В волчьей шкуре

      Они обжились быстрее, чем Дэмиен мог представить.       Они просыпались вместе, вместе укладывались спать. Вместе ходили в лес; в одиночку Дэмиен только оставался в городке на заработках, да Тимоти охотился, когда юноша занимался травами в доме.       Судя по тому, что у них какими-то неведомыми путями появились тёплые плащи и обувь, а у Дэмиена — новые ступка с пестиком и перчатки, охотился Тимоти не только для пропитания.       Впрочем, тёплая шкура на постели тоже появилась явно с его лапы.       А ещё появились книги.       Зная, сколько они стоили и как редки были, Дэмиен каждый раз, когда смотрел на них и касался, чувствовал у горла ком; он нечасто мог их себе позволить.       У него стояло несколько — зачитанных, выученных наизусть фолиантов, за которые он отдал целое состояние, да ворох свитков. Пару книг он купил даже не зная языка, на котором они были написаны, понимая, что успеет изучить любое наречие к тому времени, когда появятся новые — и если появятся.       Тимоти принес уже две, небо знает какими путями и сколько на них потратив.       Они не упоминали об этом, но вряд ли даже хоть сколько-то зажиточный крестьянин потратился бы на книги, и тем более смог бы их прочесть; оборотень же нещадно жёг свечи, засиживаясь за ними до поздней ночи.       А однажды Дэмиен заметил в его руках книгу на языке, который так и не выучил. К его чести — у него не было времени заниматься языками, когда он едва успевал обеспечивать себя и помогать больным; он каждый раз напоминал себе найти учителей или, на худой конец, ветром занесённого путешественника или торговца, которые смогли бы эту книгу перевести.       Тимоти же, кажется, читал её свободно. Он устроился у очага, полулёжа развалившись во всей своей красе; шуба давно уже не была обязательным весом на его плечах внутри дома, и ничто не скрывало того, как медленно мужчина дышал, весь сосредоточенный на страницах. Он держал их одной рукой, у другой закусив фаланги пальцев; зрачки метались от строчки к строчке с такой скоростью, с какой Дэмиен не читал до сих пор на местном: всё спотыкался на том, что начинал слева.       Он и не заметил, что загляделся. Стоял у стола, таращась на полуволка, пока сердце колотилось, собой заглушая трещащий в печи огонь.       Он был… домашним. Уютным. Повесившим плащ у двери, снявшим волчью шкуру. Расслабленным, словно не было всех этих леденящих осенних ночей и болезненных обращений. Согревшимся до кончиков пальцев.       Открытым. Доверчивым.       Он почувствовал зов смутно, словно в паутине их дома кто-то потянул за нить; Тимоти осоловело моргнул и вздёрнул от книги затуманенный взгляд.       — Дэмиен? — позвал он, промаргиваясь. — Всё в порядке? Что-то нужно?       «Нет,» — с горечью ответил Дэмиен про себя; проклял волчье чутьё, виноватую его готовность отрабатывать кров. Он не знал, как объяснить — он не ждал и не хотел, чтобы оборотень считал себя должным за его собственное решение, каким бы оно ни было; чтобы вскакивал по первому зову, отвлекался от заслуженного отдыха. Сказал вместо этого только:       — Ты читаешь.       Тимоти непонятливо на него моргнул; прикрыл книгу и сел, скидывая расслабленную позу.       — Хочешь тоже? Я уступлю.       Юноша качнул головой. Ком не вовремя закрыл ему возможность говорить; застарелый стыд — здесь ты слаб, здесь ты глуп, здесь ты провалился — под шкуру залез шилом. Он нахмурился, подбирая слова, пока мужчина с лёгкой тревогой на него смотрел.       — Язык, — сказал, наконец, Дэмиен, переведя взгляд на обложку. Тимоти посмотрел на неё тоже, и лицо его прояснилось — на мгновение — и смущение его заполонило.       — Да, — откликнулся он, отводя глаза. Паутина натянулась; волк — Тимоти — забеспокоился, отступил, и в паутине засверкали картинки: золотой огрызок нити, филигранный кинжал, богатая комната, ужасающий звук шагов, толпа и беснующийся за спиной огонь.       В чужом диалоге с зверем Дэмиен никогда и не думал стать наблюдателем, и не знал, как сказать: мне не важно, кем ты был.       Но добавил в эту круговерть: шёлковая туника взамен на льняную, ботинки крепкие, прямая спина; широкие плечи и выдержка не крестьянская, безупречные манеры за столом. Тимоти перевёл на него взгляд.       Дэмиен добавил: глупая манера лобызать руки.       И мужчина засмеялся.       — Это волчье.       — Собачье.       — С тобой нет разницы.       И Дэмиен… смутился. Снова взволнованно скрутило в клубок кишки, окатило теплом, словно Тимоти укрыл его своей шубой. Он сбросил это наваждение, боясь, что паутина протянулась и от него.       — Я знаю несколько, — сказал он и на оторопелый взгляд дополнил: — языков. Этот нет.       — Неудивительно, — ответил оборотень, — я не представляю, как эта книга сюда попала — слишком далеко, да ещё и, — он повёл плечом, — город маленький. Такое обычно скупают в столице.       — До столицы далеко.       — Да, — эхом отозвался Тимоти, — далеко.       Молчание протянулось между ними, как ещё одна нить; они оба понимали, что за ней пряталось. Парень стряхнул наваждение первым.       — Если хочешь, — сказал он, ладонью проводя по хрупким страницам, — я мог бы перевести её для тебя.       — Это большой труд.       — Не больший, чем смирение с волком.       С чьей стороны, подумал Дэмиен: для него «смирение» было неправильным словом. Привыкание, может. Может, соседство.       Довольство.       Он не решился дать этому и голос, и слушателя; пока он мешкал, Тимоти поднялся.       — Одолжишь мне перо? — попросил он, перешагивая через лавку. Смущённое стеснение с него спало, как спадало волчье обличье, как каждый раз, когда он чувствовал себя нужным, рассеивалась тревога и он снова начинал отрабатывать свой кров. Решение Дэмиена.       Всё-таки, наверное, смирение.       О чём они ещё не говорили: Дэмиен тоже умел читать. Тимоти закрыл на это глаза, как он — на его промахи, на огрызки золотых ниток в его плаще; писать он тоже умел замечательно. Юноша иногда ловил чужой любопытный нос в своих записях и рецептах, как в редких книгах, и, хоть оборотень почти ничего не мыслил в травничестве, он не мог не задаться вопросом: где и когда столь юный отшельник этому научился?       Писать, естественно. Не лечить. Но он не спрашивал — и Дэмиен молчал.       И смотрел.       Тимоти включился в своё решение с таким же упорством, с каким колол ему недавно дрова на заднем дворе, с каким провожал до города. Дэмиен находил теперь листы с записями всюду: на скамье, служившей Тимоти постелью, на своём столе, в шкафах с лекарствами, между книг, на окнах и полу; нумерация на них не давала сбиться, потеряться, но напоминание о чужом труде не покидало его зрения ни на день.       Холода подступали, дел же снаружи оставалось всё меньше: полуволк почти целыми днями сидел с чернилами и безостановочно писал.       Почерк у него был скачущий, но Дэмиен видел, как он старательно выводил каждую букву на первых страницах, и надеялся, что хотя бы это пройдёт; стопка записей росла, а аккуратность никуда не уходила.       В своих собственных записях Тимоти был ужасен — иногда он сам не мог разобрать, что написал — и Дэмиен предпочёл бы это его чрезмерной старательности.       Он занялся в ответ свечами, пополнением запасов чернил и перьев, сшиванием листов; тем, что напоминал погрузившемуся в перевод оборотню пить и спать.       И всё-таки от растущей, полупереведённой книги щипало в носу.       Ромашка грела собственные пальцы, слипала ресницы. Сердце грохнуло в своей клетке, стоило подойти ближе, поправить свечу. Тимоти промычал ему что-то невразумительно-приветственное.       — Это всё ещё не отрава.       Мужчина оторвал от писанины мутный взгляд, моргнул осоловело, глядя на чашку у своего лица. Капля с кончика его пера вот-вот грозилась испортить его получасовой труд.       В чужой взъерошенности почему-то хотелось спрятаться, как в шубе.       — О, — произнёс Тимоти, оттаивая. Глянул на свечи, в окно — темнота давно стала частью их рабочего дня — и усмехнулся, на него задирая глаза. — Из твоих рук хоть яд.       И приник к костяшкам щекой, уголком губ. И вытащил бережно чашку из дрогнувших ладоней.       — Спасибо, — пробормотал он, пряча в ней нос. Дэмиен почувствовал, как становится нечем дышать.       — Собачье, — выдавил он из себя, глядя, как чужие ресницы веером укладываются на щёки, как движется в такт глоткам кадык. Мужчина едва слышно усмехнулся.       — Не только, — ответил он и улыбнулся игриво, и безопасное молчание вновь повисло между ними.       От чужого прямого взгляда снова становилось невыносимо, как в первый день — и снова чувство падения, но другое: тёплое. Первое. Новый какой-то, раннее непройденный урок.       Не своя и не чужая ошибка. Вновь под кожей — но щекотка, не укол.       Дэмиен отвёл глаза. Аккуратная пропись, всё ещё балансирующая на кончике пера капля.       — Ты мог бы просто прочитать это мне, — пробормотал юноша на грани слышимости. Без стакана в ладонях ему нечем было их занять; он вынул из чужой хватки перо, стряхнул чернила мимо листа — жар чужой кожи почти на секунду коснулся его. Тимоти вцепился освободившейся рукой в свой чай.       — Мог бы, — согласился он, окидывая взглядом свой многодневный труд. Силами Дэмиена высохшие страницы подшивались к общей стопке, и она росла, тяжелела, становилась все значимее. — Но это было бы… временно. Разово. На одну зиму.       У Дэмиена перехватило дыхание.       Ему послышались в голосе горечь, приговор; словно зима закончится, а вместе с ней закончится и их своеобразная дружба. Он с трудом вдохнул.       — Тогда весной я попросил бы прочитать мне это снова, — сказал он тихо; сердце колотилось в горле. — И летом тоже. И потом, пока я не запомню.       Тим ощутимо сглотнул.       — Это много повторений, — сказал он, и то, каким задушенным его голос был, все юноше сказало.       — Годовой цикл вечен.       — Конечен.       — В своей жизни ты не увидишь его края.       Тимоти поднял на него взгляд. Дэмиен стиснул перо в пальцах крепче. Надежда в чужих зрачках его убивала: он надеялся, что всё было понятно с самого начала.       — Это не твоя плата за прибывание здесь, — прошептал Дэмиен. — Я уже говорил тебе. Мне ничего от тебя не нужно.       — Это я тебе говорил.       — Тогда вспомни, что ещё ты сказал.       Нить натянулась; Дэмиен увидел смутные картинки, мелькающие воспоминания: яркий костюм под траурным почти плащом, остро пахнущие жжёным факела, порог дома поздним вечером. Он дал Тимоти время и, когда паутина замолчала, добавил:       — Ты и волк — одно и то же.       — Я знаю, — прошептал оборотень. Он опустил чашку, отодвинул рукопись; Дэмиен заставил себя звучать ехидно, хоть и слышал в своём дрожащем голосе фальшь:       — Ты сам сделался моим фамильяром. Не отвертишься теперь.       И оборотень тихо засмеялся. Его облегчение взошедшим Солнцем расползлось по нитям.       — Ты же не колдун?       — Мне это не мешает. А тебе не поможет.       Мужчина засмеялся громче, засветился ярче; он вытащил сломанное перо у Дэмиена из пальцев, и тепло его кожи задержалось на ладони юноши на несколько секунд.       — Но и не человек.       От чужого улыбающегося взгляда почему-то потели руки.       — По большей части — нет.       Тимоти понятливо замычал; он закрутил перо между пальцев, и оно задело его, Дэмиена, костяшки; юноша не вовремя вспомнил, как оборотень прижался к ним щекой.       — Ты и огонь, — медленно сказал мужчина, — тоже — одно и то же?       У Дэмиена в который раз за день замерло сердце. Перед глазами встал украшенный резьбой подаренный кинжал.       — Да.       И он подумал вдруг: Тимоти дал ему, чем защититься, когда стал ошиваться рядом, и с его стороны правильно было бы сделать ответный жест, дать гарантию безопасности — теперь, когда, он надеялся, они всё прояснили.       Он хотел бы этого. Он знал, как.       От прошлой жизни у него сохранились только гордость, яд и материнские ножницы, как у Тимоти — плащ, страх своего волка и кинжал; он и последнее-то ему отдал.       Ножницы были там же, где он спрятал их подальше от себя, едва устроился; спустя столько лет он и забыл уже, что мать украсила их фазами Луны.       Возвращаясь к взволнованному Тимоти он усмехнулся сам себе: совпадения.       — Ты дал мне нож, — сказал юноша твёрдо, хоть от волнения все слова на секунду вылетели из его головы; оборотень вытянулся к нему, непонимание и беспокойство сквозили сквозь него беспрепятственно, — а я тогда слишком хотел от тебя отделаться для соблюдения традиции, но… — Дэмиен протянул ему монету: металл слабо блеснул в свете свечей, — за кинжал. Чтобы его острие не рассекло наши отношения.       Тимоти послушно принял золотой; искреннее удивление в его глазах быстро сменилось чем-то похожим на нежность.       — Я не знал этой традиции.       — Я тоже, — ответил юноша, — раньше. Это местное.       Мужчина улыбнулся мягко, и снова в паутине между ними, в доме, прошла вязь — не картинок только, — ощущений, которые Дэмиен не успел распознать; оборотень поднял на него взгляд.       Сердце взволнованно заколотилось, когда юноша протянул ему ножницы, пальцем к ним прижав ещё одну монетку. Тимоти принял их, и Дэмиен сделал вид, что не заметил, как у него дрожали руки.       — Судя по всему, — сдавленно произнёс он спустя пару мгновений разглядывания вещей, — я должен заплатить за них золотым?       — Это было бы приемлемо.       Тимоти хрипло рассмеялся, возвращая ему монету; он втиснул её в ладонь и сжал; Дэмиен почувствовал чужой бешено бьющийся пульс.       — Спасибо, Дэмиен, — прошептал оборотень, снова прижимаясь к его костяшкам, — за доверие.       Юноша на секунду потерял голос. Дышать было тяжело.       — Это я должен тебя благодарить.       — Я живу в твоём доме. Поверь, — засмеялся Тимоти, — всё-таки я.       Дэмиен усмехнулся тоже, и внезапное облегчение окатило его с головой; всё ещё было жарко и тяжело дышать, и колени были ватными — и он не мог сказать, от волнения или радости — но он словно — наконец — перестал мёрзнуть. Словно, даже со спёртой грудью, лёгкие стали больше.       Он сел рядом, позволяя себе этот порыв, и уронил голову на чужое плечо; у Тимоти отчётливо на мгновение замерло сердце.       — Ты вечно мне свою морду на колени кладёшь, — прошептал юноша, — моя очередь.       Чужая ладонь осторожно легла Дэмиену между лопаток.       — Колени ниже, — поддразнил оборотень. Дэмиен легонько пихнул его локтем.       — Заслужи это.       Тимоти прижал его крепче; улыбка сквозила в его словах, когда он спросил:       — Как я могу это сделать?       И, прежде чем ответить, юноша подумал о переполненной поленнице, наполовину написанном переводе, готовом в любой момент помочь полуволке.       — Не нужно, — шепнул он, — просто дай мне время.