В волчьей шкуре

      Любопытство — не порок, уговаривал себя Тим, шкерясь за деревьями, сливаясь с тенями и землей; волк недоумевал в нём, почему они прячутся, радостно вёл носом; Тим следовал по чужим следам на уважительном расстоянии, молясь чтобы этот странный мальчишка издалека его не почувствовал.       Тот шёл, словно не видя ничего, отводя от лица ветви, перешагивая низкие кусты; узкая протоптанная дорожка вела их двоих в город, и Тим с каждым шагом все больше думал, не стоит ли ему отступить. Волк, на удивление, помалкивал; казалось, он и сам не знал, позволял человеческой половине выбирать.       Он заметил колдуна выходящим из дома с увесистым свёртком подмышкой, и сам не понял, почему не пропустил это. Волк — как и каждый раз — радостно потянулся к мальчишке, и Тиму не удалось его осадить.       Они с колдуном держались друг друга незаметно сами для себя, краем глаза следя на периферии, но не подпускали близко, и только волк в нём не понимал, почему; он настаивал на приближении, на приветствии, хотя отшельник и без того обычно знал о его присутствии; он тянулся, словно неестественным было, что они порознь.       Колдун вряд ли это оценил бы, с его-то замкнутостью; Тим же сам не понимал, чего хочет.       И — сейчас? — он свалил бы всё на волка, если бы мог сам себе безнаказанно врать, но тот огрызался и мешал смене формы, так что, да, это его была инициатива пойти по чужим пятам. Человеком он тоже бывал излишне любопытным, и даже волк с его странной собачьей преданностью был ни при чём.       Тот стал сам не свой после полнолуния; его обожание к мальчишке выросло трёхкратно, и, хоть Тим прекрасно осознавал, что эта лунная фаза стала для них серьёзным испытанием на доверие, волк мог бы хотя бы ради приличия держаться чуть более гордо.       И чуть меньше льнуть к колдуну.       Тим все ещё не понимал — зачем? Что дало бы ему знание, что отшельник закупается в городе едой или тряпками? Ходит на рынок или в кабак, или общается с кем-то, или…       От его свёртка пахло огнём, деревом, пеплом; волк тянулся к этому с той же силой, с которой обычного костра избегал, и Тима так вводило это в непонимание, что он шёл, вынюхивая, что же колдун с ним сделал.       Деревья менялись, редели; дома вдалеке подбирались к тропе всё ближе, и она сама расширялась, расходилась на множество других дорог, и люди шумели всё ближе, всё назойливее, и волк всё навязчивее скандировал в голове бесконечным: много, много, много.       Колдун шёл, ничего не замечая: ни оборачивающихся на него деревенщин, ни шепотков их, ни вытянутых, указывающих за его спиной рук, ни ищущего изо всех сил хоть какие-то нычки Тима позади; он шёл, минуя кабаки и лавочки, проходя мимо крошечных аптек, базарных улочек, нависающих над полноценной уже дорогой домов.       Знакомые человеческие шумы напомнили Тиму, как давно среди людей он не был; заперев себя в лесу он ещё больше уверил своего волка — и себя — что ему никогда одним из них не стать, и теперь все отдалённо знакомое манило его детским ностальгическим образом шумных ярмарок, запахом хлеба и яблок; он высунулся на секунду проверить дорогу, найти глазами уходящего от него неостановимо колдуна, когда женщина взвизгнула:       — Волк!       И толпа ломанулась в стороны, зашумела; зверь внутри него поджался, не зная, что ему в запруженном людьми городке делать. Где-то зазвенел металл, и Тим почувствовал, как паника подкатывает к его горлу: он так был занят своими мыслями, что не понял, как глубоко зашёл, не оставил себе отходного пути, запасного варианта. Он замешкался, не зная, сбежать ли ему со всех лап обратно, молясь на промахивающиеся стрелы, или скинуть шубу и надеяться, что человека-оборотня отпустят, когда его крепко схватили за шкирку и приподняли так, что передние лапы повисли над землёй.       — Перекинешься — прикончат, — зашипел ему на ухо знакомый голос, и паника отступила так же быстро, как накатила. Колдун устроился рядом, в полуприсяди на колене, и держал его крепко, чуть запрокидывая голову. Волк по-собачьи счастливо забил хвостом, и его облегчение и восторг затопили Тима с головой, вызвав облегчение уже человеческое.       — Это мой, — коротко бросил юноша сбившейся толпе, поднимаясь и показательно встряхивая его за шкирку. Волк на удивление легко позволил ему это. — Сорвался с привязи.       Люди снова зашумели, радостно завизжал чей-то ребёнок; в какофонии их шума Тим отчётливо услышал: «Надеюсь, у тебя есть хорошее оправдание», и мальчишка его отпустил.       — Идём, — отрезал он, и Тим поплёлся следом, пытаясь поджать радостно виляющий хвост; колдун держал руку на его холке почти не сжимая, и люди оборачивались на них, указывали пальцами.       Отшельник молчал; Тима распирало оправдаться, извиниться, сказать спасибо в конце концов, но мальчишка показательно всех на свете игнорировал, одним своим стойким видом прокладывая им дорогу сквозь снующих людей, и Тим копил в себе слова и непонятные отговорки, не зная, как на человеческом сформулировать: мой волк к тебе привязался.       — Я не знаю, зачем ты за мной пошёл, — сказал юноша, остановившись; его ладонь сжалась на холке предупреждающе, — но отправить тебя назад значит прахом пустить весь мой труд. Я не хочу разговаривать о том, что ты здесь увидишь, — он потянул его за шкирку наверх, прямо в глаза заглядывая, и это не вызвало в его волке злости, чувства опасности; Тим замешкался, думая, как дать ему понять, что не собирался мешать и всё понял, когда колдун его отпустил; по каменной кладке дороги цокнули его когти, и Тим с опозданием понял, что так близко чужую зелень зрачков ещё ни разу не видел. Юноша двинулся к разбитым по краям площади шатрам, и он поплёлся следом, внезапно звуками толп оглушённый. Где-то вдалеке шумела музыка, слышался поющий о славном герое голос; Тим носом приподнял ткань занавеса и вошёл следом за нырнувшим внутрь колдуном.       В густом сумраке палатки он различил фигуры: двое танцоров устроились на земле, плечом к плечу прижавшись, не обращая на них с мальчишкой решительно никакого внимания. Они обсуждали что-то, тыча в расстеленные перед ними листы, и Тим мельком увидел нарисованных там людей в ярких костюмах, чем-то похожих на зверей — и сделал в их сторону нерешительный шаг. Люди подняли на него головы. Волк внутри, расслабившийся в присутствии колдуна, ощерился.       — Не смотрите ему в глаза.       Парни моргнули синхронно, отворачиваясь к мальчишке, и Тим тоже повернулся в его сторону — он, оказывается, успел сбросить свой вездесущий плащ; под ним вместо знакомых Тиму сдержанных одежд внезапно пестро замелькала туника, обувь с вышитым чем-то золотым солнечным диском приковала к себе взгляд.       — Вы бросаете ему вызов.       — Классный волк! — восхитился один из них; алая накидка на его плечах обожигала Тиму глаза.       — И бестолковый, — пробормотал колдун себе под нос; люди проигнорировали его. Тим повел ушами, в целом с ним согласный, до конца не понимающий, что ему теперь делать. Мальчишка отвернулся, копаясь в своём свёртке, когда второй человек подал голос:       — Где ты его взял?       — Вытащил из капкана. Пожалел об этом сто раз.       — Не будь таким, — фыркнул первый. Он порылся в своей сумке, захрустел чем-то, и протянул к нему руку. — Идём, не бойся. Вряд ли этот злюка тебя чем-то кормит, а?       Тим отступил; волк в нем так возмутился фамильярному отношению, что не дал даже посмотреть, что ему протягивали. Колдун фыркнул ядовито со своего места, натягивая на себя расшитый золотом короткий плащ:       — По локоть откусит.       — Уже проходили?       — Как видишь, он какого-то шайтана здесь, а не в лесу.       — Красавец, — хмыкнул танцор, вновь пытаясь его подманить, и кивнул в сторону юноши, — так с ним и надо.       Тим поджал уши, чувствуя, как растерянность топит его снова; волк внутри бунтовал, одновременно требуя и огрызнуться, и сбежать обратно в лес от шума и людей: сквозь тонкие стенки шатра Тим прекрасно слышал весь гомон начинающейся ярмарки. Человеческое в нём тоже огрызалось, на колдуна только, но Тим прекрасно понимал: у мальчишки были причины на него злиться и плеваться ядом, так что…       Танцор снова поманил его едой. Из Тима против воли вырвалось тихое рычание; его холку почти сразу же сжала чужая ладонь.       — Если ты их не перебьёшь, оставайся здесь, — юноша присел перед ним, вновь внимательно заглядывая в глаза. — В противном случае на тебя начнётся охота, а я не хочу ещё раз вытаскивать тебя из твоих же проблем.       Тим фыркнул, отводя взгляд; колдун его отпустил. Танцоры возмущённо в один голос загомонили, но мальчишка не обратил внимания на это; перехватил только странные короткие дубинки поудобнее и натянул на глаза маску, и вышел из палатки вон.       Тим почувствовал, как упал его собственный хвост.       — Ты же нас не перебьёшь? — поинтересовался у него мужчина, и волк внутри на это усмехнулся, и Тим с ужасом понял, что причиной, по которой его зверь так веселился, была чужая просьба, словно вверенный ему закон; словно было очевидно, что он его ни за что не нарушит.       С каких это пор колдун стал для него…       — Мы тоже не кусаемся, честно, — сложил руки на груди второй. Первый танцор вытащил из сумки горсть ягод и снова ему протянул.       — Я слышал, волки их едят.       Тим почувствовал, как волк закатил глаза, и повторил это. Неудержимо потянуло выйти на улицу, и Тим послушался, с радостью для себя отмечая: просьбу сидеть в палатке его зверь успешно проигнорировал.       Он не знал бы, что думать, если послушался и этого; с другой стороны, он в любом случае не собирался охотиться на людей, но…       — У меня нет другого! — возмутился мужчина сзади. — Да ладно тебе, не так уж и плохо! Они сладкие!       Шум городской толпы оглушил его, стоило высунуть наружу голову; сумерки опустились ниже, людей прибыло ещё больше, и песни и мелодии звучали со всех сторон, смешиваясь в бесконечную, беспорядочную музыку, бьющую его по чувствительным ушам. Запахи еды манили его; где-то визжали дети, отбивали пятками по деревянному настилу танцоры. Тим повёл носом и почти наугад двинулся в сторону толпы.       Он не запомнил чужого костюма и только понял, как колдун выглядел — словно в маскараде участвовать собирался. Маска чужая, вроде жёлтая, вышитые золотым чем-то сапоги; Тим обвёл толпу взглядом.       Волк указал ему на это: пахло огнём. Деревом. Пеплом. Люди кучковались невдалеке, что-то ярко то и дело вспыхивало около них, и волк тянул его туда, не на запах даже, а на внутреннюю, непонятную чуйку, и Тим протолкнулся среди разом охладевших к нему людей, ближе к центру волчьего внимания и толпы.       Колдун был там: в золотой маске, в вышитых золотом сапогах. Плащ его, весь украшенный вышивкой перьев, трепетал безостановочно, и пламя бездымное выписывало узоры, распускалось цветами на брусчатке и тухло по мановению руки, движению факелов. Он двигался в огненном танцевальном буйстве, и Тиму на мгновение подумалось, что мальчишке отчаянно хотелось летать. В солнечной маске его он видел крылья, крылья — на вышитом золотом плаще, и солнце — в цветах его, на сапогах и лице — словно путеводная звезда; словно не отшельник перед ним красовался, а выживший после падения Икар.       И ещё он подумал — Феникс; в бесконечном движении чистого, бездымного огня, узоре перьев на чужой одежде он видел символ возрождения, безграничного движения туда-сюда, заключённый в смертном теле.       Огнём пахло; пеплом. Раскалённым, но не горящим деревом. Обожжённым камнем мостовой.       Волк в нем молчал на удивление, и Тим вдруг почувствовал его как никогда хорошо: он расслабился, вытянулся весь туда, к мерцающему огню, и разум его блаженно молчал, и одну только вязь картинок в этой тишине он показал, когда заметил внимание человека: гладящая волчий бок рука, нож, колдун, горящий в обвалившейся землянке огонь.       Что-то осталось на грани волчьего сознания, когда Тим понял: вот почему его волк так ассоциировал колдуна с огнём, словно наперёд знал об этом дне; вот почему он не шарахался пламени с того дня больше — потому что, если мальчишка был для него таким утешительным, то и пламя — на его волчий странный лад — тоже было.       Он почувствовал, как волк сказал ему по-своему: это не всё. Снова показал: толпа народу, центр ярмарки, шатёр, из которого он вышел; чувство, тянущее его к колдуну — не то запах, не то чуйка огня, пепла и дерева.       Тим попытался понять это, следя за плавными движениями чужих факелов, но волк словно отмахнулся от него: не стоит. Смотри, сказал он, нам, людям, нравится огонь.       Тим хотел было поправить его; впрочем, почувствовал почти сразу, его волку огонь и вправду нравился теперь, и он правда считал себя почему-то человеком.       Я и есть, веселился зверь внутри, это ты нас разделяешь.       Ну да, возмущённо возразил ему Тим, кто тогда бежал от огня до встречи с колдуном?       Волк деликатно показал ему за́мок, кричащую толпу, горящие факела; а затем, словно в утешение, всё обратил внимание на танцующего факира.       Ты тоже бежал, сказал ему зверь тихо, во мне, и мне приписал этот страх; ты разделял нас, и это тебе помогло.       Прежде чем Тим успел поразмыслить над этим, волк сказал ему снова: стой и смотри.       И в смене танцев пляшущий с огнём колдун, как когда-то капкан, почувствовался протянутой ладонью — не мальчишке только, а волку; тонкая нить внутри Тима к нему самому протянулась в обе его формы, в оба сознания; хрупко ещё совсем и неловко, но он вцепился в неё, как утопающий, как волк его — он сам — цеплялся за колдуна и исходящий от него утешительный огонь.       И путь назад, бок о бок с напряжённо молчащим магом, Тим проделал, сняв шубу; у порога остановившись только он повернулся к нему и сказал, отбрасывая все отговорки:       — Мы с волком… к тебе привязался.