В волчьей шкуре

      Чем настырнее этот край завоёвывала осень и чаще шли дожди, тем больше времени оборотень проводил около его дома.       Это было простым наблюдением, ни к чему, в общем-то, не обязывающим, да и отношения между ними несколько смягчились, и речи текли более дружелюбные, чем раньше, но… Дэмиен слепцом не был. Глухим, безразличным — тоже.       У оборотня не было дома. Он бывал на грани простуды за эти месяцы столько раз, сколько ночующий в самой жалкой лачуге человек — за всю свою жизнь. Его голос то и дело сбивался на хриплый скрип, прерывающиеся нотки, как бы он ни улыбался и ни делал вид, что в порядке. Как бы ни старался показать, что в теле волка ему привольно и уютно — Дэмиен слепцом не был.       От подступающего мороза не спасали ни шуба, ни лес; плотно стоящие стволы пропускали ветер и дожди, крона же над головой прохудилась уже давно. Оборотень приходил к нему вымокший, и не важно, в каком теле он был, и хриплый. И продолжал делать вид, что все хорошо. Что не зима с каждым своим шагом всё сильнее дышит им в затылок.       Помогать продолжал. Таскал лечебные травы охапками, собирал шиповник. Улыбался мягко и язвительно морщился, когда юноша называл его мокрым псом.       И каждый вечер уходил. Всякий раз вместо его спины и шубы Дэмиен видел: скачущий на трех лапах раненый волк. Заяц на пороге, корзина; острый, царский почти кинжал.       Оборотень к нему тянулся, но ни о чём не просил, хотя нуждался не меньше прочих к нему ходящих; и чем холоднее ночи становились, тем больше юноша убеждался — полуволку от него и правда кроме компании ничего было не нужно.       Он назвал бы это гордыней, но свою собственную он давно затолкал себе в глотку; вся гордость Тимоти же осталась только в его плаще.       И чужое поведение это — смирение? — ужасно Дэмиена раздражало.       Он топил печь крепче, жарче, держал всегда под рукой отвары и ненароком добавлял самые горькие в чужой стакан, когда оборотень просил воды; он находил ему работу, стараясь удержать в тепле дома, трижды уже штопал дряхлую тунику, когда сморённый полуволк сворачивался на лавке и на Дэмиена у своего бока не реагировал.       Туника была не с его плеча. Ткань самая простая, грубая — даже не выбеленное полотно, заношенная до дыр, слишком широкая для него. Глядя на чужой плащ Дэмиен иногда думал, какому бедняку повезло перебраться в шёлковые ткани?       Впрочем, шёлк не грел — но за него хорошо платили.       Дом, во всяком случае, хоть самый крохотный, самый жалкий, за крепкую одёжку можно было построить; разжиться печью, кое-каким скарбом.       Пережить зиму.       Нож все грел ему бедро, узором своим въедаясь в кожу: сколько ещё могло быть совпадений?       Оборотень не замечал его тревожных мыслей. Впрягался в дела, вплетался в каждый его день нитью, кусочком мозаики, вместе с Солнцем приходя и уходя.       Если бы не его шуба, тёплым весом падающая на плечи Дэмиена каждый день, он подумал бы, что Тимоти ему чудится.       Тот совсем свыкся: пропускал мимо его оскалы и скалился — шуточно только, игриво — сам, когда находил тому повод; шутил всё, почему это волку и нельзя волчьи ягоды.       К дверям принёс как-то веник аконита.       В шубу кутал, хотя и сам вечно ходил холодный; ехидно взмахивал плащом, исчезая за дверью. Колдуном дразнил, волком сворачивался у огня и укладывал свою морду ему на колени.       Смеялся, голову запрокидывая, над его, Дэмиена, неумелыми шутками. Плечи разводил, стоило сказать, что из-под его рук вышел приличный отвар. Таскался за ним в город и ждал у кромки леса возвращения.       Больных детей утешал своим мирным пёсьим видом — а с ними Дэмиену всегда было непросто — мокрым холодным носом своим их тыкал, скулил, падал шуточно, когда мелочь с весёлыми визгами его отпихивала.       Рычал на несговорчивых и мерзких. Вместе с ним до города провожал немощных.       И ничего, ничего не просил.       И, однажды, когда утром оборотень снова оказался у его дома, в очередной раз возясь с дровами и забивая ими Дэмиену поленницу до отказа, юноша решил, что с него хватит. Он убрал отвары поглубже в шкаф, спрятал иголку с ниткой подальше от неосторожных пальцев; когда оборотень сунул нос в дверь с хриплым вопросом, нужна ли помощь дома, ткнул на горящий в печи огонь и сунул в руки книгу, довольно грубое отвешивая: «Не мешайся под ногами».       Полуволк привык к его взрывам; он послушно свернулся на скамье, самый безопасный принимая вид, и затих. Видимо, подумал, что кто-то из больных успел испортить ему настроение или не задался отвар; вместо волчьей паники Дэмиен ощутил лишь сочувственное волнение, и то, что его зубы больше не были для оборотня угрозой, почему-то грело.       Он носился весь день с травами, с нервным зудом в пальцах, со странным чувством, перехватывающим горло. Тревожное подзуживание и откликающийся на это треск печного огня почти заставили его сорваться на пришедшего за лекарствами человека, и только вид расслабленно греющегося у огня оборотня помешал ему это сделать.       Раздражение затапливало его, не давая места непонятному беспокойству, и это был старый, как мир, способ его реагирования; он знал, что поступал правильно, знал, что это будет лучший выход для них обоих, и все-таки боялся, и в кои-то веки не за себя.       И этот непонятный страх его тоже ужасно раздражал.       И, когда Солнце почти закатилось за верхушки деревьев, а оборотень отложил книгу и встал, чтобы уйти, Дэмиен не позволил ему этого сделать. Он остановил его у двери, втолкнул в дом глубже. Сердце колотилось где-то под горлом.       — Ты, — рыкнул он, и теперь, наконец, ощутил вспышку чужого беспокойства, — остаёшься.       — Что?       — С меня хватит тебя лечить каждый день, — юноша толкнул его дальше. Тимоти смешно споткнулся о собственную ногу, вваливаясь обратно, защитно выставляя вперёд ладони и опуская одновременно плечи. — Ты остаёшься.       Дэмиен обогнул его, чувствуя, как ошалелый взгляд касается его меж лопаток, вывалил на скамейку с трудом свёрнутый тюфяк.       — Дэмиен, — пробормотал оборотень, — что? Зачем?       Юноша проигнорировал то, как от собственного имени у него перехватило на секунду дыхание.       — Я устал, — сбивчиво выдал он, с собственной постели поднимая сеном набитую подушку, — переводить на тебя травы, как будто нет других больных. Штопать тряпки. Таскать вечно дрова.       Оборотень сделал к нему шаг; он смотрел на него таким растерянным взглядом, что от этого сосало под ложечкой.       — Тебе не обязательно, — тихо сказал он; голос его невольно стал выше. — Я справлюсь сам. Все в порядке, Дэмиен.       Юноша бросил подушку на лавку; протестующий скрип разрезал повисшую на мгновение тишину.       Ничего в порядке не было. Ни он сам, ни дом его с момента появления оборотня больше не были в порядке.       Сердце колотилось, как сумасшедшее, пока он приводил лежак в порядок, пока закидывал поленья в пышно горящий огонь. Оборотень подошёл ещё чуть ближе.       — Дэмиен, — тихо позвал он снова, и от безобидности его голоса, старой собственной глупости, защипало в носу. — Все в порядке. Я уйду, если надоедаю. Ты не обязан все это делать для меня.       Он развернулся стремительно, ткнул его в грудь, в чужих глазах замечая своё рассерженное отражение. От оборотня пахло лесом, ветром, сладковатым — гниющим — деревом.       Холодом.       Ознобом.       — Волкодав я? Оборотня взял в оборот?       Полуволк вздрогнул. Душащая их взаимная тревога немного ослабла.       — Фамильяром своим сделал?       Он почувствовал чужое смутное веселье; беспокойство растаяло на лице Тимоти. Разгладилась между бровей несчастная морщинка.       — В прошлый раз тебе не очень понравилась такая характеристика.       Юноша толкнул оборотня от себя, снова, вновь устремляясь к собственной постели, и старший нежно перехватил его за запястье.       — Больше не нужно, — тепло сказал он, — у меня есть шуба и не-мой плащ. Спасибо, Дэмиен.       Оборотень с такой нежностью смотрел на него, что у Дэмиена снова сбилось дыхание, свернулись клубком кишки; он не помнил, когда хоть толика такого тепла перепадала ему в последний раз.       Он хотел было отвесить язвительную шутку про золотом когда-то расшитую тряпку, но не успел; оборотень перехватил его за ладонь, прижал её к губам.       — Спасибо, — пробормотал он в кожу. И отпустил. И отступил к своему лежаку, разостланной на лавке постели, стянул с плеч шубу и разулся.       Глядя, как он устраивается на ночь, Дэмиен пообещал себе: больше никогда.       На следующий день он снова не дал ему уйти, толчками отгоняя от двери. И на следующий день тоже. И потом.       И оборотень перестал собираться, когда наступал закат; он сопел ночами, звуком своего дыхания Дэмиена убаюкивая, первым предупреждал его, если ночной посетитель подходил к их дому.       Шерстью своей сорил по углам, ненароком утеплял линькой тюфяки.       И шутил что он, вообще-то, надеялся хотя бы на будку.