — Не могу.       Магия забилась сильнее: он пытался, и Дэмиен признал, с лёгким замешательством впитывая, оборотень действительно не мог. Он повернулся, в два шага пересекая расстояние между ними, задирая чужую голову, заглядывая в глаза, прежде чем его визави в панике их отвёл.       Человеческого там было слишком много — и в данный момент это было неприемлемо.       Надо было подтолкнуть его, дать магии пересилить и сделать своё дело, увести сознание внутрь, передать контроль волку: тот точно знал, как их двоих в одной шкуре защитить, но, как на зло…       Шиповник у него кончился.       Дэмиен снова отстранился. Волк скукожился, накрываясь шубой, и зажал голову меж собственных коленей, поскуливая, словно от прикосновения рук ему было легче.       Будь у него огонь, шиповник бы не понадобился: он толкнул бы его сам, собой заглушая и балансируя, но…       Стоило попробовать мать-и-мачеху; единство противоположностей, возможно, могло бы уравновесить в оборотне человеческое, и волк справился бы.       Дэмиен снова загремел склянками: лечебные травы с отварами мелькали перед его глазами, рябили, вторя рвущейся в оборотне магии, усиливая тошноту. Нужный отвар нашёлся у самой стенки, золотым бликом напоминая звериный глаз.       Оборотень выпил, не раздумывая; Дэмиен слышал, как звякнули его зубы о стекло. Он забрал бутылёк, снова от полуволка отходя, и тот вскинулся, лихорадочным блеском глаз впиваясь между лопаток, и пальцами вцепился в его плащ.       — Прости, — вылетело из него тут же, и он отпустил; волна напуганных мурашек уже успела взметнуться вверх по хребту, и Дэмиен неосознанно положил руку на висевший на бедре нож. Когда он обернулся, оборотень снова свернулся, сжав собственные коленки и спрятав голову.       Он не держал больше свою выправку, но с той болью, что его мучила, это было немудрено. Было чудом, что оборотень не потерял до сих пор сознание, хотя это упростило бы задачу и наверняка дало бы мгновение волку перехватить власть, но, зная насколько это было бы для него мучительно, Дэмиен был даже отчасти рад чужой — воинской? — выносливости.       Сам того не понимая, оборотень себя сдавал. Обычный крестьянин не носил таких вещей и тканей, не держал спину так твёрдо, не терпел столько боли, не обладал такими плечами и…       И не отпихивался бы от своего волка так сильно, будь оборотнем. Боялся бы — да, сопротивлялся — тоже. Но настолько? Они были ближе к природе, к лесу, к земле. Магия вплеталась в их жизнь, и они чувствовали это и почитали её, сливались с ней, сами того не зная.       Оборотень от магии бежал. Боялся её, как животные боятся огня, и…       Дэмиен замер. Он выпустил из пальцев очередную склянку, позволив ей вернуться на место, и смутное беспокойство охватило его.       Огонь был обычным, немагическим. Он сам, в хрупком человеческом теле, тоже был только человеком с дырой в груди, лишь резонирующим с чужой магией, в такт бьющейся похожей на его, улавливающим чужую, но…       Он подошёл ближе. Оборотень вдохнул глубже, расслабился едва заметно; Дэмиена затошнило сильнее, но он заставил себя: терпи. Он стоял, прислушиваясь как мечется чужая магия, как она рвётся, стремясь пробить невидимый барьер к волку, как его собственное отсутствие огня вторит и впитывает чужие порывы.       Волк метался, метался человек; оба цеплялись друг за друга, пытаясь пересилить, и Дэмиен, разглядывая чужую макушку, послушался предчувствия и обхватил снова чужое лицо, удерживая, просто позволяя оборотню ощутить: есть кроме них двоих ещё кто-то.       Тот замер; он сбился в глубоком нарочном дыхании, словно и его тошнило, и неуверенно втиснулся в руки сильнее. Порывы в нём замедлились; Дэмиен почувствовал, как волк обмер, ощущая вырванные отблески его огня.       Он не хотел пугать его — хотя зверь однозначно воспринял это иначе и в ужасе отступил — и не хотел причинять этим самым ещё больше боли, но это было необходимо, потому что люди… люди огня не боялись. Люди верили, что он отгонит животных от них, и так и было, и Дэмиену только было нужно чтобы человек внутри оборотня поверил в это и прекратил сопротивляться, и…       — Вставай, — шепнул он, скользя ладонями с чужих скул на плечи, вцепляясь в запястья. Полуволк встал, пошатываясь, попытался разогнуться, поднять подбородок, но быстро сдался, когда его снова скрючило; Дэмиен дал ему вдохнуть и потянул за собой к печи. Оборотень споткнулся, снова покачиваясь, стиснул зубы; затравленное выражение не сходило с его глаз. Дэмиен толкнул его на пол, спиной к огню, позволяя свернуться клубком под шубой, и выцепил со стола отвар, тут же его откупоривая.       Прав он или нет, от метания чужой магии тошнило невыносимо, и непонятно было, сколько ещё терпеть. Он опустошил склянку и присел рядом, зачерпнув в пригоршню огня: даже когда он от него всего отказался, он не мог отказаться от себя, как огонь не мог причинить вреда самому себе.       Пламя в его ладонях потухло почти мгновенно, но оборотень прикипел к его рукам взглядом, от смеси противоположных чувств и мыслей взбалтывая магию ещё больше; впрочем, человеческое снова перевесило. Он подложил часть шубы под голову и замер, едва заметно вздрагивая, пока судороги пытались сменить его форму. Дэмиен нехотя опустил ладонь ему на волосы, и у оборотня закрылись глаза.       Он не засекал, сколько так пришлось сидеть — долго. Он ловил и замедление скачков, и снова ускорение; ловил судороги такие, что сочувствие просыпалось, несмотря на сомнения и страхи. Он ловил отблески волка — тот затаился, отдавая человеку контроль, но следил внимательно, прислушиваясь к отражающему его Дэмиену, к его пустоте, его сути, и…       Юноша почувствовал, что тот понял. Он поймал мгновение, когда волк перестал бояться — магия ещё замедлилась, расплавилась, поддалась — и прислушался, словно впервые, к своей человеческой половине, и…       И человек на его коленях ахнул; Дэмиен заставил себя оставить руку на его голове. Волна судорог прошлась по чужому хребту, мучительно пережёвывая кости, и впервые за все время мужчина коротко вскрикнул — и обратился.       Это было странно видеть так близко от себя — как шуба, словно ожившая кожа, покрывает чужое тело, обвивает его, меняет, как формируется голова, руки, как изгиб позвоночника двигается и выворачиваются ноги.       Волк уронил голову на пол и вздохнул; в колебаниях его магии Дэмиен почувствовал значительное облегчение и неосознанно провёл рукой по меху, позволяя их обоюдному напряжению пропасть. Тошнота сошла на нет; ей на смену пришло опустошение, гулкое, как внутренность кувшина. Дэмиен зарылся пальцами в чужой мех, почувствовал, каким глубоким стало чужое дыхание, и остался.       Он вспомнил, когда оборотень окончательно заснул: у него был шиповник. Ветка с ягодами и засохшим бутоном, приложенная к кинжалу на пороге его дома; он бросил её в хворост и так и не использовал — охапка все ещё лежала около печи.       С того момента, ни в одно другое их полнолуние, он о ней не забывал.