В волчьей шкуре

      Он проехался когтями по двери, привычный вышкрёбывая из неё звук, и толкнул лобастой головой, едва цокнул о доски порога; колдун внутри не отозвался даже ворчанием, хотя Тим чувствовал его присутствие отчётливо. Он сплюнул охапку шиповника на пол и затрясся, пока не ощутил, как шуба отходит от тела, позволяя ему снова стать человеком.       — Я не заслуживаю даже «какого шайтана ты опять сюда припёрся?» в качестве приветствия? — улыбнулся Тим, поднимаясь с четверенек и захватывая ветки; юноша отозвался чуть язвительным: «Да все равно ведь не уйдёшь», и, наконец, повернулся в его сторону.       Вид у него был усталый. Под глазами залегли тени, едва заметные росчерки бессонных морщинок, и плечи он держал не так ровно как обычно, и кожа потускнела, словно внутренний свет уменьшился до крошечного пламенного язычка. Тим неловко перехватил охапку из руки в руку, неуверенный, стоит ли ему надоедать со слухами, когда юноша махнул в сторону своих запасов; Тим послушно отправился сгружать шиповник. Волк внутри принюхивался изо всех сил, обеспокоенный чужим состоянием, и словно в ответ на его стойку колдун отмер. Он стряхнул с ладоней мелкую травяную труху, буркнул на его копошения: «Прекрати его таскать, и так девать некуда», и принялся разливать по банкам кисло пахнущий отвар. Они помолчали немного, и в немом диалоге волка и колдуна Тим почувствовал, как последний оттаял, но все-таки закрылся — но осторожно, не хлопая дверью и кусаясь, а просто — и выпустил из рук кувшин. От запаха трав в носу зачесалось.       — Весь светишься, — заметил он скептично, взглядом скользя по Тиму, и оперся о стол, руки складывая на груди. — Выкладывай.       — Хватит ли у тебя сил? — чуть неуверенно отозвался Тим, и колдун закатил глаза, походя на обычного себя тут же. Он не сказал ничего, повёл ладонью только и вскинул брови многозначительно, и Тим покорился. Он привычно отвёл взгляд — хотя волк уже перестал ему об этом напоминать — и выпрямился, закладывая руки за спину. Мальчишка нахмурился чуть заметно, и волк это уловил, хоть и не понял тоже, как и Тим; отложил это на потом. Он неловко усмехнулся, прежде чем начать:       — Тебя в городе и так боятся, как я понял, но теперь ещё больше.       — Я никого не отравлял последние два месяца.       — Не поэ… не от… что? Два месяца?       Губы колдуна едва заметно дрогнули в улыбке, но он это спрятал. Тим почувствовал, как его собственное смятение перебивается волчьим восторгом от чужой улыбки.       — Пожалуйста, скажи, что это… нет. Ладно. Я сделаю вид, что ты ничего не говорил.       — На твоём месте я бы не стал.       Волк внутри зашёлся в таком радостном вилянии, что его собственная тревога только усилилась, когда колдун приподнял одну бровь. Как бы мастерски он не держал лицо, предательская улыбка всё-таки пробивалась сквозь маску безразличия, и Тим не знал, чему верить.       — Продолжай.       — Нет, подожди — почему? Что?       Юноша закатил глаза и расслабился; руки распались из переплетённой хватки, обмякли плечи, и волк снова вытянулся к нему, и передал почти сразу о лёгком беспокойстве; о чувстве пустых ладоней и мирно тлеющем огне. Обезвреженном капкане. Оголённых без шубы плеч.       — Но ты следующий. Поэтому не стал бы. Продолжай.       Он снова замешкался, пытаясь распутаться в этой неразберихе чувств, когда волк потянул его за нить; образы замешкали, разум отошёл на задний план, и чувство чужого смятения снова захлестнуло его, и сменилось, словно волной, потоком волчьих образов: безоружность и безопасность. Связь. Улыбка.       Ты глупый.       — Ты шутишь! — понял Тим и действительно почувствовал себя ужасно глупым на секунду. — Ты — шутишь? Ты не похож на того, кто стал бы…       — Отравлять?       — Шутить. Нет, — понял он, и почувствовал, как расширились собственные глаза, — подожди, я не имел в виду…       И теперь колдун улыбался открыто, хитро, странно; он вцепился в стоящий позади себя стол ладонями, словно не знал куда девать руки, а волк сигнализировал отчаянно: замолчи. Тим спрятал лицо в ладони. Колдун насмешливо цокнул.       — Я никого не отравлял последние два месяца. Это не обязательно значит, что я отравлял до. Итак, продолжай.       — Вы с волком меня в могилу сведёте, — буркнул Тим, щипая себя за переносицу. Колдун снова чуть нахмурился на него, но парень тряхнул головой, отгоняя от себя глупое смущение. — На счёт него, кстати, и тебя тоже. По городу прошёл слушок, что в окрестностях оборотень завёлся.       Мальчишка хмыкнул.       — Они близки к правде как никогда, на удивление.       — И тебя теперь считают своеобразным… волкодавом, что ли. Поговаривают, ты оборотня в оборот взял и привязал к себе, как фамильяра.       — Огради небо. Я развею этот слух.       — На твоём месте я бы не стал, — усмехнулся Тим, и колдун закатил глаза. — Теперь ты ещё больший авторитет, чем был. Тебя уважают. Боятся.       — Мне не нужно, чтобы боялись. Это плохой знак для лекаря.       — Зато хороший для мага?       Юноша улыбнулся криво, неуверенно, и притих на секунду, отведя глаза; волк снова замаячил его смятением, когда мальчишка ответил безэмоционально:       — Я не маг.       — Тебя буквально все колдуном зовут.       — Теперь меня зовут и волкодавом. Делай выводы.       Тим замешкался: мальчишка снова закрылся от его волка, стремительно и стойко, и тот забеспокоился, усиливая его человеческое метание в разы; он думал, что ответить, пока рой мыслей перебирался в его голове — отвары, огонь, приязнь его волка, чужие руки в печи, в пламени; слухи в городе. Он выдал, чтобы перебить тишину:       — Отчасти ты и правда волкодав.       — Огради небо, — повторил юноша, и в голосе его не было больше сухого веселья. Вместо этого он заглянул ему в глаза, и что-то в его зрачках бликнуло полной Луной. — Это полная противоположность моей работы.       Волк отозвался: правда. И снова потянул его за нить.       Колдуну с ним было странно, ни туда, ни сюда. Он не отталкивал его больше, но и не тянулся; чувство чужого смятения он мог распробовать на языке.       Волк указал ему: шуба. В прошлый раз помогло.       — Если ты не колдун, то кто?       — Травник. Знахарь. Отшельник. Как угодно называй.       — Ты — человек?       — А ты?       Тим поморщился. Волк внутри взбрыкнул сразу же и не дал ответить «да». Юноша отвёл взгляд, ладонью скользнул по столу, пальцами выбил по дереву ритм; склонил голову едва заметно, и волк принял это на свой счёт. Тишина сгустилась, как лечебная мазь, и они оба завязли в ней, словно в болоте.       — Ты спросил однажды моё имя.       У Тима комок подступил к горлу. Его сердце подскочило как сумасшедшее, и волк замер тоже и предвкушающе притих.       — Да.       — Теперь ты спрашиваешь, кто я.       — Мне нужно это заслужить?       Юноша повёл плечом.       — Зачем? Я просто местный врач, удобно оказавшийся там, где не должен был быть, тогда, когда было нужно не мне. Я прихожу, делаю, что от меня ждут, и ухожу, и всё на этом. Ты единственный зачем-то таскаешься за мной, как щенок.       Это ранило что-то, и Тим не понял: волчье или человечье, и от этого стало ещё хуже; впрочем, он отложил и это.       — Я… не знаю, что сказать, — признал он, ощущая, как волк говорит ему о чужом трепете из стороны в сторону, и просит: не ошибись. Найди слова. — Я благодарен тебе. Мы оба благодарны. Мне ничего от тебя не нужно. Я просто подумал… ты совсем один здесь.       Он увидел, как у юноши едва заметно дёрнулся кадык.       — Может быть, меня это полностью устраивает.       Тим готов был спустить ему с рук эту ложь; волк же вцепился в неё, словно в спасительную нить. Мальчишка очевидно это уловил, но ничего не сказал, все ещё пряча глаза, все ещё между своих метаний — то к нему, то от, и Тим сделал единственное, что пришло ему на ум: стащил с плеч шубу и протянул мальчишке. Тот вздрогнул всем телом, в неверии переведя на него взгляд.       — Комплимент от волка, — неловко усмехнулся Тим, чувствуя, как дрожат собственные пальцы; почему-то сейчас особо страшно было оступиться. — От меня был нож.       — Ты — это и волк тоже.       — Я на пути к этому.       Юноша смотрел на протянутую ему шубу ещё с десяток секунд, и Тим неосознанно затаил дыхание на это время; когда чужая рука вытянулась, чтобы её взять, узел страха и беспокойства распался в его груди, и сердце высвободилось из него радостно, снова застревая в горле. Он расслабленно заложил руки за спину.       — Странные у вас двоих комплименты.       — А ты ворчливым становишься, когда мёрзнешь, — невпопад ответил Тим, чувствуя, как улыбка расцветает на собственных губах; волк где-то внутри восторженно бил хвостом так сильно, что беспокойство разлеталось клочками тополиного пуха. В шубе мальчишка выглядел спокойнее. Уютнее. Мягче. — Выглядишь усталым.       — Ночью дёрнули к больному ребёнку, — отозвался он не совсем собрано; он хмурился почему-то, внезапно погрузившийся в себя, и из-за этого неосознанно приоткрылся, и волк сунулся любопытным носом прямо в чужие смущение, беспокойство, удивление, чувство падения и приземления на все четыре лапы, и Тим в суетливом испуге дёрнул его обратно сразу же, не позволяя в это углубиться. Юноша поднял на него взгляд.       — Прости, — пробормотал Тим, — я не до конца умею ещё…       — Не стоит, — мальчишка вцепился в шубу, путаясь в мехе пальцами, всё не разводя бровей; смутное беспокойство его считывалось и без волка. — Тимоти.       Сердце снова грохнуло где-то у горла.       — Да?       — Ты всё ещё не вернул этот плащ.       Тим вытаращил на него глаза; стук сердца отдавался в собственных ушах. Он сглотнул.       — Пожалуй. Наверное, раз уж столько времени прошло, теперь он мой?       Юноша на полшага двинулся к нему так плавно, что Тим и не заметил этого, пока чужая ладонь не скользнула по краю плаща, и он позволил это; не-колдун провёл пальцами по ткани, где когда-то были золотом вышитые узоры, словно знал, и с изнанки выцепил оставшийся огрызок золотой нити, и поднял на него взгляд.       Сердце остановилось на мгновение.       Он знал. Возможно, с самого начала; про плащ он напоминал неоднократно, и Тим на секунду почувствовал, словно промахнулся мимо ступеньки, ногой угодил в яму на тропе. Он задержал дыхание, не зная, что сказать, и волк его неуверенно поджался, тоже не зная, что делать. Зрачки юноши снова бликнули, не Луной только, а печным огнём, и он развернулся с этой нитью к нему, и пламя её поглотило.       — Наверное, да, — сказал он, и Тим не сразу сообразил, к чему; только когда отшельник повернулся к нему снова, он опомнился, сжал собственную ладонь за спиной крепче; юноша смотрел на него безотрывно. — Но, — медленно сказал он, скользнув взглядом по плечам, и снова глаза на него поднимая, — тебе все равно стоит прятать его лучше. На всякий случай.       Тим сглотнул, и отпустил сцепленные руки. Наклонил голову в согласии и благодарности и опомнился; юноша чуть заметно улыбнулся этому, и от изгиба его губ почему-то отпустило. Он выпрямился, неловко поведя плечами, пытаясь заставить себя скривиться; прежде чем у него получилось это, отшельник от него отступил на те же полшага, и у Тима от осознания, как близко он стоял, почему-то снова грохнуло сердце.       — Я никого не отравлял последние два месяца, — сказал юноша, отворачиваясь к столу, и его трепет окатил волка с головой, — и я хотел бы, чтобы у меня не было причин и дальше.       Дыхание снова перехватило; Тим услышал собственное сердце в ушах, пока оно застряло в горле, и глубокое чувство благодарности затопило грудную клетку, и чёртов короткий смех вырвался, прежде чем он успел его осознать.       — Не будет, — пообещал он, и непонятная лёгкость почти подняла его к потолку; он завис, глядя, как смуглые ладони собирают со стола не-колдовской скарб, и добавил мягко, больше для себя: — Не такой уж ты и волкодав?       — Ты скажи мне об этом.       — Ну, на твоих плечах волчья шуба. Просто уточняю, — засмеялся он, когда юноша с нарочно пустой гримасой к нему обернулся, — без претензий.       — Ты мне её дал.       — Это все ещё многое о тебе говорит.       Юноша замер на мгновение, и ответил едва слышно: «Пожалуй», снова от него отворачиваясь. Его смутное беспокойство вернулось, и волк замаячил об этом, но Тим снова его одёрнул; он присоединился к уборке, и тишина повисла между ними, как мост, как нить, как звук открывающегося капкана.       — Дэмиен.       — Что?       — Моё имя.       Тим обернулся к юноше, но тот не смотрел на него; не отрывая взгляда от стола, он крутил в пальцах какую-то склянку. И без волка Тим чувствовал, как от отшельника исходят волны беспокойства, смущения; он понял, что улыбается.       — Чем я его заслужил?       Юноша не ответил. Он опустил бутыль, выбил пальцами по ней ритм, всё ещё хмурый, растерянный; они помолчали оба, прежде чем Дэмиен сказал:       — Доставай шиповник. Я научу тебя готовить отвар.