В волчьей шкуре

      Он метался с дровами промокший и злой; дождь был люб ему только когда он грелся внутри дома, а не маялся с влажными дровами, только больше развозя всюду грязи, и не вытаскивал выстиранное белье из луж.       За столько лет он все ещё не привык к частым дождям и длительному холоду, и от того каждая осень ощущалась болезненной подсечкой — в пустыни было холодно по ночам, но вслед за ними неминуемо наступало утро и становилось тепло, и разделяло их всего несколько часов. Здесь же — месяцы, и чем ближе подкрадывалась зима, тем большие раздражение и отрицание его настигали.       И печаль. Мало когда он так жалел о задушенном внутри огне.       Он свалил вымокшие дрова в кучу за порогом и разулся; мокрыми, заледеневшими ногами поскользнулся на натёкшей луже и чуть не растянулся у собственных дверей.       Какого было оборотню, вспомнил не к месту, и тут же выбросил из головы: он едва ли мог позаботиться о себе, а волк, судя по всему, замечательно справлялся в одиночку.       Если так можно было назвать его еженедельное шастанье к его дому и обратно, конечно.       Он подобрал самые сухие дрова из той кучи, что сгрудил, засыпав щепками пол, снова чуть не поскользнулся всё в той же луже и добрался, наконец, до слабо трепыхающегося в печи огня. Тот презрительно щелкал ветками, перебирал уголь; Дэмиену показалось, что его была бы воля — растворился бы и исчез, не корми он его деревом так активно. Впрочем, отсыревшие поленья большой надежды не давали, и он себя ей не тешил; ночь обещала быть холодной.       Он разложил их, как смог, вокруг похрустывающего пламени на просушку, закинул самые сухие в огонь и свернулся на лавке, все тёплые покрывала собрав в один небольшой холодный комок; надоумило же его устроить стирку перед такой непогодой. Он попытался утешить себя мыслями о том, что могло бы быть и хуже — хуже было, когда он бежал, когда у него ещё не было ни дома, ни печи; когда север принял его распростёртыми дождями и самым разгаром уходящей осени, первым снегом, кусающимся и неестественно белым. Он обжигал глаза, как неопытным путешественникам глаза обжигала пустыня, и Дэмиен так скучал по ней до сих пор — по бескрайнему песку, раскалённому и мягкому, по Солнцу, палящему без препятствий, своеобразной тишине шуршащих в песках животных и свистящего ветра.       Ливень усилился; сквозь него Дэмиен услышал как заскрипели деревья, и подумал — у него хотя бы есть дом; оборотню наверняка повезло с этим меньше. Впрочем, всплыла ядовитая мысль почти сразу, с него станется прибиться ещё к кому-нибудь и ночевать в тепле — изображать из себя что им было нужно перевёртыши умели преотлично; если получилось один раз — почему бы не воспользоваться этим снова?       Мать их презирала, морщила в их сторону нос, когда рассказывала ему о мире; двуличные животные, да ещё и полулюди — что могло быть хуже?       Людей она тоже презирала. Влюбиться в одного из их породы это ей не помешало все равно, почему-то.       Дэмиен завернулся в одеяло крепче, под себя удобнее подвернул ноги; пламя заскрипело утешающе из камина, хрустнуло веткой, снова нерешительно лизнуло влажное ещё бревно. Надо бы убрать за собой грязь, с опозданием подумал Дэмиен, и, по-хорошему, перенести отвары из кладовой на полки — хотя едва ли кто сунется к нему за лекарствами в такой ливень, в такую даль.       Он осоловело моргнул на огонь — на секунду его изгиб чем-то напомнил ему волчью морду — и это вновь его вернуло к мыслям об оборотне: он, несмотря на расстояние, исправно провожал его до входа в город и обратно, когда Дэмиену приходилось ходить на заработки — и материнское недовольство отозвалось в нём почти сразу: нашёл о чём думать.       Но в его отшельнической жизни, идущей день за днём одинаково, редко случалось что-то новое, и оборотень был до сих пор чем-то не до конца понятным и изведанным; пока он мог оправдать себя этим, несмотря на три прошедших с капкана месяца. Он снова моргнул, и позволил себе эти мысли, и подзуживающее — чужое, вросшее — раздражение притихло на их задворках.       Оборотень всегда шёл за ним на расстоянии, прикрывался тенями, но так, чтобы Дэмиен всё равно его видел и знал, что он был там, и юноша понятия не имел, почему позволял ему это. Ещё в первый раз на языке вертелось — перебор. Сказать хотелось: ты слишком многое позволяешь себе. И ещё было: кем ты себя возомнил?       Слова о чужой привязанности ударили больно, потому что Дэмиен её не хотел — и не верил в неё. Не в слова получеловека. Не в привязанность перевёртыша.       Но почему позволял до сих пор? Не прогнал ещё в первый раз?       Огонь изогнулся лениво, единственный его безмолвный и глухой собеседник, щёлкнул многозначительно, и в коротком его движении Дэмиену снова почудилась волчья морда, словно намёк, напоминание: он был зверем наполовину. Что бы деревенщины не говорили, волки были не так страшны, как и малевали; он достаточно бродил по лесу и наблюдал за его жизнью все эти годы, чтобы понять: на счёт них у людей были предрассудки.       У него — на счёт людей — тоже. Это не мешало ему ходить в город и плясать перед ними, на чужой забаве зарабатывая, и, если бы мать знала, она была бы так разочарована; Дэмиен отогнал эту мысль. Она горчила на языке и холодила, а он не мог себе этого позволить.       Оборотень был наполовину волком — а они были преданы своей стае; они держались её, строили свой порядок, хранили его твёрдо. Они держались своей семьи, берегли детей, ценили партнёров — а все это болезненной пульсацией отдавалась в его сердце.       Если этот оборотень был хотя бы наполовину таким… тогда звериная его половина делала ему честь.       В таком случае о человеческой его натуре Дэмиен предпочитал не знать.       Это всё ещё не объясняло, почему он не прогнал его до сих пор, когда чесались руки и только эта мысль крутилась в голове — он был часто нужен кому-то, и то, что этим кем-то был получеловек, не было новым тоже. К нему ходили и днём и ночью, и в снег, и в дождь — потому что, когда его лечебное мастерство было кому-то нужно, его не стеснялись поднять с кровати даже в самый неурочный час. Нужда оборотня в нём — только новый вес, очередное бремя, которое он не хотел на себя брать.       Его имя забывали так быстро, так часто, что он перестал его произносить. Им перестали интересоваться почти сразу после этого и даже не вспоминали, что оно у него есть. Он был колдуном — и на этом все заканчивалось.       Привязанность волка впивалась, почему-то, под шкуру ножом, как тот самый первый его взгляд, как капкан, вцепившийся в лапу до кости; она жгла что-то внутри, как загнанные вглубь слёзы обжигали глаза, и Дэмиен…       Оборотень дал ему нож; гравированное пламя на его лезвии до сих пор заставляло его гадать: существовали ли такие совпадения?       Огонь в нём он давно пожертвовал на откуп, на собственную защиту — он весь его отдал, лишь бы не допустить обнаружение его матерью или дедом; до сих пор не вредящее ему пламя, изредка слушающееся его по наитию, отвечавшее, было таким же отголоском его детства, какими теперь от пустыни ему были отголосками воспоминания.       Одному прятать себя было легче; лишний груз ему был не нужен — оборотень же вручал его, как подарок, и Дэмиен понятия не имел, что с этим делать.       Волк был не тем, кем казался. Богатые его одежды и филигранный кинжал, осанка и манеры — все это сдавало его, а он… как будто и не хотел это от Дэмиена скрывать. Впрочем, юноша все ещё винил в этом свою наблюдательность, свои — такие же — прошлые ошибки.       Он чувствовал себя таким запутавшимся, таким же запутавшимся — оборотня; да в придачу ко всему чужая магия переключалась туда-сюда с такой скоростью и непоследовательностью, что даже Дэмиена, от своей отказавшегося, от этого немного мутило.       И, несмотря ни на что, он все ещё позволял тянуться к себе с волчьей, непонятно откуда взявшейся, нуждой.       «Привязанностью,» — поправил он сам себя, не чувствуя в словах различий, и отложил эту мысль. Голова потяжелела и обмякли конечности. Скромный узел тёплых покрывал кое-как прогрелся его телом, а пламя до сих пор, чудом каким-то, не погасло, и Дэмиен позволил себе отвести от огня взгляд и закрыть глаза. Ливень барабанил за дверью всё с той же неутихающей силой.       «Придёт, — было его последней перед сном мыслью, — если будет нужда».       Что-то щекотное проехалось по его щеке, задело крыло носа, и кто-то подоткнул вокруг него покрывала сильнее; сквозь протестующий, разморенный сном разум, Дэмиен распахнул веки.       Оборотень стоял над ним и не-смотрел своими невозможными глазами в его лицо; Дэмиен заставил себя отвести взгляд тоже.       — Спи, — шепнул мужчина, поправляя на нем тяжёлое покрывало, и Дэмиен с опозданием опознал в нем чужую волчью шубу. — Я перепугался, что ты заболел.       Мысли в его голове подскочили, как всполошенные белки; среди их толпы он выцепил одну, самую понятную самому себе в вязи незнакомых ощущений и странных обстоятельств, и с трудом переставил слова, всё ещё ничего не понимая:       — Человеческие язвы мне не страшны. Блик огня отразился на чужом лице. Дэмиену на секунду показалась там улыбка, и, когда оборотень заговорил, он действительно услышал её в голосе:       — Огонь не может убить дракона?       Он усмехнулся — совпадения. Мех чужой шубы утешительно защекотал его щеку.       — Что-то вроде того.       Он обнаружил это утром, закрывая за оборотнем дверь: на пороге была тщательно вытерта вся грязь, аккуратно подметены щепки; злосчастная лужа исчезла, а мокрая тряпка, почти уже просохшая, висела на перилах на своем привычном месте.